Charge

      В комнате достаточно тихо для того, чтобы различить краем уха телефонный звонок за стеной и веселый женский щебет со всеми ужимками и интонациями, выученными наизусть.       Девушка сейчас, вероятно, стоит лицом к окну, сложив одну руку на поясе, а второй приглаживает качающуюся от легких порывов ветра тюлевую занавеску; она говорит сквозь улыбку, склонив голову вперед, а телефон уже привычно поставлен на громкую связь, потому что она не любит занимать руки, а за наушниками придется лезть в сумочку, но так далеко и неохота. Через минуту она, должно быть, примется мерять шагами комнату и эмоционально рассекать воздух руками, временами забываясь и пренебрегая формальностями, так что слово «онни» временно исчезнет из ее лексикона. Она будет курить в форточку и жаловаться на едкий дым, а потом сделает один быстрый, но большой глоток белого вина из запотевшего бокала на высокой ножке.

***

— Намджун-хён, как думаешь, — Чимин поправляет галстук-бабочку и заправляет за ухо пару выбившихся из идеальной прически локонов, косит глаза, чтобы рассмотреть в отражении, как его шафер притих в кресле с журналом руках, и безнадежно вздыхает, — что такое любовь? — Так вот, какими вопросами люди задаются в канун свадьбы? Я-то думал, что ты такой мрачный потому что беспокоишься о том, что не успеешь забронировать отель для вашего медового отпуска, — он смеется, оторвав взгляд от глянцевых страниц. — Я серьёзно.       Общая обстановка напряженности момента нагло перебивает всю эту праздную канитель и атмосферу предстоящего торжества, до которого остается чуть меньше, чем пара дней. Намджун думает не долго, смеряет парня перед собой взглядом, весьма однозначным и дающим понять его заинтересованность в разговоре, но, оставаясь верным себе, впоследствии все равно возвращается к изучению статьи на тему того, как заменить тормозные колодки, не обращаясь в сервис. — Это ответственность, я полагаю, — не поднимая головы, кидает веско, потому что прекрасно знает, какую реакцию вызовет его железобетонная непоколебимость, ведь если Чимина потянуло на откровения, — а его потянуло, — лучше не давать ему позволять себе вольности вроде откровенного нытья о жизни. — А что, если я не готов взять ответственность? — Вопреки всем ожиданиям Чимин не меняется в лице ни на йоту, будто заранее знал ответ на свой вопрос, вот только Намджуну даже с софы, которая стоит в полуметре от зеркала, видно, как нервно дернулся его кадык на пару секунд под напором неконтролируемых эмоций, так и просящихся прорваться в голос. — Тогда тебе придется испытать боль, — старший жмет плечами, оставаясь все таким же отстранено-спокойным, и на этом разговор исчерпывает сам себя.       Не самая воодушевляющая, но вполне приемлемая и разумная плата за марафон длиною в несколько абсолютно пустых и безосновательно потерянных лет, целью которого, впрочем, среди всех возможных острых углов виде самокопания, рефлексии и алкоголизма, является простое, донельзя тривиальное и застиранное до сквозных проплешин желание убежать от себя самого. Настолько избито, заезжено и плоско, что сюжет развития событий банален и предсказуем, выверен годами, проверен и испробован ни одним десятком разбитых сердец еще до того, как Чимин успел купить свой свадебный костюм.       Бесцельные будние вечера в компании дешевого пива; по выходным — пицца из курьерской доставки и обязательная вылазка в парк или еще куда, чтобы просто не киснуть в четырех стенах; разговоры с родней о политике и спорте, в которых ты ни черта не смыслишь, но обязательно участвуешь с умным лицом, чтобы «держать марку»; скандалы на ровном месте, бойкоты, истерики, откровенное игнорирование проблем, стресс и непременное перекладывание вины друг на друга. Апогеем этого станет рождение ребенка, которое должно будет наладить их разваливающиеся отношения, но только разведет их по разным полюсам окончательно. Кан Юнха будет показательно собирать вещи в чемодан, объявив о том, что уезжает жить к маме, а Чимину придется ее останавливать, потому что не хочется выносить все эти глупости на обозрение родственников. Так будет продолжаться до тех пор, пока ему не надоест, и ей придется возвращаться самой. В какой-то момент круг просто замкнется, и либо тебе перегрызут глотку в вольере с дикими тварями в виде апатии и нервного срыва, либо ты добровольно позволишь всему живому, что в тебе еще каким-то чудом умудрилось остаться, начать медленно гнить.       