You wanna know all about me
15 августа 2023 г., 14:33
« Если и есть что-то более прекрасное, чем весна, то это юношеская любовь. »
Стивен Кинг
— Ты должно быть издеваешься, зачем тебе столько хлама? — маленькую чёрную сумочку в стиле Dior пришлось вывернуть, чтобы так ничего и не найти; растерянно держа это дизайнерское чудо, Эри повернулась в сторону объёмного белого, обклеенного стразами и плакатами, шкафа. Тёплые летние вечера согревали тоскующую от скуки душу, но и они вместе с распускающимися, пестрыми хризантемами, закатами быстро досаждали, надоедая: слишком уж эта красота была приторна и заурядна. День за днём она наблюдала за процветающей за окном жизнью: за, от безмятежности весёлыми детьми, которые только что освоили велосипед, и теперь возомнив себя королями улиц, катались посередине дорог, ещё неумело сворачивая на обочину от освещающих спину, резко появившихся, габаритных огней; за шумной соседской, полной любви, семьёй, которая так любила собираться по вечерам и включая клубную музыку на всю, готовить гриль, после у небольшого костра, уже в тишине, наслаждаться обществом друг друга; за проезжающими мимо домов подростками, кричащими, поющими, веселящимися — наверняка, машина на которой они держут путь домой после насыщенной ночи, даже не принадлежит им, но ими правит юность, ими правит простая жажда жизни — никто не в праве их судить за принадлежащую лишь молодости свободу; и день за днём её всё больше охватывала неприятно оседающая меланхолия. Эри пыталась не сожалеть по пустякам: о том что она уже не ребёнок и в детстве у неё вовсе и не было велосипеда, что у неё не дружная семья, а та, что лишь по праздникам собирается вместе за столом, что у неё совсем нет дружной компании, с которой она могла бы коротать такие летние вечера — у неё попросту не было такого счастья. И Эри переставала сожалеть, снова ловят себя на том, что вновь спускается на первый этаж, садится под лестницу и ждёт звонка. Компании друзей у неё не было, зато был кое-кто особенный. Ниннин жила по соседству, всего в нескольких домах от неё, но и этого было достаточно, чтобы их, обещанное на мизинцах совместное лето они проводили поодаль, каждая в своём куполе одиночества. Когда заканчивались уроки — поводы для встреч заканчивались вместе с ними. Больше не было домашних посиделок в забавной — по своему детской пижаме, за горой научных работ, проектов и простого домашнего задания; больше не было тихо, на ушко рассказанных, сплетен о своих одноклассницах и одноклассниках и о их новых, нескончаемых, любовных драмах; больше не было простых девичьих забав — ни плетения фенечек с собственными именами, ни обсуждения нового, модного глянца. Всё это и имело бы силу, будь они младше, но с годами всё выгорело, средняя школа сменилась старшей и, как бы грустно то не было, они просто стали старше. Теперь они встречались не больше двух раз за всё лето, чаще просто звоня друг другу, а после по несколько часов вели безмолвный разговор, наполненный одной лишь приятной тишиной. — Где ты видишь хлам? Это, между прочим, коллекционное! — Ниннин не изменяла своему стилю: приятная, цвета хаки, юбка капро, короткий белый топ с тремя звёздами на груди и конечно же её любимые неряшливые, с выбившимися прядями два пучка, которые девушка старалась закрепить блестящими заколками, правда, ничего у неё не получилось; она вышла из приоткрытой дверцы шкафа и подхватила со столика, прижав к груди блокнот со стикером «Backstreet Boys», Эри сильно сомневалась, что это могло быть коллекционным. И каждая выбранная ими дорога приводила всегда к одному и тому же дому. Как положено, их дни «возобновленной» дружбы начинались с кино-вечеров на открытом воздухе или роллердрома с забегаловкой быстрой пищи под крылом, и то и то было неплохим вариантом провести время, если не учитывать то, что Эри не любила недавно вышедшие попсовые мелодрамы — единственное, что крутили на больших экранах, в угоду парочкам, по вечерам, а Ниннин не умела кататься на роликовых коньках и на дух не переносила жирную пищу. Наступая из раза в раз на одни и те же грабли, пытаясь походить на другие, привычные из массовой культуры, образы лучших подружек, они