Двуликий

      Ночь поглощала Тильзит. Неман лениво нес свои воды мимо импровизированного моста, соединившего два мира – французский и русский.       В роскошных покоях, отведенных Наполеоном Бонапартом для Александра I после изнурительных переговоров, царила тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине, свет от которого отбрасывал причудливые тени на лица двух императоров.       Александр, обычно светящийся холодной отрешенностью, сейчас выглядел уставшим, почти сломленным. Поражение при Фридланде больно ударило по гордости, а вынужденный союз с тем, кого он презирал, как выскочку и узурпатора, являлся невыносимым. Император стоял у окна, глядя на темные силуэты деревьев, словно пытаясь найти спасение в болезненных думах о бескрайних просторах своей Родины.       Наполеон, напротив, чувствовал себя на вершине мира. Но даже на этой вершине было, стоит признаться, одиноко. Он изучал спину русского царя, его высокую, стройную фигуру, золотые локоны, падающие на воротник мундира. Что-то в этом молодом, набожном царе притягивало его сильнее, чем любая битва, любая победа. Одолевала смесь восхищения и желания сокрушить, подчинить не только его Империю, но и дух.       — Вы кажетесь утомленным, mon cher, — голос Наполеона был обволакивающим, бархатным, с легкой насмешкой, что так раздражала Александра.       Александр вздрогнул и медленно повернулся. Тоскливый, но с некой сталью, взгляд встретился с проницательным взглядом Бонапарта.       — Утомленным? Разве победителю не должно быть понятно состояние побежденного?       Бонапарт подошел ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Его взор скользнул по лицу Александра, задержавшись на поджатых губах.       — Победитель всегда ищет нечто большее, чем просто капитуляцию на поле брани. Он ищет… полного владения. Душами, сердцами.       Александр усмехнулся, но эта усмешка была горькой и чуть надменной       — Моя душа навеки принадлежит Богу, а сердце – России. Но вам этого не понять.       — Ах, Россия, — Наполеон медленно протянул руку и коснулся мундира Александра, проведя пальцами по золотому шитью, — Велика, холодна и так же неприступна, как ее император... Но даже лед тает под огнем, не так ли?       Пальцы Наполеона скользнули вверх, к шее Александра, большой палец нежно погладил пульсирующую жилку. Александр вздрогнул, но не отстранился. В воздухе повисло почти осязаемое напряжение. Он ненавидел этого человека, презирал его, но одновременно чувствовал необъяснимое притяжение к его дикой энергии, к его воле, которая могла гнуть мир под себя. Он умел притворятся, менять маски для кого угодно, заставлять любить себя и себя полюбить других, но в данный момент, с этим человеком не мог быть любезным, ровно как и не не мог уйти.       — Вы… вы всегда были столь наглым, генерал? — тихо с хрипотцой проговорил Александр.       — Только когда знаю, что могу себе это позволить, Ваше Величество, — Наполеон сократил расстояние, их тела едва соприкасались. Он придвинулся так близко, что Александр почувствовал тепло, исходящее от него, запах пороха, смешанного с ароматом кожи, — И когда чувствую ответное желание, — горячее дыхание опалило ухо русского царя.       Глаза Александра расширились. Хотелось возразить, оттолкнуть его, но тело, преданное усталостью и шоком, не слушалось. Он был пойман в ловушку чужой воли.       — Ну же, покажи мне ту часть себя, где ты меня любишь, mon ange, — прошептал Наполеон, чей голос был низким и требовательным, но в нем прозвучала странная, почти молящая нотка, —Докажи мне, Александр, что это лишь холодное отвращение. Я чувствую нечто иное, - дыхание уже обжигало шею, а губы француза почти касались нежной кожи.       Слова, произнесенные с такой откровенностью, пронзили Александра насквозь. Ненависть? Да. Однако было что-то еще, что он старательно прятал глубоко в себе, со стыдом. Восхищение силой, зависть к свободе, которой обладал этот человек, не стесненный никакими условностями и законами... А также необъяснимое, тянущее жгучее любопытство.       