𝐚𝐧𝐝 𝐭𝐡𝐞 𝐬𝐭𝐚𝐫𝐬 𝐚𝐫𝐞 𝐝𝐲𝐢𝐧𝐠

[Аκᴛ 1]: <нᥱ х᧐дᥙ жᥱ ᴛы ᥰ᧐ ᧐ᥴκ᧐᧘κᥲʍ ᴦρёɜ κρ᧐ʙᥲʙых>

Чавк. Чавк. Чавк. Чавк. — «Хён, всё… всё будет хорошо?» — в глазах мальчика мольба отчаянная. Он почему-то Джея к себе так крепко прижимает. И что-то о своих маме и папе бормочет. — «Да,» — под кроватью едва хватает места. Душно. Тесно. И так темно. — «только не двигайся и молчи. Ясно?» Слова вырываются изо рта очередью автоматной. Джею ничего не ясно. Это не он, не его слова. Но им сказаны. Только что. Не получается ни рукой, ни ногой двинуть. Будто над телом контроль потерял. Осознание ситуации накрывает медленно. Капля За Каплей. Кто этот мальчишка? Почему Джей и этот незнакомый ему ребёнок… Почему они прячутся под кроватью? От чего? И почему… Чавк. Чавк. Чавк. Чавк. Этот звук. Что повторяется и повторяется, в фоновый шум превращаясь. Джей не обращал на него внимания. Пока память не подкинула один образ. Откуда-то из глубин подсознания. Осознание. Осоз… На… Ние… Джей знал. Почему-то Джей знал, что рядом, совсем рядом. В комнате соседней. В мальчишки этого родителей спальне. Чавк. Чавк. Чавк. Громче всего. Пшшшшш Пшшшшшшшшшшш Пшшшшшшшшшшшшшшш Пшш. Шшш… Шш

|… продолжает

распространяться. Везде

хаос и паника. Власти просят

нас сохранять с

покой

ствие и… пшшшшшшшш… Эвакуация совсем не… пшшшш… жертв всё

боль

ше и бол…

пш|

— «Эти люди такие страшные, хён,» — в комнате только Джей и мальчишка. Комната эта не та. Совсем иная. Другая. Крохотная. Едва ли не кладовая. Без окон. В трещинах, пыли и… в ней так холодно. Так холодно. Мальчишка дрожит же от холода, да? — «Я боюсь,» — мальчик щеки трёт. Щеки красные. Как яблоки. — «Почему мы с этими дядями? Почему мы не с мамой и папой? Хён, почему мы…» Спелые яблоки. На вкус они так сладки. А собирать их вместе с братишкой в бабушки саду… летом… летние каникулы, да, именно тогда… собирать с братишкой младшим яблоки краснощекие так… весело… Джей почему-то дрожит. И мысли мутные какие-то. Странные. Будто и не его. Он смотрит мальчику в глаза. А там бездны океан, на дне которого отчаяния, надежды, веры и боли песнь сирены воют. «мамы и папы больше нет» — не произносит, но мысль эта горькая сознание Джея пронзает. И застревает, как стрелы наконечник, на языка кончике. — «Если бы не они, нас бы уже давно не было, понимаешь?» — слова обжигают Джея. Стучат плёнкой записанной между губ. — «У них есть оружие, еда и связь с лагером выживших. Нам жутко повезло, что сосед нас узнал и спас. Поэтому… Просто потерпи ещё немножко, хорошо? Осталось лишь добраться с этими людьми к лагерю и…» И глаза мальчика засверкали так ярко, звездопада россыпью в небе засверкали они. Звёзды всегда ведь умирают т а к — вспышкой красоты мгновенной, красоты болезненно-трагичной. С замедления эффектом. Джей почему-то звездопады ненавидит. Смерть звёзд его печалит. И разговор этот тоже. И комната. И неизвестные ему люди. И мальчик. Мальчик уже не незнакомец. Но кто? Кто же мальчик этот, а, Джей? — «И найдём маму с папой?» Джей рот свой лживый руками закрыть хочет. — «И найдём маму с папой,» — не получается. Снова и опять. Опять и снова. В р ё т. Пшшшшш Пшшшшшшшшшшш Пшшшшшшшшшшшшшшш Пшш. Шшш… Шш

