Hurricane

Пробка с хрустом откручивается, Хёнджин жадно пьёт воду и, утерев мокрый лоб тыльной стороной ладони, идёт за полотенцем, оставленным в углу репетиционной. Проходя мимо маленького круглого столика, он выключает видеокамеру, хотя он и без пересмотра знал, что технически он сделал всё правильно, но итоговая хореография его не устраивала. Чего-то не хватало, какой-то эмоции или жеста. Он в сотый раз слушал “Hurricane”, движения сами рождались в его воображении, когда он закрывал глаза, но стоило начать репетировать, идеальная картина рушилась. Это изматывало. Плюхнувшись на пол, он прижал полотенце к разгорячённому лицу. Дыхание постепенно выровнялось, но в голове царил бардак. Ему дали неделю на разработку хореографии под новый трек ведущей группы компании, с которой он сотрудничал и, чёрт побери, как же ему нравилась музыка, которую один парень писал для них. Всегда отличный ритм, запоминающиеся биты, сочный рэп – в этой музыке было всё, под что Хёнджин любил танцевать. Когда менеджер предложил ему поставить хореографию, он мгновенно согласился, к тому же ребята из айдол-группы ему понравились: работали они буквально на износ, шутили бесконечные, порой тупые шутки, давали хорошую обратную связь. Он хотел бы и дальше сотрудничать с ними, поэтому ему было важно дать им максимум. Хёнджин хотел сделать идеальный танец, такой, с которым он сам мог пойти на какой-нибудь конкурс, но прошло почти пять дней, он перепробовал уйму вариантов, но ни один до конца не устраивал его. Он определённо что-то упускал. Часы показывали половину десятого, и он понял, что сегодня бесполезно выдавливать из загнанного тела какие-либо движения. Стоило принять душ и по пути пройтись вдоль реки Хан. Вода всегда притягивала и вдохновляла его. В идеале он махнул бы на Чеджу или в Каннын гулять по пляжам и любоваться закатами, подставляя лицо наполненному влагой ветру, но время поджимало. Уже в понедельник в его расписании стояла демонстрация хореографии руководству компании и самой группе, а вечером – первая репетиция. Конечно, он мог бы выбрать один готовый вариант и не доводить до исступлённого идеала, но это выглядело пойти лёгким путём, а из уважения к автору и продюсеру трека он хотел сделать что-то особенное. Выключается свет в студии, спортивная сумка закидывается на плечо, капюшон толстовки накидывается на голову, спасая его длинные волосы от дождя, начавшегося ещё утром. Через пару минут Хёнджин вливается в поток вечно спешащих людей метро, ловко маневрирует между ними и их мокрыми зонтами, и наконец оказывается в вагоне. Прямо напротив дверей, на своём обычном месте сидит парень, с которым Хёнджин уже больше месяца встречается пять дней в неделю, и едва сдерживается, чтобы не поздороваться. Он не знает, откуда тот ездит и где выходит, но они неизменно встречаются в одном вагоне. Хёнджин слегка усмехается, снимает капюшон и убирает прядь волос за ухо. Его знакомый копался в телефоне, но заметив что-то, поднял голову и встретился с ним взглядом. Этот парень явно его узнал, и очередное совпадение заставило уголок его губ подняться вверх, Хёнджин кивнул ему в ответ, и парень уткнулся обратно в телефон. Хёнджин вставляет беспроводные наушники и включает трек, для которого он так и не придумал хореографию. Он мог бы давно надоесть, Хёнджин не привык заслушивать музыку до дыр, но чем больше он слушал “Hurricane”, тем больше разных нюансов открывалось, хотя это была демоверсия, с рэпом и вокалом одного человека, которого он даже в глаза не видел, знал только, что его зовут Со Чанбин. И Хёнджину очень нравился его голос, его упругая читка и довольно нежный на контрасте вокал. Быть может, он смог бы выйти из творческого кризиса, если бы