Его тяжелый взгляд метался по лицу Наполеона – по резким чертам, по острым глазам, тонким губам. Внезапно, все барьеры, все годы воспитания, все представления о чести рухнули. Возможно, именно эта безумная, опасная связь была единственным, что сейчас могло облегчить груз короны напополам со страхом за судьбу Отечества.       С еле слышным вздохом, который был одновременно и капитуляцией, и вызовом, Александр подался вперед. Губы прохладные и слегка дрожащие, коснулись уст Наполеона. Наполеон, словно ожидавший этого мгновения всю жизнь, ответил с неистовой страстью. Он впился в губы Александра, властвуя, но одновременно лаская и исследуя. Руки обняли талию русского императора, крепко прижимая к себе.       Александр, сперва скованный принципами и моралью, поддался. Он осторожно обвил руками Наполеона, отвечая на поцелуй с той же дикой, подавленной энергией, которая так долго тлела в нем. Аккуратные пальцы зарылись в темные волосы француза. Ощущались жесткие губы, острые зубы, требовательный язык. Все это было чуждым, грязным, и невероятно… пьянящим.       Наполеон, получая ответ, издал низкий рык и начал вести их к постели. Он не отрывался от уст Александра, пока не повалил его на мягкий матрас, нависнув над ним. Спешка, с которой расстегивались пуговицы мундира Александра, была почти насильственной, в ней читалось столько жадного желания, что Александр не имел возможности сопротивляться даже если бы сильно хотел.       Мундиры, ордена – все было отброшено прочь. В тусклом свете камина их тела сияли белизной. Наполеон, сильный и мускулистый, спускался по телу Александра, оставляя горящие поцелуи на его шее, груди, животе. Он был безжалостен в своем поклонении, властен в каждом движении.       — Ты мой, Александр, — жарко шептал Наполеон, прижимаясь всем телом к горячей плоти, — Мой ангел, мой русский царь… Мой.       Александр стонал, выгибался на встречу движениям императора, светлые волосы беспорядочно рассыпались по подушке. Он чувствовал, как руки Наполеона исследуют каждый сантиметр его кожи, как губы оставляют обжигающие следы. Унижение смешивалось с необъяснимым восторгом. Он был Императором Всероссийским, но в это мгновение – просто телом, послушным воле человека, которого он так ненавидел и так греховно желал.       Когда Наполеон, наконец, с напором вошел в него, Александр вскрикнул. Это была боль, смешанная с неистовым наслаждением. Наполеон двигался глубоко и размеренно, глядя прямо в глаза Александра, не отводя взгляда. В его глазах читался триумф, но и нечто иное – глубокая, отчаянная, почти животная потребность.       Александр вцепился в спину, ногти впились к тело французского завоевателя. Он закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Мир вокруг сузился до их тел, их дыхания, их стонов. Александр был покорен, но в этой покорности была и своя, извращенная власть.       Кульминация накрыла обоих мощной, сотрясающей волной. Наполеон, с гулким рыком, рухнул на грудь Александра, тяжело дыша.       Они лежали в тишине, их тела все еще соприкасались, сердца бешено стучали. Наполеон поцеловал влажное от пота плечо Александра, затем приподнялся, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Ты ответил, mon ange, — с полным удовлетворением в голосе прошептал он, — Твое тело дало мне ответ за твой разум.       Александр спустя некоторое время, может пару секунд или минут лишь едва кивнул. Глаза были закрыты, но по лицу скользнула странная, почти блаженная улыбка. Он чувствовал себя опустошенным, но одновременно – впервые за долгое время по-настоящему живым.              Эта ночь в Тильзите стала их тайной. Связью, столь же хрупкой, сколь – невозможной. Хрупкой, потому что она была построена на песке политики и амбиций. Невозможной, потому что они были двумя полюсами, двумя солнцами, которым было суждено столкнуться и разнести друг друга в клочья. Но в эту ночь, под приглушенный треск камина, они были лишь людьми, двумя мужчинами, потерявшимися в вихре из долга и страсти, которую никто из них не смел признать.