drugs

      В комнате желтым полукругом свет от торшера — с четкими резкими гранями, будто лампочке циркулем прочертили окружность, за которую выходить нельзя. Все остальное — в вечернем полумраке, пропитанным каким-то домашним уютом и спокойствием: и кровать со смятой постелью, откинутым в сторону одеялом и раскиданными подушками, и пол с мягким ворсистым ковром, и кресло в углу у самого зашторенного окна, и две чашки остывшего чая на прикроватной тумбочке.       Торшер сонно освещает поверхность комода и часть стены.       В квартире — тихо. Только иногда слышатся шорохи и короткие разговоры полушепотом. Два мужских голоса — один низкий, с бархатцой, и другой — повыше, мягкий как струящийся шелк, с неприкрытой нежностью в тембре.       Отзвук этих голосов робко пробирается по спальне и стеснительно подныривает под плинтусы.       — А потом купим домик у моря, — голос повыше шепчет это в чужой висок, сразу же припечатывая откровение губами в то же место на влажных прилипших к коже височных волосках. — Будем приезжать туда в августе–сентябре и по вечерам гулять у воды. Здорово?       Голос улыбается, а тот, кому шепчат эту нежную бредятину, довольно фыркает, как разморенный лаской щенок:       — Ужасно, хен. Ужасно ванильно и банально.       И хоть фраза обламывает, в ней слышится четкое желание, чтобы однажды эта дурацкая ванильная мечта стала реальностью.       Чего, к огромному сожалению — действительно огромному; это сожаление не влезает в грудную клетку, — никогда не случится.       Джисон, нежащийся в мятой-перемятой постели и чужих объятиях, едва прикрытый сползшим на пол одеялом, глаза не открывает и прижимается щекой к острой ключице хена. Тот гладит Джисона по дальнему плечу — смуглому, мощному, хен их обожает, — и игриво хихикает на совсем не романтичные реплики.       Минхо так любит этого парня, просто жесть. И совсем не обижается на эти ворчания, просто потому что знает Джисона слишком хорошо, чтобы помнить каждую секунду своей странной и непонятной жизни — Джисон любит его не меньше. Может, даже немного больше. Но на совсем капельку.       Они лежат долго, вот так перебрасываясь короткими репликами, и отдыхают после крышесносящей близости, перевернувшей с ног на головы их внутренности и постель в придачу. Они оба потные и липкие, постельное белье безвозвратно осквернено, испорчено и его проще выкинуть, чем пытаться отстирать и зашить, потому что кто-то из них умудрился растянуть простынку пяткой до жуткого треска рвущейся ткани. Впрочем, это такие мелочи — Минхо купит новое. Денег у него жопой жуй.       А Джисон один и неповторимый.       Его надо беречь.       — Хен?       — М-м?       — Точно все в порядке?       Минхо тихо вздыхает.       — Хани, я обещал сказать, если что-то пойдет не так, — он медленно проводит ладонью по гладкому теплому плечу. — Раз обещал — значит скажу.       Джисон сглатывает, и Минхо отстраняется, заглядывая ему в глаза.       — Детка, ну, прекращай. Все правда в порядке, — он хотел это сказать чуть строже, но какое может быть строже, когда на него смотрит самое ангельское создание на планете? И пускай это ангельское создание, валяющееся в его постели с взлохмаченными распушившимися волосами и полностью нагое, выкручивало ему руки за спину всего двадцать минут назад. Властно и отточено.       Профессиональная деформация.       По лицу Джисона сложно понять, насколько он удовлетворен этой информацией — в том числе по сжатым губам и едва заметному излому темных бровей. Однако он промолчал, с тихим вздохом чмокая Минхо в нос и со стенаниями соскребая себя с постели, чтобы найти свои шмотки где-то у ножки кровати. Минхо откидывается на подушку и созерцает одно из его любимейших в жизни зрелищ — отлюбленного и довольного Джисона, который, морщась от ломоты в мышцах, пытается вернуться в жизнь, собирая спальню в человеческое состояние, какой она была до их прихода.       Джисон находит свои трусы под валяющимся на полу пледом, натягивает их на себя и зачесывает ладонью волосы назад, выискивая что-то взглядом.       — Чашки на тумбочке, — подсказывает Минхо, и Джисон с неприкрытым флиртом чмокает ему губами, получая в ответ новый довольный смешок.       Джисон ушел на кухню, и Минхо вздыхает, почесывая бровь. Вставать не хочется ужасно, но стоит прибраться, чтобы не скатываться до уровня свиней в хлеву и лечь спать потом в комфорте и любви.       Как они оба того заслуживают.       Когда последствия их брачных игрищ убраны, постель поменяна, а комната проветрена, они оба быстро ополаскиваются в душе и переодеваются в чистые домашние вещи, оба выглядя так, что у них щемят сердца от вида друг друга домашних и булочных.       Джисон отхлебывает горячий чай и смотрит в спину Минхо в светло-розовой объемной футболке с выступающими очертаниями мощных лопаток, пока тот что-то мяукает себе под нос и мажет им бутерброды творожным сыром.       Все нежно, плюшево и по-домашнему, но Джисону все равно тревожно.       — Малыш, ты прожжешь во мне дырку, — буднично сообщает Минхо, и Джисон давится от неожиданности, подставляя руку под подбородок, чтобы не заляпать чаем стол и свои шорты. Минхо кидает взгляд через плечо, чтобы удостовериться, что ему не нужно лететь на помощь, видит тихо бурчащего Джисона, утирающего подбородок предплечьем, и возвращает внимание к бутербродам. — Ты все еще сомневаешься?       Минхо спрашивает это спокойно, но Джисон знает, что хена это немного раздражает.       Его, в общем-то, тоже.       — Ты знаешь, что я думаю, — отвечает он таким же спокойным тоном. — Я не могу не нервничать, я ведь живой человек.       Минхо дергает плечами.       — Я не нервничаю.       — Тебе нельзя, — соглашается Джисон. — Иначе прогоришь. И мы оба будем в дерьме.       — Хани, опять депрессивные мысли.       — Так не спрашивай, если не нравится. Я чувствую то, что чувствую. Или мне нужно врать, чтобы ты не раздражался?       Минхо ставит перед ним тарелку с бутербродами и поворачивается обратно, чтобы вымыть столовый нож и доску.       — Врать не надо, я все равно пойму, — он вздыхает, опадая в плечах. — Я просто не понимаю, что нужно сделать, чтобы ты перестал так переживать.       