Комната с видом

«Скажи, что ты отказался». Требует Кроули, и не в его правилах просить. Кроули… был Кроули. Делал то, что хочет и что любит делать; по крайней мере, он предпочитал думать так. Азирафель восторженно рассказывает, что его повышают до архангела, что Кроули просто так, с бухты-барахты, может, стряхнув мрачное оперение, вернуться на небеса и встать за его спину. У белопернатых и план уготован, и роли с призами розданы. И после всего пережитого, после отмененного апокалипсиса Кроули не верит, не всерьез. Однажды он был опален огнем и болью от господней немилости; сила нанесенного удара не давала взмыть вверх, вынуждая лишь проноситься в свободном падении до столкновения с бесплодной пустыней. Когда всё утихло, день утратил силу, а рождающийся снова и снова невыносимый крик отнялся, Кроули пришлось пересчитать свои черные, как беззвездная ночь, обгоревшие перышки и, как будто ничего не случилось, двинуться дальше. Все равно что потерять невинность. Нельзя по щелчку пальцев забыть всё. Всё пережитое от лишения дома унижение и отвращение, без причины обращенное внутрь себя. Он подумал, что здесь не так уж и плохо по сравнению с преисподней, и остался; остался ради привычных мелочей и ради Азирафеля, остался даже тогда, когда был подготовлен многомиллиардный геноцид, а Землю чуть не растерзали обезумевшие от долгого противостояния толпы ангелов и демонов. Но один наивный, бесконечно наивный вопрос вертелся в голове и не давал ему покоя, вопрос, доведший до белого каления и стоивший падения, последняя отчаянная капля в чаше терпения Всевышней:                   почему? Кроули вопрошает с сотворения мира даже спустя тысячелетия, обнимает роскошную позолоченную раму обитого бархатом трона, достойного лорда, если не короля, обращая слова в пустоту и уже привыкнув к тому, что ему не отвечают. Они сверху называют это гордыней, но что гордого и греховного в том, чтобы понять? Понять, что всё будет хорошо. В этом не было ни смысла, ни логики. Кроули считал так тогда, считает и сейчас. А потом вдруг вспоминает, что логику изобрели люди во времена Парменида и Древней Греции. Ему досталась самая щедрая искорка Творицы, за которую пришлось с лихвой расплатиться — Кроули продолжил гореть, даже когда пламя начало выжигать изнутри. Амбиции и страсти дают результат, поэтому, едва тьма ослабевает, людям, чей род охвачен постоянным неутолимым желанием, вкушенным вместе с первым яблоком, порой так сложно оторваться от его гипнотических звезд и мерцающих краск туманностей. Но неужели всё должно закончиться? Есть еще кое-что. Ты не можешь произнести «Кроули», не упомянув Азирафеля, поэтому в последнее время им пришлось так трудно. Они должны держаться вместе. И Кроули ушам своим не верит. «Ничто не длится вечно». Никакой соловьиной трели. И никакой «Комнаты с видом», звучащей почти каждое утро в букинистическом магазинчике Сохо на углу. Они оба — не такие, какими начистоту должны быть. Ангела заставят однажды сделать то, что велено, по нестареющей классике жанра нечто ужасающее ради высшего блага, что в конце концов его сломает, и Кроули, Земля и Венера в свидетели, не станет в этом участвовать. Только не снова.

~

Комната с видом, у меня комната с видом… Прекрасной тебя, моя мечта по соседству Потому что тебя одну-единственную мое сердце трепетно лелеет И я так рад, ведь мое окно как раз напротив твоего Это не луна на небесах над головой И не звезды, что мне снятся Я жду когда наступит время, которое проведу с тобой, О рае на двоих, о комнате с видом...

Кроули до сих пор не постиг, какого дьявола Азирафэль ставит эту старую грампластинку, ни в жизнь не тронутую пылью: от винилового диска до хлипкой бумажной обложки. Азирафель любит пастельные тона, аккуратность, полуденный белый чай и милые самодельные конфетки с неожиданным, но всегда приятным вкусом — с цельным фундуком, сливочной помадкой, тончайшим пралине или кусочками лишенных кислинки одомашненных ягод. Все разной формы, на некоторых сеточки из застывшей глазури, и нельзя предугадать, какая будет следующая, если как следует не распробовать; Азирафель искренне радуется любой, как шесть тысяч лет назад, словно это проведение господне. «Ты не полностью зло. Не полностью, как бы не пытался отнекиваться». «Да что ты говоришь». Он слышит это сотый раз за всё существование человеческих цивилизаций, и совсем недавно это почти (вот смешно) перестало смущать. Так или иначе, белый все равно выглядел на нем безвкусно и пошло. Последние несколько десятилетий Кроули погружен в заботы о душисто пахнущих растениях с образцово изумрудно-зелеными листьями и Азирафеле, разве что последнему прощается гораздо больше. Правильный ангел, чтобы помнить, кем когда-то был сам. Бытовая идиллия, над которой Кроули — подпольный делец и небезызвестный городской тусовщик в пиджаке от посмертного Маккуина со свисающей парой очков на вырезе — с треском смеется, но которой не может, изящно вытянувшись и хитро полуулыбаясь ангелу, не наслаждаться, повторяя блаженно тише: «да что ты говоришь». В их густо разросшемся райском саду всё в ажуре, и этого более чем хватает.