just a few more questions.

      чтобы осознать, что он влюблен, Кроули необходимо несколько веков. с каждой эпохой их встречи становятся чаще, и лишь спустя время Кроули принимает эту причину. незадолго до того самого Осознания.       просто в один день Кроули задумывается над тем, что не наслаждается никакой пакостью или ничьим страданием больше, чем… самим понятием Азирафеля как такового. ощущать его присутствие — словно опускаться в мягкое облако, немного даже холодное от запретности происходящего. каждый взгляд, будь он окрашен лишь каплей сильно разбавленной акварели или густой банкой гуаши чувств, заставлял Кроули просто остановиться на месте, словно соляная статуя, и ждать вердикта. любое изменение чужого запаха сначала вызывало легкое недоумение и даже тоску, но каждый раз паттерн влюблённости в новый повторяется. Кроули любит тот факт, что Азирафель полюбил человеческую привычку «украшать» свой природный запах. как и многие вещи о нем Кроули тоже полюбил.       но больше всего Кроули полюбил смотреть, как Азирафель ест. несмотря на то, что им не нужно питаться, что они никогда не испытают чувство голода или жажды, — Кроули непереносимое удовольствие приносит осознание того, что его Ангел сыт. почти эротическое. господи, да он готов кормить его с рук каждое утро, день и ночь! в реальности же — разделять с ним каждую вторую трапезу, находить лучшие места в Лондоне (иногда — по всему миру), и с деловитым интересом принимать предложение «выбрать за него». потому что: «Кроули, ты всегда лучше меня знаешь, чего я хочу» — Азирафель говорил это с той самой нежной улыбкой, светящейся благодарностью вроде как к нему конкретно, но в то же время ко всему сущему, Божьему. от этой улыбки кололо за кончиками ушей, а мочки сжимались в трубочку не то от чувства поощрения, не то от горячей ревности.       Азирафель научен манерам. он знает, что королевские особы оттопыривают мизинчик, когда пьют чай, и с уверенностью разберет нужную вилку для рыбы, салатов и мяса. на людях — он самый приличный человек, иногда даже слишком — это, Кроули знает, вызывает несколько подозрительных взглядов, которые, впрочем, совсем их не волнуют. что волнует Кроули лично — так это моменты, когда Азирафель отбрасывает в сторону все эти манеры, несмотря на все то наслаждение, которое ему, вероятно, приносит само их соблюдение как процесс. такое случается редко, обычно — Кроули сам находит такое особенное место, чтобы разделить там вечер. Кроули не нужно стараться, чтобы вспомнить, сколь мало было таких моментов: каждый из них он мысленно обглодал до кости и высосал весь сок и желчь, коротая одинокие вечера.       это те моменты, когда Азирафель ест совсем не элегантно: не оттопыривает мизинчик, не удосуживается протирать рот от мясного сока каждые пять секунд, не стряхивает крошки хлеба и застывшего сыра с пухлых щек. Кроули готов сцеловывать эти крошки на чужих губах, но лучше он понаблюдает, как Азирафель сыто облизывается, доставая языком чуть ли не до ушей, сам даже того не осознавая — в такие моменты сознание Азирафеля погружено глубоко в нутро очередного горячего, щедро обмазанного соусом блюда.       в первый их вечер в Ритзе — на следующий день после его открытия — Кроули молился на непрозрачные скатерти и свои черные очки, скрывающиеся адское пламя желания в его зрачках. Кроули все еще помнит, с какой жадностью впился Азирафель в того несчастного — первого в его жизни — буйвола. от воспоминаний о том дне в его желудке ворочаются черти, скребутся о стенки, словно просясь наружу — Кроули думает, что так ощущается и голод, и возбуждение одновременно. он вообще сомневается, что это разные чувства по своей концепции.       