Джисон чувствует и раздражение, и усталость, и понимание, и любовь — и все одновременно.       — Ничего, — он тоже вздыхает, закусывая губу и ковыряя ногтем край сервировочной салфетки под чашкой. Пара капель-таки попала на нее, и в этих местах ткань темнее. Джисон гипнотизирует их взглядом и говорит: — ничего тут не сделаешь, я знаю. Но не думать о плохом все равно не могу.       — Хани…       — Мне страшно, Минхо, — он поднимает глаза, и Минхо стоит рядом с ним, смотря сверху вниз, с влажными после душа волосами. — Страшно, что какая-то мелочь станет для нас фатальной. Мне страшно за нас обоих.       — За три года ничего не произошло, — напоминает тот аккуратно и гладит Джисона по щеке, приподнимая его за подбородок. — Почему сейчас должно?       — Потому что жизнь непредсказуема? Потому что не все в жизни подчиняется нашей воле?       — И что ты предлагаешь? — хен вздергивает бровь и фыркает. — Не рисковать и расстаться?       — Еще чего! — возмущается Джисон и притягивает его ближе к себе за талию, другой рукой зарываясь ему под футболку, чтобы огладить пальцами поясницу. — Никаких «расстаться», не неси хуйни. Я буду преследовать тебя в кошмарах до конца жизни и караулить под окнами.       Минхо смеется — это мои методы! — и Джисон игриво подмигивает, ухмыляясь своей невозможной улыбкой, однажды разбившей хену сердце.       Они встретились три года назад в совершенно дурацких обстоятельствах, и их история больше походит на какой-то дешевый триллер с элементами романтики и ужасно спланированным гэгом, но кто бы об этом жалел.       Да, их союз — изначально провальная затея.       Да, их отношения — это что-то на грани шизофрении, и нормальные люди на такое бы точно не пошли.       И слава Богу. Слава Богу, что они такие влюбленные и ненормальные.

***

      У Джисона слезятся глаза от бесконечных букв и цифр, и, если честно, хочется выпилиться, чтобы голову не разрывало абсолютно безрезультатным мыслительным процессом. Потому что несколько месяцев одно и то же, день за днем: ему снятся отчеты, папки, рожа его начальника с недовольно сведенными бровями и его собственный кабинет, в котором нет уже ни одной не захламленной поверхности.       Все вокруг в бумагах, как в сериалах про журналистику.       Вот только Джисон не журналист.        Джисон, мать его, следователь службы по обороту наркотиков. Правоохранитель со стволом в кобуре, комплектом наручников и тысячей забот, которые дерут его в зад ежечасно.        Он хочет в отпуск. Очень. Хоть и был там буквально в прошлом месяце.        Джисон трет виски пальцами и выдыхает, надув щеки, склонившись над столом, которого не видно под бумагами.        У Джисона головная боль и ни одной толковой зацепки, которая могла бы облегчить его страдания. После отпуска он вернулся к самому большому и сложному делу, которое ему только давали за пять лет работы — он бьется над ним уже полгода, и сдвига не добился от слова совсем.        В прошлом году в его округе трафик наркотиков вырос на семнадцать процентов, и это дохуя. И начальство тоже требует от него дохуя — вынь да положь ему на стол результат, Джисон. Верни оборот на прошлый уровень. Найди каналы, людей, дилеров — что хочешь делай, но исправь ситуацию.        Давай, Джисон; родина на тебя надеется!        Что он такого родине-то сделал, что она на него надеется?..        Последнее, что хоть как-то спасало и держало Джисона в тонусе, хотя бы временно откладывая его растущее в геометрической прогрессии желание уволиться — это поимка непутевого кладмена на прошлой неделе. Парень шуганый и дерганный, но сговорчивый: перед перспективой смягчить наказание выдал все, что знал. Жаль, что знал он немного.        Джисон тогда поручил коллегам проверить два контакта и несколько точек, однако они вернулись с пустыми руками — ни людей, ни складов с дурью. Это уже не первый раз, и пора бы привыкнуть, что те, кого Джисон так упорно ищет, смышленые ребята — первоклассно заметают следы и ретируются сразу же, как ветерок приносит запах подгорелого.        Джисон поджимал губы, уважая чужой профессионализм, и мысленно крыл их хуями по типу ай да сукин сын головастый, ай да пидарас верткий, чтоб тебе очко разорвало, гений хуев.        Разговоры с начальством давались все труднее и труднее, потому что результата, который они от него хотели, он предложить не мог. Ну не мог — и все тут! Да, раньше он так не плошал, сказали сделать — он делал, но тут прям правда трагедия.        Ну невозможно! Увольняйте Джисона, что еще остается…        Его не увольняли, понимая, что другие будут справляться еще хуже. Джисон хотя бы что-то пытался сделать.        И так — неделя за неделей. Даже после долгожданного отпуска, в который он радостно умотал с друзьями на море, только бы подальше от всего, что напоминало о работе.        Джисон вздыхал, и вздыхал отчаянно-устало.        И когда ему позвонил коллега с новостью, что на окраине города наряд вскрыл новенький притон с кучкой торчков и матерящимся дилером, тоже вздохнул, уже предполагая, что даже это не приведет к результату. Но послушно подхватил шмотки и выбежал из кабинета.        Когда он доехал до места, большую часть работы сделали коллеги. Кого-то повязали и усадили в полицейские машины с мигалками, кого-то откачивали, кого-то и вовсе хлестали по щекам, чтобы добиться хотя бы тупо имени. Джисон обменялся рабочими репликами с товарищами, обошел притон — реально новый, вот так удача, — поморщился на раскиданные грязные матрасы, перешагнул через пятно в коридоре неизвестного происхождения и вышел наружу.        Двое полицейских отгоняли зевак и журналистов, которые пытались прорваться внутрь и стучали в окна машин, чтобы задать свои блядские вопросы. Чуть подальше встали такие же любопытные, но более сдержанные носы. И Джисон бегло окинул их взглядом. И отвернулся.        И резко повернулся обратно.        За маленькой женщиной с темным каре и нацеленным объективом телефона парень пил кофе. Просто посасывал напиток через трубочку, обычный такой, в дутой расстегнутой куртке и с пакетом продуктов в руках. И все бы ничего — все обычно, на самом деле; стандартный наблюдатель рутинной работы полиции.        