|… заражённые…

убежи

ща… свет и вода ещё… военные соби

раю

тся… оставайтесь в без

опасных

местах и… лагеря

всё чаще… мы думаем… Вера… не

умрём…

пш|

Мальчик неуверенно за соседа ладонь держится. Джей мужчину этого впервые в и д и т, но почему-то знает. Знает, что в шутках тот плох, что по выходным с мальчишки отцом всегда рыбачил, что против брака, что учителем работал языка английского. Что сосед есть сосед. Внутри Джея что-то на части разрывается, когда мужчина мальчика к нему не подпускает. Они стоят в двери проёме. С жалостью смотрит на него сосед. А мальчишка… — «Хён, это же враньё, правда ведь? Ты самый быстрый и самый сильный,» — плачет. — «Тебя не могли укусить! Хён не заражён, Хён не может быть…» Сосед тянет мальчика к себе ближе. Джей только сейчас и замечает, что руки его и ноги крепко верёвками связаны. А левая икра жжёт адски. Адски больно. Адски безнадёжно. — «Спасибо вам,» — кровавым плевком. Это, Джей понимает, агонии поцелуй с привкусом горечи мерзкой. — «пожалуйста, берегите моего брата, я…» «хочу, чтобы он был счастлив» «чтобы жил» «чтобы жил в мирное время» «чтобы мама и папа были живы и рядом» «чтобы смерть моя не была так медленна и убога» «как же хочется попробовать ещё хоть раз те бабушкины яблоки» «как же» «хочется» «не» «умирать» Джей своих мыслей не понимает. И ностальгию эту, и сердца муки, и палитру боли, и отчаяния глоток. Столько сожаления, что и утопиться можно. В нем. — «Берегите его,» — слова живут сами по себе. На свободу рвутся. Рвутся. Рвутся. — «берегите…» А мальчишке Джей не скажет ни слова. Закроет глаза после того, как сосед с печалью во взгляде кивнет. Закроет глаза и затылком к стене ледяной прижмется. Джей знает, что они (но не он) дом этот сегодня покинут. Что остановка последняя перед лагерем это. Что мальчик в безопасности скоро будет. Что… — «Хён!» — Джей ощущает, как тьма сознание его поглощает. Как боль всё ярче и ярче. — «Хён остаётся хёном, чтобы ни случилось. Правда ведь? Хён, правда ведь?» Джей так и не ответит. Сосед же напоследок на пол нож и пистолет положит. Он, само милосердие, в Джея сторону ботинком оружие пнет. Будто и насмешка. «сам выбирай свой путь, паренёк» А будто и нет. Ведь правда — сам. Сам выбирай путь, Джей, сам. Когда дверь закрывается, пряча мальчишки плачущего и соседа-спасителя лица, для Джея ещё одна истина открывается. не было у Джея ни братишки младшего, ни мамы и папы, ни бабушки, и яблок её румянощеких никогда он не пробовал. не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! не было! Или… были, Джей? Были? А если всё же пробовал? Откуда ж тогда Джею знать (?), что в пистолете, в пистолете том самом, что на полу с ножом рядом, в том самом, да, в том самом, патрон лишь один. Пшшшшш Пшшшшшшшшшшш Пшшшшшшшшшшшшшшш Пшш. Шшш… Шш