они однажды встретились, поговорили о музыке и танцах. На ближайшей станции большая часть людей, битком заполнявших вагон, вышла для пересадки, и рядом со знакомым попутчиком освободилось место. Хёнджин снял с плеча сумку и плюхнулся на сидение. Палец скользит по экрану, снимая блокировку, он открывает файл с треком, поскольку на стримингах его ещё не было, и немного отматывает назад, вслушиваясь в один рифф, который ему особенно нравился. Его руки неожиданно касаются. Он вытаскивает один наушник и переводит взгляд на соседа, который пристально на него смотрел. – Что за песня у тебя играет? Вопрос застаёт его врасплох, Хёнджин распахивает глаза и таращится на него. – Прости, что? – Вот этот трек, – парень тыкает в экран его телефона, – можно наушник? – Это прикол какой-то? – глаза Хёнджин сужаются, он поджимает губы, – тикток снимаешь? – А похоже, что снимаю? Хёнджин хмурится. Просьба прозвучала странно, обычно люди не суют нос в чужой телефон и уж тем более не просят послушать песню. Может, он видел этого парня так часто, потому что тот следил за ним? Но ведь до этого они никак не взаимодействовали, просто ездили в одном вагоне вечерами, на гопника он тоже не был похож, скорее на гика с этими его забавными крупными очками, волнистыми волосами, лежащими в беспорядке, свисающим с телефона брелоком с Пикачу и несколькими значками на рюкзаке. В общем, парень выглядел безобидно, они, можно сказать, знакомые, поскольку видятся довольно часто, хоть и заговорили впервые. Решив, что ничего страшного не случится, Хёнджин всё-таки протягивает парню наушник. Едва он слышит знакомое звучание, его глаза округляются, и он вцепляется в толстовку Хёнджина. – Откуда у тебя этот трек? Это же демка, официального релиза ещё не было. – Я просто, – начал было оправдываться Хёнджин, но осёкся, – а ты-то откуда его знаешь? – Оттуда, что я его написал. – Угораешь? – Хёнджин издаёт нервный смешок, – хочешь сказать, что ты Со Чанбин? – Он самый. А “Hurricane” – песня, над которой я работал месяц и которую несколько дней назад отдал в компанию, чтобы к ней поставили хорягу… Погоди, – его лицо просветлело, брови вскинулись, – погоди-погоди, этого не может быть! Ты Хван Хёнджин? Хёнджин открывает рот, но ничего не отвечает. Всё происходит так быстро, что ему кажется, будто мозг сейчас взорвётся. Это розыгрыш? Этот парень – Чанбин? Тот самый автор песен и продюсер, на музыку которого он подсел, словно на наркотик? Хёнджин старался собрать метавшиеся мысли в более-менее стройный поток. У аудиофайла, отправленного ему менеджером компании было название “Track_78”, но между собой они называли “Hurricane”, по официальному названию, которое не должно было покинуть пределы одного здания, стало быть, это название мог знать только автор и немногочисленный стафф. Хёнджин ещё раз смерил соседа недоверчивым взглядом и медленно кивнул. – С ума сойти! – Чанбин потрясённо смеётся, – да ладно, таких совпадений просто не бывает! Чёрт возьми, самый настоящий Хван Хёнджин! – Он обхватывает голову ладонями, ерошит волосы и слегка сползает по сиденью, всё ещё не веря в происходящее. – Ты меня знаешь? – А то. Ты делаешь крышесносную хорягу, твои танцы – это нечто, самое настоящее произведение искусства! Я видел все твои выступления, которые только смог найти в сети, а когда ты выпустил “Play With Fire”, то просто перевернул мой мир. Я так вдохновился танцем и атмосферой клипа, что как раз написал “Hurricane”. Ты буквально моя муза. От такого потока откровений и комплиментов Хёнджин не знал, куда себя деть, но губы растянулись в улыбке, он проводит пальцами по волосам, чтобы они свободно спадали на лицо и прикрыли его. Чанбин звучал так искренне. – Спасибо, – наконец