Был бы.        Если бы не смотрел прямо в глаза Джисону.        Джисон нахмурился, прислушиваясь к своей ищейской чуйке. Та вздыбила холку и настороженно водила носом — и Джисон внимал ее порыкиванию внимательно. Чуйка его редко подводила, он доверял этой сволочи.        Но ее спугнули. В тот момент, когда Джисон уже решил провести рядовой опрос — мол, добрый вечер, позвольте задать вам пару вопросов, — к нему подошел Чанбин и взгромоздил руку ему на плечо.        Джисон дернулся.        — Ну, празднуем? — тот улыбнулся открыто, радостно, даже не подозревая, что мысленно его шлют на хуй восемь раз подряд, и сжал пальцы плотнее на плече в товарищеском жесте поддержки. — Один челик дал нам контакты их верхушки.        Джисон резко обернулся через плечо.        Парень в дутой куртке с кофе пропал.        Джисон цокнул языком.        — Ай, Бин, хорош, — он сбрасывает чужую руку с плеча и поправляет рубашку. Джисонова чуйка капризно-расстроенно воет, что упустила добычу, и Джисон как может ее успокаивает — родная, не плачь, это вообще какой-то ноу нейм из толпы, мы ничего не потеряли.        А сам чувствует себя наебанным.        — Нам каждый раз дают контакты «верхушки», — он фыркает. — Как видишь, мы снова тут.        Чанбин улыбается.        — Не-не, — он перетаптывается расслабленно, засовывает руки в карманы брюк и киношно-постановочно смотрит на здание в подворотне, откуда выходят судмедэксперты в бахилах, медицинских масках и резиновых перчатках. Джисон провожает их взглядом и прикидывает, через сколько часов Сынмин и Чонин смогут скинуть им в отдел отчет по экспертизе. Чанбин довольно кивает. — В этот раз все будет по-другому. Я это чувствую.        Джисон усмехается по-доброму — чанбиновская непосредственность и вера в успех всегда вызывала в нем толику умиления и взрослого одобрения, хоть Чанбин и старше, и опытнее него, — хлопает ему по спине и посмеивается.        Чувствует он.

***

       Джисон чувствует, что что-то не так. Не может поверить, что все так просто и приземленно, и ищет наебку в каждом жесте, в каждой буковке, в каждом взгляде и движении.        От кого угодно.        Им и правда дали контакты верхушки.        Им дали адрес, паспортные данные и номер машины.        Им дали все.        Езжай и скручивай.        И Джисон едет. Один. В гражданском. Со стволом, само собой — он же не совсем конченный, чтобы соваться в нарко-нору совсем уж безоружным, — но все равно максимально открытый и глупый.        Наивный и будто бы повевшийся.        Но его буквально тошнит от ощущения, что все это — театр. Что над ними — над всех их отделом — жестко и гадко посмеялись.        И Джисон паркуется возле заброшки на северо-востоке Сеула с четким ощущением правильности своих действий.        Потому что это не их наебали.        Это он наебет.        Когда он заходит в старый промышленный пыльный ангар, воняющий затхлостью и сырым бетоном, внутри пусто. Вообще ничего — ни мебели, ни оборудования, ни людей. Тупо серый пол и стены.        И челик, сидящий у стены в телефоне.        Джисон идет к нему медленно, настороженно, и парень поднимает на него глаза. Взгляд — хитрющий, черты лица — ну ебаный айдол со сцены.        Был бы. Не знай Джисон, что это один из дилеров.        — Здоров, — парень поднимается на ноги, убирает телефон в карман спортивок и отряхивает руки. Стоит такой весь расслабленный-расслабленный, в спортивках и толстовке, с завязанным хвостиком на затылке блондинистых крашеных волос. Смотрит так, будто все знает, и Джисона бесит его самоуверенность, но он старательно жмет губы, чтобы не сказать лишка.        Не из-за вежливости. Чтобы не обломаться раньше времени.        — Классно, что ты один, — парень засовывает руки в карманы и вздергивает подбородок. — Надо поговорить.        — В полицейском участке, например? Там удобно. Могу предложить кофе.        Пацан смеется. Откидывает голову на секунду, потом резко замолкает, закатывает глаза, ведет плечом и неспешно идет куда-то вперед. Спокойно и просто подставляя открытую спину.        — Боже, дружище, у меня тоже с собой пушка. Давай без лишних формальностей, — он оборачивается и следит, чтобы Джисон пошел следом. Тот так и делает, тоже засунув руки в карманы. Типа гуляют. Джисон идет чуть сзади, и парень по дороге пинает камешек кроссовком. Вздыхает. — Короче, мы дали лишка, признаем.        — В смысле?        — В прямом. Слушай, ну мы же не дебилы, — тот оборачивается через плечо и смотрит Джисону в глаза, продолжая идти по ангару в неизвестном направлении. В полумрачном освещении Джисон плохо различает его лицо, но видит блеск глаз — будто отражение света на водной глади, спокойной и холодной. — Вы так не дрочили нас в прошлом году.        — Мы всегда накрывали точки, не надо мне тут.        Парень кивает.        — Да, но-о-о… — он мычит задумчиво. Вздыхает. — В общем, мы с наркоконтролем, так сказать, во взаимовыгодных отношениях. Мы не трогаем вас, вы — нас, и…        — Погоди, — Джисон тормозит на месте и хмурит брови. — Что? У вас договорняк? Почему я о нем не в курсе?        Теперь тормозит дилер. Поворачивается полностью и вскидывает брови — правда удивлен. И смотрит молча.        — Что?        — Стой-стой-стой, — дилер посмеивается и машет рукой, мухортясь. — Ты новенький?        Джисон раздражается.        — Чел, я пять лет работаю в наркоконтроле.        — Имя?        — Ага, блять. Адрес домашний тебе не продиктовать?        — Нет, я сейчас серьезно, — дилер хмурится и кусает губы. — Не надо ссать, у нас сейчас выясняется крупная производственная путаница. Это не смешно.        — Мне пиздец как не смешно, — Джисон шипит. — Я только что, блять, узнал, что мой отдел крышует хуеву схему продажи дури, а я, блять, даже не в курс-        — Хван, — дилер протягивает руку. Прямо Джисону. — Хван Хенджин. Если тебе от этого будет легче.        Джисон смотрит на протянутую ладонь, морщится и встречает взгляд взглядом.        — Я не буду влезать в это дерьмо. Нет, чел. Я не буду грязнить руки.        Джисон пятится. Жмет губы, злится, чувствует себя обманутым и загнанным, чувствует себя полным долбоебом, которого либо только что круто разыграли, либо которого разыгрывали целых пять лет, делая вид, что его работа имеет смысл, в то же время за его спиной проворачивая уголовную хуйню.        