Кроули интересно — даже если они, как эфемерные создания, не испытывают потребности в пище, могут ли они испытывать голод в принципе? конкретно в этом вопросе его интересует Азирафель: голодает ли он? если да — то хочется поместиться в его желудке и стать одним из тех самых чертей, что рисуют пентаграммы на внутренних органах. ох, он бы днями рисовал самые достойные и живописные картины, лишь бы его Ангел никогда не переставал есть; он бы заставил Азирафеля поглотить все съедобное в этом мире, в преимуществе — мясное.       Кроули часто испытывает желание рассосаться в межатомное пространство, чтобы просто иметь возможность оставаться незамеченным, пока он облизывает двигающиеся желваки Ангела, как паровое облако, пока тот жует очередной кусок средней прожарки. по большей части по этой причине Кроули в основном и заказывает им обоим по стейку, обязательно — жесткий, но от количества специй и соусов не менее вкусный. Азирафель жует долго, с упорством ребенка; у него есть самая возбуждающая на свете привычка набивать рот, словно хомяк, чтобы жевать это все весь оставшийся вечер, иногда прикрывая глаза и постанывая. его и так пухлые щеки в такие моменты кажутся плюшевыми и до безумия аппетитными - у Кроули чешутся непрорезавшиеся клыки от желания откусить это красное, запретное яблоко. стоны. все выдуманные внутренности Кроули содрогаются каждый раз, когда Азирафель издает хоть малейший довольный звук — словно бы Кроули превращается в стеклянный сосуд, полный сжиженного возбуждения, а Азирафель — в оперную певицу, способную лопнуть хрусталь одним лишь писком. все внутренности Кроули сжимаются в возбужденном спазме, скручиваются, словно имитируют спираль, а после — разжимаются, позволяя горячему экстазу разбежаться по нарисованным венам. кажется, однажды Кроули даже подпек белоснежную скатерть очередного — всегда одного и того же — столика. Азирафель заметил это перед самым их уходом, на что Кроули оправдывается: «ну, сегодня и вправду было вкусно.» Азирафель улыбается ему сытой, жирной улыбкой — и Кроули едва сдерживает желание слизать остатки соуса с этих розовых губ; не успевает — Азирафель делает это сам. из чувства ревности Кроули хочет откусить этот треклятый язык.       Азирафель в принципе никогда не замечает, что Кроули ест сильно меньше его — именно потому того это никогда не смущает. нередко на их столе организовывается неравноправие оттого, что Кроули съедает свою — намеренно небольшую — порцию втрое быстрее, остаток вечера пожирая десерт Азирафеля почему-то все еще голодным взглядом. Азирафель показательно умиляется, когда Кроули подыгрывает ему в соблюдении манер, а Кроули в этот момент надеется, что накинутая на пах и колени салфетка привлекает его внимание только этим фактом — и ничем больше. иногда взгляд у Азирафеля столь голодный, что он в этом сомневается. закинутая нога на ногу избавляет демона от ненужных, отвлекающих опасений — пусть дискомфорт в паху и становится практически непереносимым; Кроули подавляет жадный скулеж, рождающийся где-то в изголодавшемся желудке. Кроули подавляет голодное, демоническое рычание, что невидимо дерет его горло при очередном резком жесте Азирафеля — господи, просто сиди смирно и не двигайся, как встревоженная куропатка, хотя бы секунду, иначе Кроули придется опрокинуть тебя прямо на эту белоснежную скатерть, разрезать ножом для стейков и впиться клыками в горячее нутро в попытках утолить его древний, животный голод. кадык Кроули встревоженно дергается от напряжения, и Азирафель, проглатывая — очевидно, очень большой кусок мяса, ох, боги, — предлагает ему долить красного вина, чтобы утолить жажду.       Кроули бы предпочел его кровь.       иногда Кроули думает, что Азирафель делает это специально. неумение Ангелов совращать искушать ставится под вопрос каждую их совместную трапезу — потому что Кроули не знает, как можно есть так беззаботно и возбуждающе одновременно. это ведь Кроули должен был быть змеем-искусителем, пробуждающим голод в других, не в себе. в этот раз шутка сыграла против него же — и он стал жертвой своего собственного совращения. это было вполне заслуженно, можно полагать, но слишком уж жестоко заставлять Змея мучаться от голода к тому, кого он сам когда-то совратил — вообще-то, это было его работой! главное — подчеркнуть: было, ведь сейчас это одна из его самых возбуждающих фантазий.       