Еврейский мальчишка в шортиках

      Мирон возвращается домой поздно вечером. Слава, уже уставший ждать, к тому времени доедает остывающий ужин. Они вроде и не договаривались о том когда, кто будет дома, но до этого негласный распорядок всё равно присутствовал. Мирон в последние недели был какой-то таинственный, ничего не рассказывал, уходил из дома рано, возвращался к вечеру и обязательно измученный. Слава подозревал, что тот что-то пишет в перерыве между турами. Другая часть неприятно шептала, что у Мирона уже появилась любовница или любовник, и тот с куда большей радостью проводит время с ними, вместо Славы. Часть эта была абсолютно глупая и несправедливая, как минимум по отношению к самому Мирону. Они были в отношениях, считай, третий год, и всякая ревность уже должна была пройти. По заверениям многих, видимо никогда не сталкивающихся с настоящими чувствами, пройти должна была и любовь, и страсть. Но у Славы всё ещё что-то в голове коротило, когда такой красивенький Мирон оказывался под ним, доверчиво поддавался под прикосновения рук и засыпал на его груди. Так что, в общем и целом, у них всё было хорошо. А значит, Мирон занят был не любовными похождениями, а работой, чему он, Слава, не имел никакого морального права мешать. Хотя всё равно было обидно! Вот укатит он сейчас в свой мировой тур и опять придётся довольствоваться только созвонами и переписками, и это в случае если Мирон сможет, а то чаще всего тот лежал абсолютно выжатый после концертов и встреч с фанатами. Слава тяжело вздохнул. Мирона не хотелось ни с кем делить, но тот был личностью медийной и самодостаточной, а значит, закрыться с ним дома и вылазить только за продуктами было нельзя. Да и кто бы ему позволил. Он фыркнул, представив митинг у себя под окнами за освобождение Мирона и разрушение коварных планов Гнойного, которому было мало одной только победы на баттле. Послышался звук ключа, вставляемого во входной замок, дверь в коридоре открылась. Явился всё-таки домой ночевать. Было слышно, как Мирон поставил сумку, снял обувь и накинул на ноги свои пушистые тапочки с енотами, которые Слава ему притащил на четырнадцатое февраля, а потом долго умилялся и напевал отвратительную (по экспертному мнению Мирона) песню «я енотик полоскун, поласкаю свой писюн». Зашумела вода в ванной, что-то упало, Слава прислушался и сделал вывод, что это было его полотенце, оставленное сушиться на двери. Потом Мирон заглянул в спальню, но никого там не найдя, зашёл на кухню. Слава, готовящийся высказать ему за остывший ужин, полотенце, ночные прогулки и собственную досаду от того, что время они вместе не проводят, уронил ложку. И челюсть. Мирончик был в светло-жёлтом свитшоте, в рубашечке, воротник которой был выправлен, в каких-то модных очках, но самое ужасное, невыносимое, мучительное, тягостное и восхитительное — он был в шортиках. Брючные шорты кремового цвета открывали вид на колени и светлую кожу, не тронутую скудным питерским солнцем. У Мирона уже отросли волосы, и сейчас он был настолько очаровательно милым и нежным в своём непривычном образе, что Слава забыл, как дышать. На зубах будто заскрипел сахар от одного только взгляда на этого профессора филологии, никак не скандально известного рэпера. Тут же захотелось прижать его к себе, сжать в удушающих объятиях, покрыть своим телом, в очередной раз восхититься тому, насколько они идеально сочетаются, поцеловать и с восторгом наблюдать, как смущение проступает алым на кончиках ушей и высоких скулах. — Слав, ты чего? — Мирон, с расслабленной улыбкой вошёл на кухню и подошёл к столу. — Я тебя сейчас завалю, прям здесь. — Что? Слава! — его дёрнули вниз, прямо на чужие колени, и Мирон от неожиданности упал на них всем весом, обхватывая Славу за шею. — Откуда у меня дома такой красивенький еврейский