оступались, всё это на деле не подходило ни одной из них, так что оставляя удручающие воспоминания о несносном начале их долгожданной встречи, зарывая их в глубине памяти, они шли домой, домой к Ниннин. Эри знала это место лучше многих других; здесь всегда было как-то по-искусственному пусто, словно кукольный домик, в котором давно не хватает деталей и мебели, уже не первый год отбывает свой срок, пылясь, среди прочих ненужных вещей, что жалко выбросить, на чердаке — он никому не нужен, нет тех, кто снова бы взял его в руки, чтобы вынести в свет и оставить на видном месте в детской комнате, нет тех, кто захотел бы вновь поселить в нём новых маленьких жильцов, кукол; хоть в доме и был вовсе не старый ремонт, он не казался обжитым: бледные стены, тусклый паркетный пол и никаких признаков жизни ни голосов, ни привычных звуков быта. И признаться честно, Эри лишь однажды посчастливилось увидеть родителей Ниннин, то были серые и угрюмые люди, которые даже не обратили на неё внимание, когда она в очередной раз пришла к подруге поздним вечером, чтобы сделать домашнюю работу по математике, теперь же у девушки складывалось ощущение, что они тут вовсе не жили. Когда Нин И Чжуо впервые пришла в школу — это сложно было не заметить. Она была яркой, она была красивой, она была, что уж таить, стильной; она была олицетворением американской школьной мечты начала 00г, Ниннин сломала систему: новенький — лузер, сразу же вписавшись в огромный, разношерстный коллектив, за ней увиливали не только мальчики, но и с бóльшим успехом, девочки. Конечно, девушка вызывала вопросы у её многочисленных поклонников: Откуда она? Кто её родители? Чем она увлекается? Откуда у неё такой шикарный гардероб в стиле дрянных девчонок? Чем она увлекается?.. Но на первые вопросы новенькая всегда отвечала уклончиво, говорила, что приехала по обмену, что останется тут ненадолго, через год версия поменялась, Ниннин говорила, что приехала к дальним родственникам и пока не закончит школу не уедет отсюда, прошёл ещё один год и теперь она, в противопоставление другим словам, жила с родителями. Никто особо не слушал её, их интерес скорее был переизбытком чувст от восхищения, так что всё это быстро забывалось. Но Эри помнила, правда, как и остальных это мало её волновало: в любом случае Ниннин казалась счастливой — это главное, другое не должно было её волновать. — У меня в глазах рябит. Всё в розовом! Не могу я найти твой блеск, — Эри с тонкой ноткой недовольства в голосе обратилась к подруге, та лишь усмехнулась — они часто так разговаривали, Ниннин любила над ней подшутить; она оставила бедную сумку на прозрачный кофейный столик, больше не намереваясь её беспомощно обыскивать. И в конце концов Эри тоже пала от ослепительного обаяния Ниннин, и не то, чтобы у неё тогда был выбор. Эри не помнила, да и навряд-ли вообще знала, когда их фаза из простых знакомых, в чьих рамках Ниннин часто оставляла людей вокруг себя, переросла называемых всеми: «лучших подруг». Они были слишком о разном, чтобы славится этим званием. Лучшие вещи Ниннин — это маленькая сумочка в стиле Dior, блеск MAC 303 nymphette, розовенькая Motorola со стразами на задней крышке, жвачка со вкусом вишни в переднем кармане и новенькая юбочка капро. Лучшие вещи же Эри — это холщовая сумка через плечо, увешанная значками с Сейлор Мун, чёрная подводка для глаз, чёрная Motorola с Мью на задней крышке, жвачка со вкусом ментола и новенькие джинсы на низкой посадке. Удивительно, как они по-началу смогли найти темы для разговоров, забавно, как после не видели себя друг без друга. — Плевать, ты можешь попробовать его и так, — и не нравился Эри такой её тон, он неприменно вёл либо к чему-то непристойно смущающему, либо к чему-то, что больше похожило на озорные детские шалости; она не знала чего бояться больше, ведь и то и то, как правило, вело к неприятностям. Конечно, Эри узнает этот полный юношеского азарта взгляд — он принадлежит только этим тёмно-карим на закатном свету кошачьим глазам, он принадлежит только этому хитрому прищуру, лёгкой ухмылке на румяных, бесстыдных девичьих губах. Значит выбор пал на первый вариант, она была не удивлена, сказать больше, его