Кроули иногда думает: может ли он сотворить такое чудо, чтобы стать кусочком мяса? ради этого он даже готов обмазаться медово-горчичным соусом, лишь бы Азирафель так же мычал, прожевывая его. Кроули желает ощутить на себе тепло чужой глотки — желательно, всем своим телом. так, чтобы слюна закралась между его пальцев, пропитала волосы, превращая их в неуправляемое месиво; хочет ощутить мягкость чужого языка не только своими губами и зубами, но и всем существом. Кроули излишне часто представляет, насколько теплый желудок у Азирафеля. иногда он так же думает, насколько вкусными были бы его стенки, если их облизать и — возможно — даже надкусить, пуская немного крови. ох, Кроули очень надеется, что даже находясь в желудке Ангела, он сможет слышать эти отвратительно-пошлые звуки чавканья, столь сладостные для его ушей. интересно, будет ли Азирафель слышать его чавканья из своего желудка? Кроули очень надеется, что да; что хотя бы так Азирафель поймет тот уровень наслаждения, который Кроули получает от чужой трапезы.       иногда Кроули думает: будет ли Азирафель издавать те же стоны и помыкивания от удовольствия, пока давится его членом? иногда Кроули думает: как физически ощущается звук чавканья, особенно - в столь интимном и чувствительном месте?       Азирафель ему безмерно доверяет — это известно им обоим и достаточно давно. Кроули считает отдельным сортом удовольствия тот факт, что Азирафель позволяет себе выглядеть расслабленно после трапезы в присутствии одного конкретного демона. бывает, он разваливается на диванчике в книжном магазине — верхняя пуговица жилета едва удерживается на своем месте от того, насколько Азирафель заполнен. Кроули хочет стать этой пуговицей — вплотную прислониться к горячей коже, погрузиться в нее, как в водяную подушку. кажется, что если ткнуть Ангела в округлый живот — он лопнет, как шарик, но Кроули с голодным желанием осознает тот факт, что внутри — не воздух, а плотная, земная материя. когти под подушечками его пальцев чешутся в такие моменты от желания сжать, сдавить Азирафеля в своих руках — так, чтобы жирная и мягкая кожа торчали из дырок между пальцами, как некая густая материя. Азирафель тяжело дышит, прикрыв глаза, словно пробежал марафон — интересно, если поддеть внутренней стороной ладони кадык — начнет ли тот кряхтеть, закатывая глаза, или рука Кроули просто войдет в него, как в плотное облако? ох, а как едва открываются губы Ангела в такие моменты — едва заметно между мягкими половинками виднеется черна ротовой полости, приглашая пальцы Кроули…       Кроули запретно часто задается вопросом, будет ли язык Азирафеля отдавать остротой, если поцеловать его сразу, как только очередной ролл с васаби окажется у того во рту. будет ли щипать губы, если он оттянет чужую — нижнюю, прикусит зубами, скользнет языком к самим зубам, почти разрывая нежную десну от давления? Кроули интересно: сколько сладких фруктов должен съесть Азирафель, чтобы его язык пропитался их соком до корня? Кроули не сомневается, что, будь ответ — «все», Азирафель не затрепыхается. проглотит один за другим, чтобы Кроули потом мог высосать этот сок из его рта сам, заменяя свой ужин, откусить язык с корнем, раскручивая во рту, как сладкую жвачку, а после — раскусить с влажным хрустом и проглотить. рот Кроули наполняется слюной от этих мыслей, которыми — и мыслями, и слюнями — он готов поделиться со своим Ангелом со всей щедростью, совсем ему не присущей.       Кроули любит смотреть, как Азирафель ест. иногда Кроули хочет съесть его сам.