|… военные

не смогли…

начали за

меч

ать… убито… возможны другие виды… заметно развитие в… эти изменения не должны

нас

пугать, ведь… за людьми ум, так что в скором времени мы… хоть и

прошло пять лет,

но…

пш|

Чавк. Чавк. Чавк. Чавк. Этот звук Джея пробуждает. А разум всё ещё петляет в мыслей ярких и мутных петле. Она его горло так сжимает, так сжимает, так, что рад бы и задохнуться. Тело же легко. Легко и свободно. Впервые. Свободно в своём падении оно на… Осколки чёртовы. Осколки разорванной нити болезненно натягиваются вокруг Джея мозга, о чем-то забытом напоминая. Какой-то мальчик. Трупы. Трупы. Трупы. Какой-то сосед. Трупы. Трупы. Трупы. И яблоки? Яблоки??? Какие… яблоки??? Чавк. Чавк. Чавк. Ча… Тьма, Джей, откуда вокруг тебя одна лишь тьма? Она тебя, Джей, не пугает? Джей только сейчас замечает, что глаза его всё это время закрыты были. А во рту… а во рту… сладость кисло-горькая… Она так тяжело жуется, так тяжело глотается, но с каждым её кусочком внутри всё расцветает будто. Будто после сна дерьмового Джей наконец просыпается. И тело его. И мозг его. И глаза его… открываются. И осознает Джей, что источником. Чертового. Чавк. Чавк. Чавк. Всё это время. Был. Он. Сам. Ты сожрал человека, Джей. Ты его даже сейчас жрёшь, Джей. Как тебе вкус плоти себе подобного? Его мозг? Его сердце? Его кожа мягкая и сладкая? На языке растворяется будто. И понимание происходящего Джея капля за каплей убивает. Он медленно плоти кусок глотает, ладонями к собственному лицу прикасаясь. Это не он. Не он. Не он на части разрывается от боли в каждой мышце, потому что… Голод. Бесконечный. Тоскливый. Гротескный. Что Джея засасывает в водоворот жажды вечной. Жри или умри. Жри или умри. Жри или умри. Внутри что-то воет. Не те сирены, что погибли, наглотавшись одиночества ягод. И не разума крик. Это другого кого-то вопль. «Мой» «Мой собственный вопль» — осознание накрывает совсем не медленно. И Джей, черт возьми, осознавать не готов. Но должен. Он сломанный. И сердце его, и душа его, и кости его, и мышцы его. Весь он сломан. Джей голодом мерзким пропитан. В грезах мрачных и кровавых Джей есть Джей. Джей есть Джей. А что есть Джей? А Джей всего лишь… Блуждающий мертвец, что, съев мозг чей-то, пробудился. Громко сказано — пробудился. Джей смотрит на свое мёртвое гадкое тело и вспоминает, как это же тело крепко к себе мальчишку прижимало. Мальчишку. Кто это был? И был ли? «Я хочу рыдать» Мертвецы не плачут ведь. Мертвецы лишь мертвецы. В тишине Чавк Чавк Чавк они. «Я жалок» «И смертью болен тоже я» Джей руки от лица своего отрывает. И смотрит на труп рядом. Замечает в нем странное что-то. У него перчатки крови краснее, как у Джея. У него в пятнах зелёных и синих рубашка, как у Джея. У него ботинки цвета лужи, как у Джея. У него… Как у Джея? А Джей разве Джей тогда? — Кхто йа? — Джей ощущает только голод. Но есть кое-что голода важнее. Вкус мозга трупа рядом память Джея до сих пор согревает. Напоминает, что в лабиринте воспоминаний он всего лишь чужих заплутал. Мозга, кстати, гнилого тоже. Мозга того, что так и не выстрелил. Ведь Джей всё же иной. Джей от мертвых, таких же, как и он, отличается. Себе подобных он жрёт. Жрёт, своей природе сопротивляясь даже т а к. Джей ведь когда-то кем-то был. А сейчас? А сейчас он в отчаяния взрыве осколками жизни чужой, где мальчик, где сосед, где яблоки, где трупы, трупы и трупы, где смерть, смерть и смерть, на пол магазина падает. Совсем близко мертвец мертвый лежит, мозг чей Джей и сожрал. Рядом с друг другом они. Они одно и то же. Одно и то же яблоко испорченное, что в пятнах смерти по губам неживых растекается. А в мертвеца этого на икре левой след давний, след от зубов такого же, как и он, как и Джей. Хён остаётся хёном, чтобы ни случилось? Не остался. Джеем хён этот, что мертвец мертвый, сожран был. А в пистолете том самом, что на полу с ножом рядом был, в том самом, да, в том самом, лишь один до сих пор так патрон и остался. Хоть что-то все-таки да и о с т а л о с ь, да, Джей?