мальчик, м? Мама-то разрешает с дядями водиться? — Слава, сразу же дурея от ощущений, тяжести чужого тела и растерянного взгляда Мирона, ведёт ладонями по ногам, оглаживает кожу под коленкой и немного задирает ткань шортиков, — Какая робкая детка. — Слав… — Мирон начинает мелко подрагивать под горячими руками и действительно алеет щеками от бесстыдных слов, — Слав, ну что ты делаешь, мне нельзя этот костюм замазать. — Мирош, тебе стоит прекращать быть таким милым, потому что мне глубоко похуй на костюм, — он обхватывает Мирона за шею и, поглаживая её большим пальцем, притягивает к себе для поцелуя, — Ты бы видел себя. Ну, прям староста и главная отличница на потоке, которой все хотят под юбочку залезть. Хотя в твоём случае под шортики. Разрешишь дяде Славе показать, как взрослые развлекаются? Мирон хлопает его по плечу и возмущённо стреляет глазами, на что Славик только посмеивается и стягивает с него свитшот. Член стоит как каменный и неприятно упирается в домашние треники. Мирон, ёрзающий на коленях, ситуацию не облегчает. Слава утыкается ему носом в шею и втягивает сладковатый запах парфюма и его кожи. От Мирона пахнет персиками, миндалём и совсем немного карамелью. Наверное, именно так пахнет и ощущается помутнение рассудка, так ощущается весь Мирон, он — это провокация, на которую Слава всегда поддаётся. Слава целует кадык, ведёт языком по его коже, наслаждаясь её солоноватостью и мягкостью. Хочется слизать с неё все другие запахи, так, чтобы Мирон пах только им, их квартирой, их книгами, их постелью и сексом. Он не отказывает себе в этом удовольствии. Когда Слава всё же отстраняется и смотрит на Мирона, тот выглядит опьянённым, с поблёскивающими глазами и тяжёлым дыханием. Славе нравится, Слава этим упивается. Он тянется к пуговицам на рубашке, одной рукой всё ещё поглаживая кожу под шортами, но Мирон убирает его руку и сползает с колен на пол. В горле застревают готовые вырваться комментарии, когда этот невозможный человек бросает на него свой кукольный взгляд из-под пушистых ресниц и выглядит при этом так невинно, что Славе хочется затащить его в кровать и не выпускать, пока на чужом теле не останется ни единого места, которого бы он не касался, пока его розовые губы не станут ярко-алыми и припухшими от поцелуев, пока бёдра не будут подрагивать, а голос не охрипнет от громких стонов и всхлипов. Однако мечтать, когда тебе собираются отсосать, очень глупо — это Слава знает. А потому возвращает своё внимание Мирону, который уже стягивает трусы и, как-то деловито причмокнув, берёт член в рот, сразу же пропуская до самого горла. Слава опускает ладонь на его голову и с удовольствием зарывается пальцами в мягкие отросшие волосы. Он был, наверное, больше всех счастлив, когда Мирон поддался на уговоры и не стал сбривать рыжеватые волосы, которые в будущем, судя по детским фотографиям, должны были начать виться. Слава поглаживает Мирона по щекам, с фанатизмом мажет пальцами по уголку растянутых губ, поблёскивающих от слюны и смазки, трогает горло, чтобы ощутить, как оно сокращается вокруг его члена и смотрит, смотрит, смотрит на Мирона, трогательно прикрывающего глаза, в которых собираются слёзы. Он думает — «ебануться», а потом резким движением бёдер вгоняет член до упора. Слава вообще-то порядочный человек, знает, что насаживать человека горлом на свой член без получения прямого согласия — это не очень хорошо, но ничего не может с собой поделать. Он удерживает Мирона за волосы, заставляя заглотить член полностью и упереться носом в пах, что на самом деле читерство, потому что нос у того длиннющий. Мирон давится, по подбородку течёт слюна, и Слава чувствует садистское наслаждение от того, что образ идеального во всём, даже в минете, Окси рушится и становится до дрожи в коленях настоящим, а от того более