Джисон хочет уйти и подумать обо всем дома. Или в баре. Или где-нибудь еще.        Не на ангарном, блять, складе.        — Эй! — Хван Хенджин делает пару шагов к нему, но Джисон вскидывает брови, отпахивает расстегнутую куртку и демонстрирует кобуру на поясе. Тот останавливается и матерится, судорожно доставая телефон из кармана и прикладывая его к уху.        Джисон не знает, что тот делает дальше. Он разворачивается и бежит к машине.        Когда он выезжает с пустой, годами не использовавшейся парковке, и делает разворот на выезд через забор, ему на капот прилетает тело. Джисон резко тормозит, шипит матом и выскакивает из машины.        К стонущему с такой же грязной руганью Хвану, распростертому на гравии.        — Долбоеб, блять! — Джисон пинает его ногой — не сильно, но ощутимо, потому что видит, что тот цел и здоров, просто больно втрескался в капот — благо, что Джисон просто выруливал, скорости как таковой не было. И тем не менее — Джисон теперь не просто зол. Он еще и испуган. — Ты что, сука, творишь?! Ты нахуй это делаешь?!        — Рот завали и дай руку.        — А хуй тебе не дать?!        — Дай, блять, руку и помоги мне подняться, уебок ебливый. Сука! — Хенджин вскрикивает, когда его злостно выдергивают с земли так, что чуть плечо не отрывают, и тот по инерции пролетает шаги вперед, врезаясь в Джисона. Он тут же его отталкивает и дышит злобно-загнанно. Хенджин убирает с лица налипшие волосы, протирает щеку от гравийной пыли и сам шипит. — Что ты собрался делать? Пойти и сдать нас? Вперед, блять! Ты закопаешь нас всех, включая себя!        Джисон игнорирует. Обходит машину и открывает дверь. Хенджин хватается за нее и держит на месте.        Джисон встречает его взгляд и хочет послать его на хуй, но тот оказывается первее.        И хватает его за ворот футболки.        И шепчет:        — Придешь и скажешь начальнику, что нашел дилеров под крышей наркоконтроля? Вперед, позорься. Подставь свою жопу, и тебя выдерут в нее до соплей, ты будешь реветь, как мелкая девчонка. Потому что обвинят во всем тебя. Потому что твой сраный отдел работает с нами годами, и не только с нами, дебил, блять, наивный. Шлюхи на Итхэвоне — под крышей, кокос — под крышей, даже сучий Пак Джиен, у которого нелегальная порнуха — он тоже, блять, под крышей! И что ты хочешь с этим сделать?        Не знает. Джисон не ебет, что он хочет с этим сделать.        Единственное, что ему хочется — это уйти. Уволиться и больше никогда не лезть ни в какие государственные структуры. Никогда и ни за что.        И въебать этому Хван Хенджину хочется.        Но он стоит, держит одной рукой дверцу машины, второй — ворот джисоновой футболки, и почти нос к носу прикасается, хмуря брови и скаля зубы.        И цедит:        — Взрослей, чувак, раз ввязался в это дерьмо. И принимай последствия. Потому что ты теперь — по воле твоего прекрасного начальства — на месте Ким Джихуна.        Джисон моргает. Шестеренки в его голове начинают вращаться с удвоенной скоростью.        Он сбрасывает руку Хенджина и хмурится, смотря ему куда-то в подбородок.        Начинает кое-что понимать.        — Ким Джихуна перевели в Тэгу в прошлом году. На повышение.        Хенджин отходит на шаг, сгибается, опираясь на дверцу, все еще держа Джисона зажатым между собой и машиной, и смеется. Невесело.        — Старый хитрый хуй, — он хмыкает и трет свободной рукой переносицу. — Состряпал себе классное портфолио на договорняках и пошел по карьерной лестнице, кинув всех без связи.        Джисон тоже хмыкает. У него мир рушится, а он ничего не может с этим сделать. Стоит на старом заброшенном складе в ебенях Сеула, выясняет те подробности своей жизни, о которых предпочитал бы никогда не узнавать, и не знает, что ему дальше делать.        По хорошему, с точки зрения морали — то есть так, как Джисон привык поступать, — ему бы послать этого парня на хуй, скрутить и отвезти в участок, чтобы там сняли все показания и накрыли их шарашкину конторку. Вот вам и минус трафик наркоты в округе. Блеск-шик-класс.        Вот только что-то подсказывает, что нихера так не будет. И что дилер прав.        Ким Джихун работал до Джисона на его должности. И если он правда крышевал наркооборот в его округе на протяжении нескольких лет, начальство должно было об этом знать.        И если его перевели на повышение — значит, начальство одобряло.        Значит, Джисона просто уберут, если он захочет сделать все по правильному.        Значит, нахуй не сдалась никому эта ебучая мораль.        Джисон вздыхает и смачивает губы.        — Мне нужны контакты того, кто всем этим занимается, — он поднимает взгляд и смотрит Хенджину в глаза — тот молчит и слушает внимательно. — Я не буду принимать решение, пока не узнаю подробностей.        — А мне нужны гарантии, что ты нас не заложишь. Без обид.        — Без обид, — кивает и отталкивает от себя дилера — не грубо, просто чтобы вернуть себе личное пространство и продолжить разговор в более формальной обстановке. — Хан Джисон, следователь службы по обороту наркотиков. Покопаешься — найдешь хоть адрес моей бабушки в Малайзии.        Хенджин усмехается. Достает из кармана сложенную вдвое бумажку и протягивает.        — На, — кивает на нее, поощряя взять. Джисон недоверчиво сжимает уголочек двумя пальцами, но не тянет к себе. — Можешь встретиться с моим куратором. Он знает больше меня, да и с полицией договаривался он лично. Я так, принеси-подай.        Джисон усмехается.        — Шестерочка?        — Хуерочка. Упреки от недоследователя без капли информации не принимаю, — Хенджин улыбается на взгляд исподлобья и подмигивает, отходя назад. — Свидимся.        — Ага. Мечтаю.        Хенджин закатывает глаза, разворачивается и машет со спины рукой. Засовывает руки в карманы и уходит обратно на склад, выуживая — снова — телефон и прикладывая его к уху. Видимо, отчитаться.        Джисон провожает его взглядом до тех пор, пока тот не скрывается в темноте ангара. И медленно разворачивает сложенную бумажку. С адресом, временем и названием кафе.

