Остались лишь бури и кратеры

Если бы у него кто-нибудь спросил: «Витя, а нахуя ты вообще полез в это политическое болото?» — он бы не смог ответить. Вернее, ответ у него уже давно был заготовлен, однако вне контекста его головы слова звучали странно и сумбурно. «Я хотел стать частью чего-то большего», — говорил сам себе Виктор, один за другим стирая с компьютера компрометирующие Сеченова и его когорту файлы. «Думал, что на меня обратят внимание, что меня оценят по достоинству», — продолжал он объяснять невидимому собеседнику причины, по которым ввязался в чужую войну. «Я хотел, чтобы его глаза были прикованы ко мне и только ко мне». — Я хотел, чтобы ты смотрел на меня как на равного! — вспылил он, в ярости сталкивая со стола вычурное пресс-папье и разбивая его на части. Вспышка ненависти угасла так же быстро, как и появилась. Разум Виктора был надломлен, он понимал это так же четко и ясно, как и то, что жить ему осталось недолго. Чужие мысли влезли к нему в голову, подчиняя чужой же воле, и тайный протест против тирании Сеченова превратился в открытую войну. Виктор неохотно сражался за того, кто желал управлять всем из тени, а против него стоял человек, которого он ненавидел (и любил) сильнее всего на свете. — Почему ты не мог просто меня послушать? — прошептал Виктор, глядя на погасший экран Груши. — Вместе бы мы… Он умолк и растерянно опустился на скрипучий стул, покрытый коркой засохшей крови. Бывший владелец мебели давно угас и превратился в корм для взбесившихся растений, и Виктор, занявший чужое место, чувствовал, что вскоре последует за ним на тот свет. Печаль и всепоглощающая тоска смешались в нем с тяжелым страхом смерти, все глубже пуская в нем корни. Да, Виктор боялся — боялся самого Сеченова и сеченовских же цепных псов, выследивших всех его временных союзников; боялся боли и черной бездны небытия. Но сильнее всего Виктор боялся осуждения в глазах того, кому поклонялся и когда-то был предан всем сердцем и душой. «Зачем, Витя? Зачем ты ввязался во всё это?» — звучал в его голове полный укоризны голос, и Виктор не знал, призрак ли это запущенного Коллектива или его собственная совесть, требовавшая возмездия за каждую потерянную по вине Сеченова жизнь. — …Вместе бы мы сумели изменить этот мир, — оборванная на полуслове фраза наконец обрела финальную форму, и Виктор поднял со стола пистолет. Таков был его ответ на все вопросы сразу.