соблазнительным. Мирон смотрит на него снизу вверх яростным взглядом, но Слава знает, что это блажь, потому что если бы ему действительно что-то не понравилось, то он бы отстранился и сказал своим спокойным голосом: «Славик, иди нахуй», и свалил в душ, хлопнув дверью. Когда это однажды случилось, этот самый Славик порадовался, что ему хоть член не откусили, настолько опасно выглядели белые зубки. А потом попёрся скрестись в ванную, как нашкодивший пёс, сидя под дверью и вымаливая прощения. Мирон конечно простил. — Принцесса, если мы так и дальше продолжим, то я долго не продержусь, — сказал Слава и, противореча самому себе, ещё раз толкнулся в теплоту чужого рта. Потом, всё же поимев совесть, разрешил отстраниться. Мирон с пошлым хлопком выпустил поблёскивающий слюнями член и обтёр тыльной стороной ладони губы. Славе опять стало плохо. — Иди сюда, малыш, папочка о тебе позаботится. — Фу, это официально самое мерзкое, что ты говорил во время секса. — Ну не морозься, детка, я же знаю, что тебе на самом деле заходит. — Ещё чего. Ты просто слишком пиздливый, с этим можно только смириться. — Моя девочка не хочет признать, что ей в кайф такое обращение, что же мне делать? — Ты охуел? Какая я тебе девочка, — Мирон поднялся, придерживаясь за стол. Слава, конечно же, засмотрелся на его колени, чувствуя непреодолимое желание прикоснуться. Они были ярко-алыми и смотрелись просто потрясающе на фоне коротких шорт и беленьких носочков. — Самая красивая девочка, — парировал он. Потом вернул своё внимание к коленям, втянул воздух через нос и осторожно погладил горящую кожу. Он попытался притянуть Мирона к себе поближе, но тот вывернулся и капризно заявил, что на кухне, без смазки и гондонов трахаться не будет. Пришлось перемещаться в спальню. Там Мирон сам скинул рубашку и растянулся на кровати, медленно расстёгивая тонкий ремешок на брючных шортах. Слава подумал, что носить что-то подобное — богохульство, но в этот раз смолчал и быстро вытащил смазку из прикроватной тумбочки. Теперь ничего не мешало уделить всё внимание Мирону и его шортикам, которые заметно топорщились в районе паха. Слава поцелуями поднялся по ноге к кромке шорт, оставил на внутренней стороне бедра яркий засос и укусил за мягкую кожу. — Блять, я бы тебя и в этих шортах выебал. Ты пиздец, Мирош. Девственная крошка. Карамель и персики. Напомни потом купить тебе побольше светлой одежды. — Если я буду в таком ежедневно ходить, то ты с меня вообще не слезешь. — Конечно не слезу! Кто бы слез, Миро? Милашный ты слишком. Давай, раздвигай ножки, дядя Слава продолжит дискурс в мир взрослых развлечений. Мирон вымученно вздохнул, как вздыхают при общении с очень упёртыми людьми, снял с себя шорты, которые Слава проводил полным тоски взглядом, а потом действительно лёг и развёл ноги. На шорты резко стало плевать. Эта поза была слишком доверительной, такой открытой и беззащитной, что внутри смешалось яростное желание тут же прикоснуться и — практически невинное, нежное — попросить Мирона полежать так ещё, а самому сбегать за телефоном, чтобы запечатлеть эту картину. Слава прикрыл глаза на пару секунд, обещая себе, что устроит им эротическую фотосъёмку (обязательно с участием шортиков), а потом устроился между чужих бёдер, выдавил смазку и ввёл внутрь сразу два пальца. Те, на удивление, вошли легко, а Мирон подозрительно отвёл взгляд. В груди неприятно царапнулась былая ревность. — Мы же больше недели не трахались, Оксан, это что такое? С другими ебёшься, а мне пиздишь, что занят? — полушутя спросил Слава, а сам насторожился, наблюдая за чужой реакцией. — Ты дурак? — у Мирона, кажется, от возмущения, смешавшегося со смущением, покраснела даже грудь, — Я дрочил. Имею право, вообще-то. — И что, прям пальцами? — Слава погладил свой член, представляя эту картину, — В душе, что