***

       Когда он заходит в небольшой ресторанчик, то нервно одергивает край куртки, прикрывающий ствол на поясе.        Вообще-то, это не очень по правилам — таскать с собой оружие в гражданском, тем более в свой выходной.        Но Джисон, как бы, по делу.        Он пришел на встречу с дилером.        Тот находится не сразу. Точнее, это Джисон не сразу понимает, что молодой парень в футболке с милым принтом кролика в углу зала машет именно ему.        И что он и есть дилер.        И что это именно тот самый чувак, которого он видел в толпе наблюдателей. В куртке, с кофе в руках и со взглядом глаза в глаза.        Джисон жмурится от собственной беспомощности, ругает себя за какую-то глупость, но подходит и садится напротив.        — Я тебе взял кофе, — тембр у парня мягкий и будто бы нежный, и Джисон трет висок, рассматривая его внимательнее, пытаясь понять, как, блять, жизнь-то его так завихрилась. — Не знал, что ты предпочитаешь, поэтому попьешь капучино.        — Американо. Со льдом.        Парень отрывается от пролистывания меню и смотрит в глаза ехидно.        — Это на будущее? Типа — намек, что мы сработаемся?        Джисон хмыкает.        — Я ни на что не соглашался.        Они смотрят друг другу в глаза какое-то время, и Минхо улыбается уголочком губ, возвращаясь взглядом к меню, которое листал до прихода Джисона. Перелистывает пару страниц и останавливается на супах. Хмурится, бегая взглядом по картинкам и строчкам, и «окает».        — Будешь кимчичиге?        Джисон мотает головой на автомате.        — Не ем острое.        — А кальбитан?        — Мы на свиданке или по делу встретились?        — Почему не объединить приятное с полезным?        Джисон смотрит на Минхо, который смотрит в ответ и выгибает бровь, и решает умолчать о том, что в этой встрече нет вообще ничего приятного. Как минимум — для него.        Он в кафе, блять, с дилером наркотиков. С челом, которых он ловил за яйца пять лет, которых справедливо считал недочеловеками и с которыми никогда не церемонился.        И он сидит с таким, блять, в ресторанчике с цветами в горшках, милыми занавесками на окнах и под какой-то заезженный к-поп.        Кажется, это BTS.        — Кальбитан, — говорит Джисон вместо того, что проносится в его башке, и откидывается на спинку стула.        Минхо понятливо кивает и вертит головой в поисках официанта.        Когда он делает заказ, его голос предельно вежлив и мягок, а сам он сидит, как плюшевая зайка, с этим принтом кролика на белой футболке и тонкими кольцами на пальцах. Джисон пытается представить, как этот человек толкает наркоту по старым бетонным ангарам — и не может.        Не получается.        Когда официантка забирает меню и уходит, Джисон справляется с этой задачей лучше. Потому что Минхо ставит локти на стол, нагибается вперед и становится весь будто бы шире.        И взгляд меняется. И голос.        — Итак, Хан Джисон, — Джисон подбирается и выпрямляет спину, потому что голос Минхо — вежливый, но холодный до мурашек по коже, и от него хочется закрыться поплотнее в куртку. Он теребит пальцами краешек салфетки в салфетнице, в глаза не смотрит, испускает вайб замершего спокойствия, но Джисон чувствует себя настороженно так сильно, как это вообще возможно. — Представлюсь официально. Я Ли Минхо. Один раз мы с тобой уже виделись.       Джисон кивает. Да, они виделись. Джисон хорошо его помнит, как-то бросилась в глаза его внешность.       Чуйка Джисона тоже его помнит.       Минхо выглядит обычно. Дилера в нем ничего не выдает, да и вообще кого-то, кто занимается незаконной деятельностью по типу продажи наркотиков. Он обычный: цвет волос, одежда, черты лица. Да, красивый — для мужчины, может, даже слишком красивый, — но Джисон видел столько неформалов, которые крутились в наркотиках, что Ли Минхо по сравнению с ними мышь серенькая.       Красивая, но мышь.       Были, правда, и другие ребята. Которые заигрались в мафиози и ходили исключительно в костюмах, сбрызнутые люксовым парфюмом и с обязательно последней моделью айфона.       Но и на них Минхо не походил.       Он сидит — в обычной футболке, с обычными эппл-вотчами, которые не выглядят выпендрежно, а создают впечатление человека, который реально занимается кардио и которому такие часы нужны для измерения пульса и отслеживания, сколько они сделали шагов в день. Джисон вспоминает, как он стоял у того притона, со стаканом кофе в руке и пакетом продуктов, в куртке обычной и кепкой козырьком назад.       