Вверх дном

Гарри снова забыл. Он не помнит, что именно, и эта мысль мучительно медленно проворачивается в его голове, выдавливая извилины мозга, как фарш из мясорубки. Абсолютно воображаемые лезвия прорезают сначала затылочную долю, и тогда гаснет свет, затем проходят через височную, уничтожая звуки, рассекают теменную, и тело перестаёт слушаться, а потом доходят до лобной, и больше нет ничего. Гарри окончательно, бесповоротно мёртв. Но приходится снова открывать глаза, пытаться вспомнить нечто забытое и удивляться тому, что мир всё ещё здесь. Голова болит так, будто лезвия были вовсе не частью сна, а сон — это то, что происходит теперь. Последняя картинка, порождённая погибающим сознанием. Миг, в который Серость разворачивает время вспять, поднимая взвесь со дна, заставляя снег вернуться в облака, превращая Гарри в человека. За жизнью — смерть, за смертью — снова жизнь. Уроборос, поглощение самого себя, чтобы продолжить существование. Чужой голос причиняет боль. Есть в нём что-то такое, за что хочется назвать его родным, но в голове слишком тесно для пополнения извне. Гарри не помнит того, кто устало рычит и резко взмахивает руками. Не помнит, почему по изъеденному оспинами лицу катятся слёзы. Только чувство вины, безбрежное море горького сострадания волнуется. Волны эти бьются в отсутствие берегов, тёмные, как глаза этого, теперь уже незнакомого, человека. Тот оплакивает его, живого, словно тоже видел тот сон. Будто бы знает, как лезвия рассекли все доли мозга, как Серость обернула всё вспять. Почему же она не могла просто всё изменить, почему была благосклонна к Гарри, а не к нему? Этот человек плачет, и Гарри не нужны никакие воспоминания для понимания того, что он опять во всём виноват. Но он представляет, как меняется этот мир, переворачивается с ног на голову, вверх дном. Гримаса боли на неузнанном лице обращается в улыбку, и слёзы радостно летят вверх к твёрдым теперь небесам. Океан Серости глубоко под ногами, они выше него, выше всего, и над ними лишь бывший ад, обернувшийся раем. Прекрасный мир, наполненный только сбывшимися мечтами и счастьем. Но он разбивается вдребезги, как сброшенный с полки сувенирный шар, топящий игрушечный домик в воде и искусственном снеге. С ужасающим треском улыбка становится выражением скорби, слёзы стынут в глазах, не смея больше пролиться, и руки бессильно опускаются по швам. Гарри видит, как его сладкий сон наяву безжалостно уничтожает действительность, и что-то отчаянно сжимается в груди. Его море щемящей печали обращается океаном злости. Память приходит с ним. Только Гарри не хочет помнить, не сейчас, когда его друг и напарник разбит, как и все его мечты. Жана нельзя склеить, как его любимую кружку, павшую в пылу их ссоры. Его даже нельзя утешить, потому что всё, что делает Гарри, впивается сотней острейших игл в самое нутро того, кто был ему близок. У него нельзя попросить прощения, потому что и то было уничтожено — каждый шанс возвращался ножом в спину, что царапал своим кончиком сердце. Кровь, которой обливалось нутро Жана, выходит теперь злыми слезами. Его боль тоже вскипела до гнева. Гарри смотрит, как плавится в чужом взгляде металл, как собирается он на нижнем веке. Так красиво, что хочется стереть себе память, чтобы снова познать момент. Нельзя просто взять и перевернуть этот мир. Преступления не закончатся тем, что преступник всё исправит и вернётся к истокам, отказавшись от самой мысли стать плохим в будущем, которого больше нет. Серость не перемешает их жизни, выплюнув случайными, только счастливыми фрагментами в океане первозданной пустоты. Гарри ничего не исправит, даже если захочет стать лучше позже, потому что не стал таковым уже. В этих мыслях об исправлении ошибок до боли нет смысла. Пора признать, что он на дне. Если перевернуть вверх дном этот мир, то он станет лучше, но единственное дно, что выше Гарри, принадлежит бутылке. Та появляется из ниоткуда, а её содержимое отправляется в никуда, транзитом проскальзывая из горла в пищевод. Между жадными глотками, лишь множащими жажду, он произносит тост: — За тебя, Жан. Я убью того, кто сделал тебе так больно. Бутылка, откинутая яростным взмахом руки, разбивается с громким треском. Гарри не слышит — абсолютно воображаемое лезвие уже прорезало затылочную долю и добралось до височной. Мир исчезает с воспоминаниями о никогда ещё не существовавшей куртке, что его посылала. Воспоминания о Жане тают, оставляя лишь образ знакомого незнакомца. Гарри вновь открывает глаза, пытаясь вспомнить только что позабытое. Вместе со стрелкой часов он начинает новый круг поглощения самого себя и тех, кто неосторожно приблизился к его аномальной зоне, портя её доведённый до отчаяния стиль.