совладав с охватившим его смущением, произнёс Хёнджин. Ему с трудом удавалось принимать комплименты, поэтому он просто благодарил адресата, борясь с внутренним сопротивлением и желанием отрицать сказанное, – мне нравится твоя музыка, и я был рад сделать хореографию под новую песню. О, моя станция. Поезд сделал очередную остановку, люди начали выходить и входить. Хёнджин ещё чувствовал неловкость, поэтому постарался поскорее ускользнуть. Он поднялся, закинул сумку на плечо, но не успел попрощаться со своим попутчиком, как Чанбин поднялся следом, не выпуская рукав его толстовки. – Не хочешь пройтись? – Звучит как выйдем поговорим. – Да, давай выйдем и поговорим, – простодушно ответил Чанбин, возвращая наушник хозяину, – или у тебя есть иные планы на вечер пятницы? Кроме планов на прогулку перед сном и мелких домашних дел, он ничего не собирался делать. Шумные тусовки и попойки остались в студенчестве, во взрослой жизни сменившись редкими встречами с друзьями. Обычно свой пятничный досуг Хёнджин проводил дома, устраивая вечер заботы о себе с принятием горячей ванной, самомассажем, готовкой и просмотром каких-нибудь онлайн-туров по музеям и выставкам. Изредка к этому добавлялась бутылка соджу или какой-нибудь самодельный коктейль. Пил он больше для расслабления и лёгкости в голове, нежели ради разгона крови и снятия социальных барьеров. Конечно, после насыщенного дня в репетиционной он устал, но силы на прогулку у него оставались, а уж тем более, когда прогулка обещала пройти в компании, а не одиночестве. – Ладно, планов на вечер у меня нет. Пройдёмся вдоль реки? Чанбин кивнул. – Нравится вода? – Да вообще стихия. Реки, моря, дождь, лучше ливень, гром и молнии, снег, костёр, порывистый ветер. Когда сталкиваешься с этим один на один, просто дух захватывает. Чувствуешь себя маленьким, но при этом живым. Об этом ведь “Hurricane”, человек в сердце стихии? – Он больше о человеческих эмоциях, когда как чиркаешь спичкой – и вспыхивает пламя. Так и когда люди сближаются, их может захватить ураган эмоций. И это не всегда любовные чувства, могут поглотить и дружеские переживания, или наоборот – отторжение, неприязнь. Бывает же так, что человек ничего не сделал, а тебя прям коробит в его присутствии. Как стихийное бедствие. Хёнджину отзываются эти слова, как бы ему ни была близка стихия, люди в нём вызывали переживания гораздо чаще. – И часто ты пишешь песни о тех, кто бесит? – Поставить хейтеров на место – святое дело. Люди – неиссякаемый источник вдохновения. – А творческие кризисы бывают? – Не знаю. Наверное, нет? Я всегда что-нибудь пишу, даже если это всего пара строк. Хотя если это считается за кризис, то да, бывает. Пока не было ни одного дня, чтобы я ничего не написал. А у тебя? – Иногда бывает. – Серьёзно? И что ты с этим делаешь? Они выходят из душного метрополитена на улицу, где их встречает порыв ледяного ветра, моментально выдувающий тепло и пробирающий до костей. Тяжёлые графитовые тучи грузно переваливались по небу, грозя вновь рассыпаться мелким дождём. Хёнджин зябко ёжится и натягивает рукава толстовки на костяшки пальцев. Он покусывает губы, размышляя над ответом. Из груди вырывается вздох. – “Hurricane” классный трек, в нём много эмоций, и мне нравится работать с этими ребятами. Поэтому я хочу, чтобы чувства, как тот вихрь, нашли выход в танце. Хочу, чтобы получилась та самая исключительная хореография, но пока у меня не выходит, как надо. – Что будет, если так и не выйдет, как надо? – Не хочу об этом думать, – Хёнджин смотрит под ноги, лужи с отражённым светом рыжих фонарей разлетаются на искры под его шагами, отвечает он значительно тише, – разочаруюсь в себе. – А если не задирать планку, не загонять себя в рамки? Выкинь