И если бы не его тон, его взгляд — Джисон бы решил, что его разыгрывают.       — Мы попали в дурацкую ситуацию, — говорит Минхо спокойно, в глаза не смотрит — гипнотизирует взглядом салфетку и тыкает подушечкой пальца ее краешек. — Мне жаль, что все так получилось, но выбора, как видишь, у тебя немного. Либо сделать вид, что ты ничего не знаешь, и не отсвечивать — вообще, Джисон. Вообще не лезть, — либо включиться в процесс. В любом случае, — Минхо выдыхает через нос, — ты должен понимать, что у любого твоего решения будут определенные последствия и обязательства.              Джисон кивает. Да, он не шарит в теме договорняков с подпольным сбытом нелегальщины, но представление о том, что его жизнь — и карьера в частности — прежней уже не будет, у него имеется.       Не то чтобы он рад. Но выбора правда немного.              — Что делал Ким Джихун?              Минхо поднимает на него взгляд — считывающий. Джисон чувствует, как его сканируют — всего.       И позволяет себя рассматривать.              — Ничего особенного, — наконец выдает Минхо и снова теребит салфетки. — Просто не бегай за нами. За это мы можем оказывать посильную помощь в других твоих проблемах.       — Например.       — Например, расскажем, кто где ахуел. Перешел границы. У тебя же есть статистика наркооборота? — Джисон кивает. — Мы можем ее придерживаться и корректировать ее. Если кто-то из наших, кхм, коллег перейдет черту — мы дадим тебе нужные данные. У нас их много.              — И за это?..              — За это ты молчишь и делаешь вид, что нас не существует. Или что ты дурачок и ничего не можешь с нами сделать. Может, иногда помочь попросим кое в чем.              — В чем?       — Провести товар, — Минхо вздыхает, как будто объясняет пялилетке, как пользоваться палочками. — Подделать документы. По мелочи, в общем.              Джисон хмыкает.              — Звучит сомнительно, если честно.              Минхо подпирает щеку рукой и смотрит в глаза. Мычит задумчиво.       Наконец, говорит.              — Пойми одну вещь, Джисони, — Джисону режет слух обращение, но он решает не заострять на этом внимания. В пизду этикет при таких обстоятельствах, когда он сидит и пьет кофе с наркодилером. Причем — судя по тому, как тот себя держит — не последним в этом городе. — Ты — не Господь Бог, не избранный мальчик-который-выжил или что-то подобное. Ты ничего не сделаешь с тем, что в социуме существуют проблемы по типу дури, проституции или убийств. Ты не повлияешь на голод в Африке — глобально, я имею ввиду, — не излечишь людей от спида и не решишь проблему отцов и детей. Наркотики — были, есть и будут, как были, есть и будут те, кто юзает, и те, кто продает. Это серая мораль, дорогой.              — Решил меня эмоционально задавить?       — Ни в коем случае. Мне до пизды, если честно, твое моральное состояние, — Минхо придвигает к себе свой латте и отпивает через трубочку. — От тебя мне нужны деловые отношения. Не получится с тобой — не проблема, найду другого. Но, сам понимаешь, отработанное подвергается утилизации.              Джисон морщится, напрягается и роняет голову на бок. Смотрит с прищуром.              — Ты буквально угрожаешь. Мне уже не нравится.       — О, нет! — Минхо спохватывается, моргает и размыкает губы. — Это не угроза. Это правила жизни. У меня к тебе ни капли неприязни. Ты смышленый, я таких люблю.       — Не льсти. Я еще ничего не обещал.              Минхо мотает головой.              — Никакой лести. Просто раскладываю тебе карты, как обстоят дела. Да, ты перешел черту — не по своей воле, так сложились обстоятельства, но ты уже здесь. Да, это не то, что ты хотел, и это может быть действительно опасно. Нет, ты мне не неприятен, и у меня нет личных мотивов портить тебе существование, тем более, что ты мне выгоден на моей стороне, а не на противоборствующей. Так что… Выбор за тобой в любом случае.              Джисон думает.              — Если я откажусь?       Минхо жмет плечом, отпивает латте через трубочку и аккуратно пододвигает нетронутый капучино поближе к Джисону.       — Будем искать компромисс. Либо ты молчишь до конца своих дней, — Минхо заботливо втыкает трубочку в джисонов капучино, и Джисон смотрит за помешивающим движением его пальцев. — Либо твой конец наступает очень скоро, Джисон.                            Джисон соглашается.