Чимину правда хотелось бы ее полюбить. Юнха хорошая и очень заботливая, невероятно образована для своих не полных двадцати пяти, прекрасно готовит, сдержана, и она, вообще-то, идеально ему подходит, вот только... чувства к ней исключительно дружеские, никакого намека на симпатию или хотя бы романтический интерес. От ее прикосновений в груди ничего не ёкает, не переворачивается и не млеет, как бы Чимин ни старался убедить себя в том, что она станет ему прекрасной женой.       Они познакомились на дурацком приеме в середине августа, когда Намджун презентовал свою новую книгу. Чимин выцепил взглядом в толпе ее изящный силуэт в облегающем черном платье и сразу узнал дочку одного из крупнейших банкиров города. Идея подойти познакомиться изначально не несла в себе никакой корысти, но когда Чимин обнаружил в свой адрес не двусмысленный интерес, то просто не смог отказать себе в удовольствии пофлиртовать. К счастью, он был обладателем той внешности, которая без исключения придется по вкусу совершенно любой женщине, поэтому с наслаждением принимал симпатию всякий раз, когда представлялась возможность.       Через несколько месяцев он сделал ей предложение потому что ее отец был богат, а она не была ему противна настолько, чтобы страшиться мысли о кольце на пальце. Если говорить начистоту, то с ней было даже удобно и легко: потому что Юнха искренне верила в поздние возвращения «с работы», никогда не предъявляла претензий и была снисходительна и добродушна. Действительно, некрасиво, местами даже подло, но каждый, в конце концов, вертится так, как может. Когда ты простой, никому неизвестный художник с претензией на гениальность и без гроша в кармане, то выкручиваться приходится любыми способами.       На самом деле Чимин очень плохо себе представлял роль мужа и суть всех этих новых обязанностей, которые ему предстояло на себя взять. Если быть откровенным до конца, он в принципе слишком мало задумывался о том, что касается предстоящего брака, потому что все мысли вместо будущей жены занимал совершенно другой человек — ни разу не банкир, не имеющий никакого отношения ко всем этим томным снобам, относящимся к сливкам общества, но абсолютно точно необходимый до нехватки воздуха в легких. Простой доставщик воды Мин Юнги, который носил кепки, сдвинутые немного набок, а еще улыбался своей поразительно яркой улыбкой так, что у Чимина ноги подкашивались от этого зрелища каждый раз.       Их знакомство должно было обернуться не более, чем короткой интрижкой, вот только Чимин бессовестно влюбился, наплевав на всякие условности и предрассудки. Когда он обнаружил в себе эту чертовски сильную потребность в другом человеке, господин Кан пожимал ему руку и благословил для свадьбы со своей дочерью. Примерно здесь он вдруг совершенно неожиданно для себя самого обнаружил, что выбор дастся ему губительно сложно.       После помолвки они виделись дважды — всего дважды, быстро, торопливо и в офисе. Юнги не стал давать комментариев, но держался холодно и, кажется, сторонился любого физического взаимодействия. В последнюю встречу он сухо поздравил Чимина с предстоящей свадьбой, пожал ему руку, а после развернулся на пятках и тяжело зашагал к лифту уверенной походкой, опустив козырек кепки на глаза. Чимин смотрел ему в спину, и земля, казалось, под его ногами становилась вязкой и топкой, как болото.       Юнги обещал не звонить без повода и не писать по пустякам. Если учесть, что кроме общей постели и офиса господина Кан, в который Юнги привозил двадцатилитровые баклажки с водой, у них не было ни единой точки соприкосновения, то вывод напрашивался сам собой — под этой фразой понималось полное отсутствие каких-либо контактов. Чимин думал об этом всю прошедшую неделю, в течение которой терзался мыслями о правильности собственных решений и напивался до полусонного состояния. Он бесцельно пялился в список контактов, забитых в телефон, где среди прочих настойчиво цеплялось за взгляд простое «Доставщик Мин».       Чимин всеми правдами и неправдами уговаривает себя в том, что возможность заявить о себе премного выше призрачной надежды на отношения с тем, от которого внутри все переворачивается и замирает, а вселенная сужается до размеров комнаты пять на четыре, в которой Юнги обнимает его со спины и целует чуть влажными губами в затылок. Он говорит себе, что поступает неправильно, когда пишет Юнха длинный текст заикающимися строчками с кучей ошибок, и опрокидывает внутрь новую порцию чего-то высокоградусного. Он борется с мыслью о том, как отвратительно использовать любовь чистой и наивной девушки в своих отвратительных целях, а после неизбежно обнаруживает себя у знакомой до боли двери, сидящим на полу с практически пустой бутылкой скотча в руках.       