ты эту чепуху про исключительную хореографию и просто позволить телу двигаться. Хёнджин уже жалел, что поднял эту тему, показывая собственную уязвимость. Он понимал, что Чанбин прав, и это бесило ещё больше, чем собственные загоны, но отступать поздно. – Думаешь, я себя накручиваю? – По-моему, ты здорово так загнался. Для чего тебе этот загон? Ты ведь Хван Хёнджин, ты ставишь великолепную хорягу. И я знаю, что ты сделаешь всё в лучшем виде. Отпусти себя и танцуй, – голос Чанбина звучал мягко, плечи Хёнджина немного опустились, но в руках оставалось напряжение, – даже если получится неидеально, об этом не узнает никто, кроме тебя. Потому что идеал только в твоей голове. – Надеюсь, это не какой-нибудь дешёвый коучинг из серии «мысли материальны», «ты то, что о себе думаешь» или ещё какая псевдоумная пурга. Чанбин смеётся, и у Хёнджина от его смеха невольно поднимаются уголки губ, хотя пять минут назад он злился на то, что так легковерно открылся незнакомому человеку. Но почему-то рядом с Чанбином он чувствовал себя комфортно. Как будто они знакомы не первый год, просто давно не виделись и делятся каким-то личными открытиями, сделанными за время расставания. – Никакой пурги, просто я испытывал похожие трудности. Был у меня один трек, слишком личный и значимый. Текст к нему написался легко и сразу, а вот музыку я хотел сделать особенной. И я загнался так, что почти не спал неделю, ночуя в студии и переписывая десятки вариантов. Потом я позвонил своему другу, продюсеру из Сиднея, и спросил, как он выходит из подобных ситуаций. Вот он-то и сказал прислушаться к себе, дать немного отдохнуть от трека и как бы послушать его со стороны. Мол, выбери по звучанию самый приятный для себя вариант, типа какой ты смог бы слушать на повторе часами. Тогда я сначала выспался как следует, сходил на долгую прогулку по парку и как вернулся, сразу засел в студии. Я представил себя обычным слушателем и прогнал все черновики. Буквально на пятом варианте меня осенило. Это было оно. Тогда я взял этот трек, чуть подправил звучание, добавил пару фишек по приколу, потому что они мне самому показались забавными, в итоге трек залетел менеджерам на ура. Но самое главное, теперь этот трек – самый любимый из всего, что я написал, потому что он полностью отражает меня и хранит такой бэкграунд. Они шли вдоль металлического ограждения, у их ног тихо плескалась вода, пахло тиной и сырой листвой, мост впереди переливался разными цветами, подсвечивая струи воды. Хёнджин молчал, прислушиваясь к своим ощущениям от услышанного. Обычно он просматривал записанную на видео хореографию только на предмет ошибок и недочётов, но никогда не ставил себя на место обычного, не искушённого в сложных элементах танцев, зрителя. – Кстати, я даже как-то пытался заучить твой танец, – Чанбин издал смешок и потёр шею сзади, вспомнив о своих неловких попытках повторить увиденное, – кажется, я снёс тогда половину звукозаписывающей студии. – Ты танцевал в студии звукозаписи? Во даёшь. – Да как-то накатило. В школе я занимался танцами, не профессионально, конечно, но ходил на занятия, это уже потом что-то пошло не так, и я стал писать музыку, а тогда я даже подумывал стать айдолом, хотя, честно сказать, танцевал я не очень. Потом насмотрелся твоих танцев, вспомнил юность и решил снова попробовать, хотя много лет не практиковался, если не считать пьяные дедовские танцы на корпоративе. Хёнджин смеётся, запрокинув голову и пару раз хлопает в ладони. – Неужели всё так плохо? Чанбин останавливается, и Хёнджин видит на его губах азартную усмешку. Тот достаёт телефон, включает трек Post Malone и пытается повторить всё, что помнил. Хёнджин сначала за ним наблюдал с лёгкой улыбкой, а