***

      На раздумья Минхо дает ему три дня, и все эти три дня Джисон ходит молчаливый, пассивный и сам в себе. Даже на работе забеспокоились.              Бан Чан — начальник их оперативной группы — садится рядом с ним в кабинете и шлепает его по коленке с воодушевленным:              — Выкладывай.       Джисон стонет мысленно и пытается так же — мысленно — затолкать себя в отчеты.       — Что? — спрашивает максимально непринужденно, будто правда не понимает, о чем говорит Чан, и тот хмыкает ехидно.       — Что у тебя стряслось? Не отнекивайся. Я вижу, что-то не так. Нет, если, конечно, это что-то очень личное, то я заткнусь, но… Если тебе нужно выговориться — хотя бы в общих чертах — мои уши, — Чан оттягивает мочку, — свободны для тебя.              Джисон чувствует несколько моментов.              Первый — Чан милый, что пиздец. Ну правда. Таких людей днем с огнем не отыщешь, не то что в их сфере, где все ходят либо вышколенные, либо заебанные. А Чан — ходит такой весь крутой дядька и мочки ушей себе дергает, мол, давай, малышарик, суй сюда свои проблемки.       Ну прелесть же.       Второй момент — Джисон бы и рад выговориться, да вот только, блять, нельзя. Вообще. Никак.       Это не шутки и не девчачьи секретики, которые «больше двух говорят вслух». Это, блять, противозаконная тема. Джисон — следователь. Который на выходных встречался с наркодилером, перетирая кое-какие вопросики.       За это смело можно сажать. Если выяснится, что Джисон соучастник распространения дури — уж тем более.       Третье — выговориться все-таки пиздец как хочется.              Поэтому Джисон откладывает отчет, складывает руки на коленях и прочищает горло.              — Знаешь, — он смачивает и губы и думает, как бы вне контекстно описать ситуацию. — У меня сейчас такой выбор в жизни… Серьезный. И что бы я ни выбрал — все пиздец. Жить можно, но, если утрировать, меня поделило на «до» и «после». Моральные устои пошатнулись, если чуть конкретнее. И я… В общем, я растерялся. Не знаю, как переварить катарсис и не обозлиться на самого себя.              Чан молчит. Джисон тоже. Через какое-то время он уже жалеет, что вообще начал этот разговор — можно же было поулыбаться, посмеяться, похлопать по плечу и сказать, что все в жизни классно, хен, просто работы много.              Но Чан говорит:              — Не знаю, о чем речь, но звучит не очень. Ты уверен, что другого варианта нет? Чтобы вообще не сталкиваться с катарсисом?              — Вообще нет, хен. Я уже в обстоятельствах, когда мне нужно выбрать либо одно, либо второе. Третьего не дано.       — И ты не знаешь, что выбрать.       — Ага.              — Я правильно понимаю, что один вариант означает действие, а второй — бездействие?       — В точку.       — Тогда все просто, — Чан снова бьет его по коленке и улыбается. — Действие, конечно же.       Джисон вскидывает брови.       — Почему?       — Потому что сделать и пожалеть всегда лучше, чем не сделать и все равно пожалеть. Если сделаешь, но выйдет херня, ты хотя бы будешь знать, что так делать не надо. А если не сделаешь — сиди и гадай, что бы получилось, если бы не зассал и попробовал.       Джисон усмехается. Он понимает, о чем говорит Чан: это стандартные ситуации из разряда «признаться в любви», «сменить работу», «покрасить волосы». Вот только Джисон не краску, блять, выбрать не может.       Тут вопрос немножко в другом.       Однако, на исходе третьего дня, он встречается с Минхо — в том же кафе, за тем же столиком, — и говорит твердое:       — Окей. Я согласен.

***

      Спустя полгода Джисон получает поздний звонок от Минхо. Джисон уже лежит в кровати и почти уснул, но берет телефон в руку, щурится от яркости экрана и понимает, что не брать от Минхо — нельзя.       И хрипит сонно:       — Алло?       — Джисон, — шипят в трубку злобно, и всю сонливость как рукой снимает, и Джисон плотнее сжимает телефон, вспоминая, говорил ли с ним Минхо так хоть раз за все знакомство. Не припомнит. — Какого хуя?       — Что случилось?       — А это ты мне, блять, объясни. Почему мне сейчас звонит Феликс и говорит, что не может, блять, ничего рассказать, потому что у него руки в наручниках?       Джисон подскакивает с постели и зарывается ладонью в волосы. Панически соображает, где он накосячил.       Феликс ездил за товаром — полтора кило марихуаны, безобидной травки, в общем-то, если в целом рассуждать о вреде наркотических веществ, — и Джисон лично советовал ему один из портов, где можно безопасно обменять товар на бабки и не быть застуканным.       Действительно, какого хуя.       Минхо сочился злостью и обидой, и Джисон натянул штаны, без носков влез в кроссовки, схватил документы, ствол (на всякий случай) и помчался в порт.       Ему пришлось разыграть целый спектакль перед полицейскими, что наркоконтроль проворачивает операцию в этом порту с «ловлей на живца». Мол, пытаются выйти на сеть дилеров, и да, у наркоконтроля в личном пользовании полтора кило травы. Ну, так вот, ребята. Современные проблемы требуют современных решений.       Слава Богу, в службе оборота про этот экспириенс не прознали.       Той же ночью они втроем сидели дома у Минхо — Джисон первый раз попал к нему домой и ахуел, если честно, с того, как, во-первых, Минхо зарабатывает (аппарты в центре Сеула с панорамным видом — ну нихуя ж себе!), а во-вторых — коты.       И вся хата в кошачьих игрушках и лазательных комплексах.       Джисон несколько раз извинился перед Феликсом лично. Тот смеялся и отмахивался, мол, с кем не бывает, Джисон не самый крупный начальник, чтобы знать, что у полиции сменился маршрут патруля буквально на неделе. Только отсмеивался и подмигивал, что, если в следующий раз его заложат, он заложит Джисона.       И смешно, и грустно.       Феликс ушел дальше по делам — товар-то надо раздавать другим дилерам — а Джисон задержался.       Минхо уже остыл к тому моменту, и Джисон понял, что то его шипение по телефону — это был страх. За Феликса. За себя. За дело.       И за Джисона — немножечко.       Минхо испугался, что тот его кинул.       — Эй, — Джисон, набравшись откуда-то странного внутреннего воодушевления, подошел к нему за спину и сжал его плечо, пока Минхо ополаскивал чашки от чая. Да, наркодилеры тоже пьют чай. — Хен, я не кидала. У меня и в мыслях не бы-       Минхо смухортился и отмахнулся.       — Забей. Главное, что все закончилось.       — Нет, не забей. Я профакапился. Буду внимательнее. Прости меня.       — Хани, я не злюсь. Но ситуация получилась дерьмовая. Я просто…       — Хен, — Джисон перебивает и поворачивает Минхо за плечи, лицом к себе. Смотрит в глаза. — Просто запомни: это наше дело. Я соучастник. Я буду крутиться как последняя сучка, но вытащу. Тебя, Феликса — кого надо. Не бойся. Я с тобой в одной лодке.       