Юнги находит его спустя несколько часов тупого бессвязного бормотания о том, что жизнь ужасна, что она не дает ни единого шанса на выбор, и о том, что лучше было бы, наверное, вообще никогда ни в кого не влюбляться, тогда и не было бы так омерзительно гадко прямо там, в самой чертовой глубине его души. Мин смотрит несколько ужасно долгих секунд, анализируя, с какой стороны лучше подойти, и холодно спрашивает, какого вообще черта Чимин забыл здесь в канун собственной свадьбы. — Я скучаю, — Пак вообще не тратит времени на размышления и выдает первое, что приходит в голову, а затем делает большой глоток алкоголя прямо из горла, чтобы после зайтись приступом кашля. — Тебе не стоило приходить, — Юнги старается выглядеть пуленепробиваемым и сохранять холодность, пока проворачивает в дверном замке ключ, игнорируя дрожь в пальцах, но, тем не менее, все равно искоса поглядывает на то, как Чимин прислонился боком к дверному откосу. — Ты мешаешь мне дверь открыть, — тянет устало, но на кончиках пальцев все равно — ток, и надрывные нотки в оттенках голоса сдерживать выходит с трудом. — А чё ты мне указываешь? — Чимин коротко смеется и корчится от раздражения, смешанного с состоянием алкогольного опьянения и еще чем-то смутным, едва различимым под толщей накала драматичности момента, — хочу и буду тут сидеть, и хрен ты ее вообще когда-нибудь откроешь. — Замечательно. — Юнги тянет нервную короткую улыбку, а в уголках глаз у него собираются тоненькие, едва заметные морщинки. Чимин обожает их целовать. — Тогда, — Юнги присаживается напротив него на корточки и осторожно гладит предплечье, — посидим тут вдвоем, пока ты не протрезвеешь, да? — он наблюдает за тем, как Чимин тяжело опускает голову поверх его руки и поражается температуре его тела. Очевидно, Пак вылакал столько, что и представить страшно, в каком состоянии он сюда прибыл. — Останься со мной, пожалуйста, хён. Просто останься тут. — У нас был очень хороший секс, Чимин. Мы классно провели время вместе, но давай, пожалуйста, ограничимся этим. И отдай мне бутылку, я не хочу, чтобы завтра на церемонии тебя стошнило на платье невесты, — врёт, слишком явно врёт, даже пьяный Чимин прекрасно слышит в голосе привкус лжи, замаскированный под заботу, — вставай. Я вызову тебе такси, — Юнги помогает ему подняться на ноги, придерживая за талию, и мягко забирает из его рук бутылку спиртного.       Сожаление на вкус как противная и горькая таблетка, которую приходится запивать большим количеством жидкости, пытаясь пропихнуть в горло, в котором и без того застрял ком. Они доходят до дверей подъезда, и Юнги пытается не смотреть на Чимина, который жмется и ластится, неуклюже тычась головой старшему в плечо. Он гладит его по растрепанным волосам, проводит тыльной стороной ладони по щеке и отворачивается на несколько безбожно длинных секунд, чтобы больно прикусить губу и дать себе отдышаться. Пальцы дрожат, не способные удержать телефон в руках, и Юнги нужно время, чтобы собраться с мыслями, потому что Чимин обмякает на нем и, кажется, начинает проваливаться в сон. — Не спи, — шепчет Юнги и мягко его отстраняет от себя, вынуждая открыть глаза и проморгаться, — что же ты творишь, а? — Я не хочу ограничиваться классным сексом, — Пак издает истеричный смешок, искривив лицо саркастичной гримасой, и ему не хватает сил, чтобы изобразить пальцами кавычки в воздухе, — я хочу быть с тобой. — У тебя свадьба завтра, — Юнги больно, и в голосе сквозит что-то среднее между разочарованием и попыткой уговорить себя самого больше, чем пьяного Чимина, который упирается и не дает открыть дверь. — Не будет свадьбы, — Пак выдыхает и принимается за рассматривание носков своих туфель, избегая прямого зрительного контакта, — это эгоистично, знаю, но уже плевать. — Прости? — Я без тебя не хочу, — звучит так по-детски обижено, что Чимину остается только выставить вперед нижнюю губу от досады и округлить глаза, чтобы окончательно стать похожим на капризного ребенка.       Мин осекается на пару секунд, не скрывая своего изумления и недоумения; медленно проводит пятерней от края затылка до макушки, ероша волосы и давая себе время на переварить, а Чимин все это время глупо переминается с ноги на ногу с выражением весьма отстраненным и безучастным. — Поцелуй меня, ну. Чего встал? — наконец просит он, и Юнги целует без раздумий, но с тянущем ощущением внутри от предчувствия, что все отнюдь не будет так гладко, и Чимину рано или поздно придется объясниться с девушкой и расставить все точки над джей.       Утро начнется с летящего вниз с высоты десятого этажа обручального кольца и с разбитого сердца. Юнха затянется сигаретой, перечитает дурацкое длинное сообщение, что пришло на ее мобильный телефон минувшей ночью, и долго будет убеждать себя не закатывать ненужных истерик, просто потому что она слишком хорошо воспитана.