она и ожидала. Ниннин не оступилась, когда девушка в её податливых объятиях, начала вырываться, подруга делала это неуверенно, без особого желания, скорее в шутку нежели с серьёзными намерениями. Эри тихо смеялась, смущённо опуская голову, пока Нин мягко придерживая её за лицо старалась сократить их незримую дистанцию, дабы приблизиться к ней ещё ближе — и пока это всё слыло игрой намерения становились настойчивее, наровя стать настоящими. Но девушка перестала смеяться, покорно склоняя голову, поддавшись лёгким, подобно флёру, чувствам, когда Ниннин, не опуская одной руки с её лица, перешла к талии, ласково поглаживая её — действия становились настойчивее, сохраняя при этом следы уветливых прикосновений. — Перестань, — ей пришлось закрыться руками, оттолкнув подругу, чтобы прекратить то, что грозило стать больше чем простыми дружескими забавами; иногда Ниннин заходила слишком далеко, Эри этого ей не запрещала, но сегодня границы здравого смысла стёрлись слишком сильно, она просто боялась потерять рассудок. Это не было неловко, скорее неудачно и несуразно; поправляя, свою и так находящуюся в порядке, юбку Ниннин отпустила огонёк в своих глазах, теперь они просто оставались отражением наступающей за окном темноты, Эри казалось, что эта тьма готова проглотить её всю без остатка, и она не знала в чём именно дело: в надвигающейся ночи или в стеклянном взгляде, чёрных глаз. И всё оставшееся на душе останется лишь повисшей в комнате недосказанностью.*
Фильм «Дрянные девчонки» — слыл хитом нулевых. Разрушая привычную американскому обществу иерархальную школьную систему: от спортсменов-качков, до неудачников-ботаников; от блондинок королев школ, до неудавшихся внешностью местных серых мышек, эта картина переосмыслила процветающий за школьным дверьми мир. И это был действительно неплохой фильм, с хорошей актёрской игрой и с энтузиазмом снятый, с надеждой, хоть что-то изменить, осветив реалии, даже Эри он по-началу понравился, но ей просто стоило прийти в свою школу на следующий день, чтобы осознать, что все старания вложенные фильм были напрасны. Никто, кажется, не досмотрел его до конца, никто, кажется, даже не пытался задуматься над его смыслом; всё как оно было, таковым и осталось, если не усугубилось. Эри начал раздражать этот фильм, так что она его больше не включала, жаль только, Ниннин его очень сильно любила. Рири предпочитала романтике и мелодрамам — аниме, помнила как впервые в детстве увидела Сейлор Мун и наряжалась в её костюм на новогодние праздники, а после полюбила покемонов, надеясь так же ловить их в покеболы, как легендарные тренера покемонов, но к сожалению, это было лишь гранью её мечтаний, так что приходилось обходиться личной коллекцией карточек с любимыми персонажами — особенно она ценила Мью. Родители не с особым рвением одобрили увлечения дочери — всётаки приходилось тратить на это деньги, но в этом Эри была настойчива; девочке было неважно, что думают другие, как считают: девечье это или мальчишечье увлечение, главное, что это любила она. Но иногда Эри уступала, забывая о своих интересах. Так часто случалось рядом с Ниннин, их континентальный спектр увлечений был несовместим, а подруга слишком умпряма, чтобы спорить. Они вновь смотрели дрянных девчонок на голубом iBook G3. Фильм был загружен с огромным заструднением, с каких-то очень недостоверных, не внушающих доверия сайтов, Эри беспокоилась как бы это не сказалось на шаткой операционной системе, но Ниннин кажется ничего не волновало — главное, что показывало, всё остальное проблемы её будущей. Устроившись поудобнее, они в обнимку лежали под пуховыми одеялами, на улице уже стемнело, но их встреча ещё была не закончена. Ниннин приобнимая Эри, лежала у неё на груди, где-то под боком она придерживала ещё несколько игрушек — ей нравилось так лежать, девушка не раз замечала, что подруга обожает засыпать в обнимку, вот так укладывая свою голову ей то на плечо, но сползая чуть дальше, при этом придеживая хотя бы одного из своих многочисленных плюшевых друзей, а они, между прочим, и так занимали большую часть двуспальной кровати. Эри терялась в этом игрушечном рае, боясь лечь на кого-то из них, так что