Минхо молчит. Смотрит в глаза — и молчит.       А потом — внезапно — обмякает телом, притыкаясь подбородком Джисону на плечо. Джисон чувствует тяжесть его тела и его усталости. Моральной.       — Я поеду, а ты спать ложись, — Джисон проводит рукой по чужой макушке, приглаживая волосы, и поудобнее притыкает голову Минхо у себя на плече. — У тебя была тяжелая неделька.       — А сам-то, — бурчание.       — Что — сам-то? Я огурчик.       — Хуюрчик. Оставайся, я тебе постелю на диване.       — Не страдай ерундой. На дворе ночь, дороги пустые. Я доеду минут за тридцать пять.       Минхо цокает, закатывает глаза и отталкивает Джисона. Сонно шаркает тапками в гостиную, разбирает Джисону — не дает себе помогать — и приносит из спальни подушку и плед.       Джисон желает ему спокойной ночи и укладывается, ставя телефон на любезно одолженную зарядку. Минхо спрашивает, оставить ли ему одного из котов под боком, и, получая утвердительный ответ, чмокает рыжую макушку, поправляет сползший на пол от джисоновой возни плед и уходит в спальню.       Джисон засыпает почти мгновенно.       А утром просыпается от будильника и фонового шкворчания сковородки.       Минхо кормит его завтраком, делает американо из кофемашинки и засыпает лед. Джисон копается в переписке с коллегами и чешет сидящего на столе кота за ухом.       Он уезжает домой, чтобы принять душ, переодеться и поехать на работу.       А спустя неделю снова оказывается у Минхо дома. Без Феликса.       — Надо цапнуть за жопы вот этих ребят, — Минхо показывает ему фотки незнакомых людей, сидя на диване с подобранными ногами. Перед ними разложена криво нарисованная карта одного из промышленных районов джисонова округа, где Минхо поставил пару крестиков и знак вопроса. — Они начали толкать крэк пару недель назад. У нас упали продажи. Да и честно — это дрянь редкостная. Летальность бешеная.       — Тебя волнует летальность?       — Меня волнует много чего в этой жизни, Джисони. И да, — Минхо откладывает телефон и убирает волосы со лба ладонью. — Меня бесит, когда люди скатываются в грязь. Я не толкаю синтетику, соли и прочую хуйню, которую можно купить дешево и обдолбаться до откинутых ног.       — Да ты моралист, — тянет Джисон, и Минхо хмыкает что-то из серии «почему тебя это удивляет?»       Джисон обзванивает коллег, направляет проверить подкинутые Минхо точки — и правда, находят клад. По отчетам — всякая хрень, которую даже среди наркодилеров стараются не трогать, и Минхо брезгливо морщится, пока Чанбин по громкой связи рассказывает, что они нашли.       Они пьют пиво, обсуждают еще пару задач из списка общих планов, а потом Минхо включает плазму и такой:       — Я хочу дораму досмотреть. Будешь?       Спустя еще полгода это становится нормой — тусоваться по вечерам у Минхо дома, планировать завоз гашиша через сеульский порт, мониторить статистику наркотрафика в округе, а потом включать телек и залипать во что-то, расслабляющее мозг.       Джисон привыкает.       На работе дела обстоят проще, когда у тебя есть свой собственный карманный наркодилер, который по одной твоей просьбе обзванивает своих людей и выясняет, какого хера подростки где-то нашли бутират и радостно долбятся им до посинения и четырех леталок из десяти. Начальство отъебалось от Джисона с бесконечными отчетами, наркотрафик округа упал на тринадцать процентов, и это дохуя даже с учетом того, что сеть Минхо расширилась.       Джисон приходит к выводу, что лучше уж рынок будет больше, но безопаснее. Спрос рождает предложение, но пусть люди балуются травкой или гашем, чем какой-нибудь синтетикой, вызывающей лютую зависимость, ломку и смертность по четкой непреклонной статистике.       Минхо, кстати, не юзает. Вообще ничего. Джисон выяснил, что даже он курил травку в студенчестве больше, чем Минхо за всю свою жизнь.       А еще он выяснил, что Минхо жесть какой любвеобильный.       Все началось с невинных приколов. Ну, там, по заднице шлепнуть во время шутки, или за щеку потрепать, прическу ладонью попортить. Пихнуть ногой, когда они сидят на диване и спорят о том, через какой въезд в Сеул везти товар. Ущипнуть или тыкнуть под ребра.       Нормально. Здорово.       Но в какой-то момент Минхо стал проявлять повышенное внимание к его рукам — то за запястье схватит во время разговора, то за локоть возьмется, то в очереди супермаркета присеменит поближе и обеими руками за него ухватится. А Джисон поймал себя на том, что ему удобно стоять с ладонью у Минхо на пояснице, попутно подталкивая его к витрине с выпечкой, пока тот щурится без линз и очков и пытается выбрать между двумя булочками.       А потом как-то так вышло, что они уснули в кровати у Минхо дома, и утром Минхо ему отсосал. Без предисловий и объяснений. Пошутил про белковый завтрак и пошел готовить нормальный завтрак.       Джисон, в общем-то, в долгу не остался.       Когда они стали сосаться по углам квартиры, Джисон понял, что, в общем-то, им не пятнадцать, и такие вещи надо обсуждать. Тем более — в их-то положении и с их уровнем риска в жизни.       И да. Они пришли к самому логичному и напрашивающемуся выводу. Они друг другу нравятся.       Даже, наверное, влюблены.       Они сразу условились, что их отношения никак не влияют на их рабочие отношения, и что детка, родной, котенок — но бизнес есть бизнес. Работаем. Без поблажек и спуска рукавов.       Но Джисон нервничал. Потому что к фоновой тревоге за свою жопу появилась скребущая тревожность за жопу Минхо.       Он стал въедливым и дотошным. Перепроверял все минимум трижды, параноил с поводом и без повода. Минхо вздыхал, зачесывал ему волосы назад и смачно целовал в лоб, чтобы тот перестал трясти ногой и кусать губы.       Однажды Джисон жестко разосрался с Хенджином, потому что тот забыл договориться с одним поставщиком, и весь план сбился на пару дней позже. Минхо был спокойнее удава, а Джисон орался с Хенджином в минховской квартире, пока сам он флегматично кормил котов и прочищал ухо, проходя мимо двух пубертатных истеричек.       А сейчас, спустя три года, Джисон сидит на минховской кухне, сжимает в пальцах ткань розовой домашней футболки, смотрит тому в глаза снизу вверх и думает о том, куда же все это приведет, как долго они протянут и как же он, блять, любит этого ласкового придурка, который кормит его бутербродом, снова болтая свою ерунду про домик у моря.       О котором Джисон, если уж совсем честно, сильно и тоскливо мечтает.       В комплекте с тремя котами, одной собакой и одним чмошником в розовой футболке и творожным сыром на губах.