ли? — В душе. — А детка оказалась не такой уж и невинной. И это пока я спал за стенкой! Один намёк и всё было бы в лучшем виде, — отпустило сразу же, не верить Мирону смысла он не видел. — Слава, ну хватит, я не хотел тебя будить, ты же тоже устаёшь, — Мирон, всё ещё красный, сжался на пальцах и попытался отползти. «Свалит, если отпущу» — понял Слава и потянул того за бёдра, навалился всем телом и закинул обе ноги себе на плечи. Мирон недовольно засопел, как ёжик, стукнул его пяткой в спину, но расслабился. — Я уже старый, меня нельзя как хочешь крутить. — Прости, прости, всё забываю, что ты у нас практически пенсионер почтенного возраста, — Слава разулыбался, чмокнул Мирона в губы, а потом опять полез пальцами к чужой заднице, — но гнёшься ты хорошо, я-то знаю, что с растяжкой у тебя проблем нет. Мирон спустя пару секунд тихо всхлипнул, начал покачивать бёдрами в такт толчкам, а когда пальцы надавили на простату, так вообще выгнулся, с силой сжимая ноги на чужой шее. Слава понял, что можно. Вытащил пальцы и осторожно толкнулся членом, ощущая, как приятно сжимаются вокруг него мышцы. Мирон сначала застонал, а потом сделал какое-то сложное лицо и спросил: — А ты презерватив-то надел? — Ой, — сказал Слава и вошёл по самый корень. — Забыл, — сказал Слава и начал двигаться. — Не боись, крошка, будем надеяться, что не залетишь, — сказал Слава и поцеловал чужую коленку. Мирон, подозрительно быстро смирившийся со своей участью, откинулся на подушку. Глаза у него немного закатились, на лбу сверкнула испарина. Он был таким невероятно красивым и нежным, что Слава почувствовал себя невольным наблюдателем того, что не предназначалось для чужих глаз. Одна нога соскользнула с плеча, и Мирон устроил её на спине, притягивая Славу к себе ближе. Он нащупал его руку, а потом переплёл их пальцы, позволяя вжимать себя в постель. В груди защемило от не поддающейся контролю любви к этому человеку, и Слава тут же устыдился своих мыслей о возможных изменах. Мирон пустил его себе в сердце и задницу, не требуя, на самом-то деле, ничего взамен. Он любил его тихой, порой робкой любовью, которую не хотел показывать никому, кроме самого Славы. О том, что они съехались даже самые близкие друзья и родственники узнали, только спустя пару месяцев. И Слава был по-настоящему счастлив. Счастлив от того, что ему было позволено так много, счастлив видеть, как Мирон отпускает себя рядом с ним, как слетает фальшивая маска высокомерной и эгоцентричной звезды, как он стонет, кусает губы, и как начинают дрожать его бёдра под быстрыми ритмичными толчками. — Сладкий мой, можно я внутрь кончу? — Мирон сжимается и, вроде бы, утвердительно стонет. Славе хватает его заломленных бровей, приоткрытого рта и того, с какой силой он стискивает его ладонь, чтобы сорваться на задушенный стон и кончить в пульсирующее отверстие. Мирон опускает руку на член, делает пару резких движений, достаточных, чтобы достигнуть финала, и, выгнувшись, кончает с тонким всхлипом. Он закусывает губу, ресницы подрагивают и Слава, перед тем как повалиться на него всем весом, трогает их кончиком пальцев. Они лежат так пару минут, но потом Мирон под ним начинает возиться и Слава откатывается на другую часть кровати. — Блять, ну ты и еблан, нахуй ты в меня кончил? — Ты был не против, — Слава расслаблено улыбается и едва касаясь, ведёт по животу Мирона, размазывая белёсую сперму. — Ты не дал мне права выбора. — Мир, не волнуйся, сейчас полежу минутку и полижу тебя. — Ахуенный панч, запиши в блокнотик, чтобы не забыть, — он на самом деле не злится, сучится просто из врождённой вредности, Слава это видит. — Я тебя люблю. Мирон замирает хрупким наваждением, поворачивается, долго что-то ищет в его глазах, а потом улыбается немного неловкой улыбкой. — Я тоже тебя люблю. И всё становится хорошо.