часто оставалась у стены, прижатой после Ниннин — это не доставляло неудобств, скорее становилось привычкой, дома девушка теперь спала у края кровати, прижимаясь к стене, но ей не хватало единственного — тепла, даримого другим человеком. Она бездумно начинала засыпать, каждый раз раз в таких ситуациях. Всё три года проводимых вместе неизменно заканчивались так: они обе засыпали в объятиях друг друга, чтобы по утру проснуться и разойтись вновь до следующего нескорого раза, или до школы — новых совместных перемен и обедов, и того и того, казалось, невозможно дождаться. Но не одна из них не жалела о скоротечности времени, всё-таки проводимые вместе вечера, под фильмы, которые уже никто не смотрел, дарили продолжительную радость, остававшуюся долгим временем осадков на душе — этого было достаточно, чтобы воспоминания ещё казались им осязаемыми, достаточно, чтобы вновь восстановить это чувство, прикосаясь к нему, но уже поодаль друг от друга, каждая в своём опустелом по своему доме. Ниннин всё о чём-то говорила, но она давно утратила суть, наверняка комментировала каждое действие героев на маленьком экране iBook G3 — это была её излюбленная привычка, она усуглябалась, когда девушка уже видела фильм, и сама того не осознавая рассказывала весь сюжет наперёд, приговаривая, что знала, что он или она вот так поступят, благо, Эри научилась отключаться от этих потоковых речей, и с лёгкостью их забывать, с этим безусловно помогал и накатывающий волной сон. По утру она не помнила ни фильма, ни его сюжета, рассказанного подругой, в принципе, она всё равно к ним возвращалась — останавливаясь вновь и вновь свой выбор на недолгих сериях нового аниме. — Я засыпаю, — они прошептала это тихо, слегка наклонившись к Ниннин, та резко дернулась перестала говорить. И весь мир погрузился в напряженную тишину, вероятно, это был самым действительным из всех существующих языков, который идеально им подходил. Подруга так ничего и не ответив, немного сжалась, после сделала звук тише, видимо не желая прекращать просмотр — тепло их тел под мягким одеялом ещё не навеяло ей сон. Ниннин в этот раз лежала по особому бездвижно, хотя обычно, не обращая внимания на засыпающую подругу, она любила повертеться, лишний раз повернуться, чтобы найти то самое место, на котором ей было удобно бы спать всю ночь — когда обе были в объятиях Морфея, они по обыкновению превращались в восковых кукол, которые оставались недвижимы всё время, пока на горизонте не появится солнце и им не улыбнётся рассвет. — Спокойной ночи, — единственное, что успела услышать Эри, находясь на грани снов и реальности, хотя она не могла быть уверена, что этот голос прозвучавший где-то рядом, был не просто её выдумкой. И хорошо, что Эри быстро засыпала не замечая ничего вокруг; Ниннин ещё долго лежала не смыкая глаз, смотря в экран, она уже не смотрела фильм, только думала, а в последнее время девушка делала всё возможное, чтобы не оставаться со своими мыслями вот так наедине. Наверняка жить в беспорядочном беспамятстве было намного легче, но она не могла отпустить воспоминания, единственное в чём была хороша Ниннин так, это в захоронение собственных чувств где-то далеко в сердце, дабы те, больше никогда не видели свет. И хорошо, что Эри быстро засыпала, хорошо, что она не видела как мимолетно охватило беспокойство её подругу, как кончики её ушек бегло покраснели.*
Лето ушло. Она поняла это когда приятные, лёгкие объятия, дарящие, разливающееся по венам, тепло сменили объятия приходящие со скозняком, созданные острым, знобким ветром, пробирающим до костей. К прохладе у неё была особая неприязнь: она убивала ощущения, оставленные ранее прикосновения, оставляла после себя лишь, пропитанный ревностью к жарким солнечным лучам, поцелуй зыбкого опустошения, разъедающего последнее в этом промерзшем мире горячее — сердце. Тоскливое отчаяние осталось тихим следом на поредевших улицах, луна предвешающая осень, не согревала ночных гуляк и те оставались в домах, кутаясь в тёплых пледах, с чашкой тёплого чая, все теперь смотрели в свои окна в надежде увидеть возвращение солнца, но оно, восходя ото сна, пуская на землю свои золотистые лучи больше не горело — и ему была неподваластна тоска ушедшего лета. Ниннин ушла. Оставив после себя лишь скомканные одеяла, Эри ушла следом. Немота здешних стен сокрушала её, как Ниннин жила тут одна, что она чувствовала находясь тут в одиночку? Выйдя из комнаты, она словно спустилась с небес на землю, ей сложно было не признать, что именно благодаря этому натрыжному розовому, который составлял всю комнату подруги, дом немного оживал. Интересно, что ещё способно было подарить ему жизнь? На улице было ещё холоднее, чем утопать в тоске, наблюдая за луной. Уличные фонари давно погасли и им ещё было рано вспыхивать вновь, за окнами многочиселенных соседских домов тоже царило умиротворение, каждый из них, спящих, засыпая мечтал проснуться в новом дне, а они, оставаясь у бортов своего, скользящего в поисках маяка, корабля, становясь беспочвенными, тихими тенями, мечтали о новой ночи. Морозящий ветер напрял их паруса к далёким берегам невиданных земель. Смогли бы они там обрести тот же покой, что люди находят среди серых будничных дней? Об этом было рано думать, об этом было поздно мечтать; скоро тьму развеет утренний свет. Ниннин сидела на пороге, прижав к груди колени, Эри не решилась сесть рядом, оставаясь стоять позади — сегодня, как и прежде, их разговором становилась низменная тишь. — Знаешь, в доме без тебя было пусто, — она всё смотрела куда-то вдаль, пытаясь что-то там разглядеть, Эри сколько бы не приглядывалась видела лишь застывающие потёмки. — Звёзды сегодня ярче луны, — и они всегда сияли лучше любых других небесных светил; возможно это и был их проводник, разыскиваемый ими, маяк? Ниннин тихо рассмеялась, обнимая себя холодными руками; она повернулась, чтобы отыскать в силуэте позади неё ответы на вопросы, что долгое время не давали ей спать, но в нём ничего не таилось, он ничего не скрывал, Ниннин улыбнулась себе под нос, отворачиваясь, как она и боялась ответы были не в ком-то, а в ней самой. — Тебе о чём-то говорят звёзды? — Эри знала наизусть каждую легенду о созвездиях, украшающих небо, но они, когда она смотрела них, никогда не рассказывали ей своей истории, говоря только о ней. — Не знаю, все об одном, бестолковом, — Ниннин наконец поднялась; промерзнув до мелкой дрожи, холод теперь будет сковывать её движения. — О чём? — ещё ночной город окутала утренняя дымка пробуждения, рассвет был не за горами, а их сердца только начали биться в унисон, отыскав друг друга, благодаря, продолжающему ярко светить, указывая верный путь, маяку. Невозможно передать всё через прикосновения, ни наполняющую, как кубок с вином, душу грусть, ни потаенных, сжимающих грудь чувств — незримых, и вовсе никем непонятых. О чём они могли рассказать: не о порывах ли юной души, ищущей в других к себе отклика? Прикосновения, лишние, лишённые лёгкой беззаботности разрушали дружбу, сейчас же, разрушать было нечего. Им просто не хватало честности. Они ведь никогда и не были подругами. Наверное, действительно, невозможно передать все чувства через простое касание, но если эти ощущения живут глубоко в сердце их возможно возродить, если это желание разделяет весь мир, ради них двоих, то только тогда во всём этом был смысл. Поцелуй — это ответ на все их неозвученные вопросы: это всё, что одна боялась сказать, это всё, что другая боялась сделать — это подарок от ускользающей из рук юности; всё, что теперь у них есть — это они настоящие: их переживания и воспоминания подле друг друга, их смех и слезы рядом, видимые только ими, это их любовь и нежность, существующая лишь для них. Первый поцелуй неуелый и аккуратный не длится долго, он словно падающая звезда — яркий и красивый, но слишком неуловимый, сейчас, для них двоих. И многое они делили вместе: домашним заданием в перерывах между уроками, последними сплетнями и новостями, новыми модными обновками, украшениями, косметикой, и эксклюзивным, дорогим глянцем, которые они собирались обсуждать после школы. Они неумело делили и первую, по глупости, выкуренную сигарету — понравилось, и запомнился вовсе не никотиновый вкус. Сегодня они тоже разделили кое-что на своих губах: сладкую недосказанность, то самое — бестолковое, понятое лишь их сердцами чувство — любовь.