потом переместился ему за спину. Он обхватил руки Чанбина снизу за запястья и чуть приподнял их. – Когда делаешь этот шаг в сторону, корпус разворачиваешь, – он пододвигает его ногу своей немного вперёд, показывая поворот, – грудная клетка расправляется, руки поднимаешь выше и расслабь плечи. Держи осанку. – Так расслабить плечи или держать осанку? Хёнджин отпустил его руки и переместил ладони на плечи, слегка надавливая пальцами на мышцы. – Осанку нужно держать без напряжения в плечах. Вот так, да. Немного практики, и будет приемлемо. – Ах приемлемо, – Чанбин хмыкнул, – я мог бы принять это за комплимент, но чувствую тут какой-то подвох. – Никакого подвоха, – они так и стояли: Чанбин спиной к Хёнджину, а тот – положив руки ему на плечи, – у тебя хорошее телосложение, есть пластика, но движения скованные и тяжеловатые. Но это нормально для того, кто танцует по-дедовски. – Заткнись. Чанбин несильно пихает его локтем под ребро, Хёнджин смеётся и наконец отходит от него, ощущая как тепло чужого тела стремительно выдувается прохладным ветром. Начинает мелко накрапывать. Очередной порыв ветра пробился через толстовку, безжалостно обдал кожу холодом, и Хёнджин тут же пожалел, что отпустил Чанбина. Бросив на него короткий взгляд, он запускает руку в карман чанбиновой толстовки и обхватывает его горячую ладонь своими заледеневшими пальцами. – Ты не против? Я мерзляк. – Оно заметно, – Чанбин внутри кармана переплёл их пальцы, чтобы рука Хёнджина согрелась быстрее. Но тепло растеклось не только по коже, в груди Хёнджина словно закручивался горячий вихрь, похожий на крошечный смерч. Какое-то время они шли молча. Хёнджин погрузился в это молчание, которое, однако не напрягало. Ему было приятно, что Чанбин не из тех людей, что трещит без умолку и ему, вероятно, повисшая тишина не доставляет неудобств. Впереди виднелась толпа людей, столпившихся возле небольшой сцены, над которой танцевали цветные столбы света от прожекторов. Хёнджин вытянул шею, с любопытством пытаясь рассмотреть творящееся на сцене. Он сжимает руку Чанбина и неожиданно тянет того в толпу. – Смотри, фаерщики! Пойдём поближе? Вау, эти штуки похожи на огненные хлысты! Такой контроль движений, потрясно. Никогда не видел выступление фаерщиков живьём. – Не хочешь к своей хоряге добавить огоньку? – Чанбин заглянул в его сияющие глаза и улыбнулся уголком губ, – представь, как круто бы ты смотрелся с огненными мечами. – А что если парный танец? Один с огненными мечами, а другой с водными щитами? Жаль, конечно, что из воды такое не сделать, но только представь. Можно целый сюжет придумать, как они встретились и сражались сначала друг против друга, а потом сделать переход, что у них один общий враг. И тогда огонь мог бы переплестись с водой и… Что? Заметив, что улыбка Чанбина стала шире, Хёнджин прервал свой монолог и поднял брови. – Ничего, мне нравится, как тебя вдохновила эта идея. Люблю слушать людей, когда они увлечённо о чём-то говорят. И снова он сделал это. Не сказал ничего особенного, но дыхание как будто перехватило, внутри Хёнджина трепетало, и он попытался сделать глубокий вдох, чтобы немного успокоить ускорившееся сердцебиение. Он заметил, что пока они стояли у сцены, Чанбин почти не смотрел на выступление и буквально не сводил с него глаз. – Может пойдём дальше? Как-то холодно стоять. – Ты ещё мёрзнешь? Руки вроде потеплели. – У меня кроссовки промокли, ногам холодно. – Тогда может сядем в тепло? – Давай. Здесь где-то неподалёку были разные забегаловки. Они пошли дальше вдоль набережной. Накрапывавший дождь вскоре набрал обороты и в одно мгновение превратился в ливень. Перепрыгивая лужи, они направились в сторону ближайшего здания, небольшого помещения, стена которого была увита диким виноградом и украшена гирляндой жёлтых огней. Они остановились под навесом. Дождь шуршал по листве, разливался потоками по асфальту и стекал вниз по улице. Скользкий ветер обдувал промокшие джинсы и спортивки, кожа покрывалась мурашками, и Хёнджин чувствовал, как у него губы начали подрагивать от холода. Чанбин слегка толкнул его своим плечом и кивнул на вывеску кафешки, под козырьком которой они стояли. – Не хочешь перекусить? – Да я сейчас от холода откинусь. Давай пожрём горячего супу. – Буквально с языка снял. За кустами густо разросшегося винограда обнаруживается тяжёлая металлическая дверь, вдоль и поперёк исписанная граффити. Хёнджин думал, что в таком месте могла расположиться уютная кофейня, отделанная деревом и выкрашенная в тёплые приглушённые тона, но они оказались в небольшом помещении, стены которого были заклеены афишами японских и китайских фильмов, на одной из стен висел неоновый светильник в виде манеки-нэко, а на другой – в виде глубокой тарелки с вьющимся над ней паром. Один из дальних столиков с диваном, обитым красным потёртым винилом, оказался свободен. Пахло острым соусом и маслом. Хёнджин сел за стол, снял промокшую толстовку, кинув её на сиденье и тут же уткнулся в меню, а Чанбин пошёл за бесплатной водой с лимоном. – Я буду мисо-рамен. И давай возьмём порцию такояки на двоих? Один я столько не съем, но с самого утра мне приспичило поесть такояки. – Там есть рамен с кимчи? Хёнджин вернулся к меню, сведя брови и скользя взглядом по списку супов. – Да, рамен с кимчи и грудинкой. – Идеально. Пить будешь? – Да пока водой обойдусь. Чанбин взял со стола второе меню. – О, тут есть шоколадный милкшейк с натуральной мятой. Хочу его. – Запивать жирный суп холодным напитком? Не щадишь ты живота своего. – Можно, если осторожно. Обожаю сочетание шоколада с мятой. – Мята это святое, – согласно кивнул Хёнджин. Не прошло и десяти минут после того, как они сделали заказ, как невысокая девушка шустро вынесла им две большие тарелки с супами и ещё через пару минут порцию горячих такояки, на которых плясала стружка из тунца. Чанбин попросил, чтобы милкшейк ему принесли чуть попозже, когда они съедят горячее. На какое-то время воцаряется тишина, разбавляемая цоканьем керамических ложек по стенкам тарелок, прихлёбыванием и шмыганьем носов. Вместе с утолением голода тело наполнялось жаром, пышущим с открытой кухни, которая находилась всего метрах в пяти от них. Когда Чанбин отправил в рот последний шарик такояки, Хёнджин задержал на нём взгляд. До него только сейчас дошло, что он толком не рассмотрел лица своего спутника. Справившись со своей тарелкой супа, Хёнджин вытер губы салфеткой, и развернулся к нему корпусом. Чанбин вопросительно поднял брови. – Разрешишь кое-что сделать? – Смотря что… Хёнджин поднял руки и осторожно снял с Чанбина очки в массивной чёрной оправе. Тот замер. Хёнджин улыбнулся и слегка зачесал густую чёлку Чанбина назад, обнажая его лоб. – У тебя милое лицо. Чанбин не сдержал смешок. – Ты себя-то видел? – Мы сейчас не обо мне, а о тебе. Какое-то время Хёнджин рассматривал его, скользя взглядом по лицу. – Ты замечал, какой силой обладают глаза? Если задерживаешь на ком-то взгляд чуть дольше определённой нормы, то это вызывает мощный эффект. – Не задумывался, – Чанбин отвёл взгляд в сторону и поправил волосы, но очки решил пока оставить в руках Хёнджина, – но думаю, ты прав. Длительный зрительный контакт даётся с трудом, а с прохожими мы вообще стараемся избегать контакта. Почему? – Может, так мы показываем другим, что не хотим с ними заговаривать? А когда нас кто-то интересует, мы наоборот стараемся поймать их взгляд. Чанбин поднял взгляд на Хёнджина. – А вообще, куда нужно смотреть? Ладно когда тусишь с друзьями, то не задумываешься, куда и сколько смотреть, а на всяких деловых встречах порой сидишь как на иголках, и то ли смотреть в глаза собеседнику, то ли в сторону, и чувствуешь себя вообще не в своей тарелке. – Я как-то читал, что во время делового общения принято смотреть на лоб и опускаться не ниже уровня глаз, в дружеском общении – область между глазами и ртом, а при романтическом взгляд опускается ещё ниже, в область шеи. А хочешь эксперимент? – Какой, гляделки? – Да. – Тебе пять? – Ну а что? Засечём время и посмотрим, на какой минуте станет неловко смотреть друг на друга. – Да как-то… – Ну давай, что, зассал? – Ты серьёзно берёшь меня на слабо? – Две минуты или ссыкло. – Да легко, – Чанбин с вызовом посмотрел на него. – Хорошо, – Хёнджин победно улыбнулся и достал телефон, – засекаем две минуты. Кто отведёт взгляд – проиграл. – А выигравшему что? – Кто проиграет – оплачивает счёт. – Ладно, ставь таймер. Хёнджин ставит таймер на две минуты, кладёт телефон на стол между ними, поправляет волосы, чтобы не лезли в глаза и, поёрзав на месте, наконец смотрит Чанбину в глаза. Тот никак не готовится и просто смотрит в ответ. Хёнджин сосредотачивается на кофейных глазах напротив, но боковым зрением изучает его лицо: плавные округлые щёки, крупноватый нос, маленький рот с пухлыми губами, удлинённый подбородок, делающий лицо треугольным. Но его натурально волнистые волосы смягчают образ. Хёнджин ловит себя на мысли, что он находит этого парня симпатичным. Чанбин первым опускает глаза. – Эй, тебе совсем немного не хватило до двух минут, мог бы дотянуть, ничего же сложного, – Хёнджин разочаровано надувается. Таймер на телефоне сбрасывается, а сам телефон отправляется в карман. – А ты зачем губу закусил? – Я? – Хёнджин спохватился и прикрыл рот ладонью, – даже не заметил. – Наверняка тебе говорили это тысячу раз, но у тебя красивые губы. Знаешь, притягательные. Хёнджин снова прикусил губу, словно в подтверждение сказанного и убрал прядь подсохших волос за ухо. – Мне приятно слышать это от тебя. Они встречаются взглядами, и образовавшийся ранее в груди Хёнджин смерч начал шириться, охватывая все внутренности. На стол перед ними с тихим стуком ставится высокий стакан со светло-коричневым милкшейком и двумя зелёными трубочками. На губах Хёнджина лукавая улыбка, когда он обхватывает ими трубочку и делает большой глоток. – Эй, ты же говорил, что не будешь милкшейк. – Ну, не удержался. Смеясь и толкаясь, они наперегонки опустошают стакан. Чанбин, как и положено проигравшему, оплачивает счёт, и они выходят на улицу. Ливня как не бывало, только с листвы слетали крупные капли влаги при малейшем дуновении ветра. – Мне завтра рано идти в студию дорабатывать хореографию, – говорит Хёнджин, когда они подходят к автобусной остановке, – ты ведь придёшь в понедельник посмотреть, что получилось? Думаю, я найду, чем удивить тебя. – Не сомневаюсь, ты ведь удивительный. – Да прекрати, – Хёнджин тычет ему в плечо кулаком, Чанбин смеётся. – Это правда, – Чанбин заглядывает ему в глаза, уже выглядя серьёзным. К остановке приближается автобус, идущий почти до самого дома Хёнджина, и он с грустью бросает на него взгляд. Уезжать не хотелось, но крутящийся внутри смерч напоминал, что они увидятся ещё не раз. – Ладно. Спасибо тебе за сегодняшний вечер. – Безопасно тебе добраться, – Чанбин махнул ему рукой, когда Хёнджин поднимался в автобус. Хёнджин откидывается на спинку сидения, из кармана достаются беспроводные наушники, на телефоне включается “Hurricane”. Кажется, теперь всё встало на свои места, и он знает, что нужно сделать. Мягкая улыбка Чанбина, его сияющие глаза и горячие руки подняли в нём настоящий ураган.