Ещё не поздно

Свои последние часы Осаму Дазай проводил в своей квартире. Когда за окном закономерно смыкались тяжёлые, медово-красные тучи, он домывал посуду и аккуратно расставлял чашки в сушилке, напевая какую-то старую, невесть откуда всплывшую в сознании, песню. Не то чтобы ему было совершенно наплевать на приближающийся конец света, вовсе нет — но и всеобщей паники не испытывал. Телефон, компьютеры и телевизор были предусмотрительно отключены ещё в начале объявления происходящего. Опущена крышка ноутбука, выключено радио, разорваны все средства контактов со внешним миром: в последние свои минуты у него не было никакого желания взаимодействовать с теми, кто хотел или мог хотеть проститься с ним. Тем более, — рассудил он здраво, — вовсе не обязательно кто-то захотел бы поговорить перед смертью именно с ним, круги могли и не замкнуться. К примеру, Мори — попрощаться с ним было бы, наверное, и неплохо, только Дазай был уверен, что последние свои минуты он проводит в обществе Элис или Фукудзавы. То же самое и с остальными — он не особо хотел говорить с агентством, а с теми, с кем хотел… что ж, порой желания шли в разрез с возможностями. Дазай устанавливает таймер: 1:57 по самым позитивным подсчётам. Почти два часа. Слишком мало времени для того, чтобы успеть что-то глобальное, вроде осуществления мечты всей жизни, слишком много, чтобы умереть, ни о чём не думая. Можно, конечно, закрыть пару вопросов перед смертью, можно поработать на будущее, предположив, что конца света не случится и воспользоваться ситуацией, например, вскрыв никем не охраняемые базы данных или внедрясь в правительство, можно было сделать наконец что-то, что он постоянно откладывал: выучить финский хотя бы на уровне разговорного, позвонить остаткам своей семьи, но Дазаю не хочется ничего из этого. Если он и думает поначалу о том, чтобы выиграть у жизни и умереть на своих правилах, умереть первым, почти сразу эту мысль отметает: незачем, вовсе незачем морать руки и напрягаться, когда желаемое само идёт прямо в руки. Всё так или иначе будет так, как он захочет, спокойно и красиво, и всё же от этого плана он отступает в угоду неясному чувству, имя которого — надежда. На что именно — он старается не думать, не акцентировать на этом внимание лишний раз. И Дазай занимается бытовыми делами. Он убирает посуду, раскладывает бумаги на столе, поливает зачем-то цветы и снова глядит в окно. Если подсчёты были верны, в чём он не сомневался, до конца оставалось чуть меньше двух часов. Славно. Потерпеть ещё немного — и всё закончится, никаких тебе расстройств и лишних мыслей, никакого беспокойства. Мир решил все его проблемы, скоро вся Япония — как и весь мир, просто схлопнется. И можно будет немного отдохнуть. Но пока ещё остаётся время, Дазай отправляется к зеркалу, поправляет взлохмоченные вихры, осматривает внимательно своё лицо, поправляет домашнюю кофту, извлекает на свет одну из старых своих пластинок с любимой классикой — и отправляется к столу, расставлять шахматы. Фёдор приходит спустя пятнадцать минут, отставая совсем чуть-чуть от предполагаемого времени, с вежливой улыбкой проходя в открытую Осаму дверь и вешая пальто. — Я ожидал тебя чуть раньше, но, думаю, чай не успел остыть, — заправив за ухо прядь волос и улыбнувшись, сообщает Дазай. — Проходи пожалуйста. — Я собирался прийти раньше, — словно извиняясь, отзывается Фёдор. — Не предусмотрел пожар в соседнем квартале, пришлось обходить. Перед лицом смерти люди теряют рациональность, и в какую сторону — предположить сложно. — Вот как. Что ж, так или иначе, всё готово. — Благодарю. Фёдор ведёт себя обыденно совершенно: по-хозяйски садится в кресло, закидывает ногу на ногу, отмечает прелестный выбор музыки и делает первый ход в шахматах. Ведёт себя до ужаса нормально. Словно нормально вот так перед всеобщим концом приходить к своему врагу и пить чай, и играть в шахматы, обсуждая выбор между Бетховеном и Бахом. Впрочем, нормальность всегда была для них относительным понятием. — Полагал ли ты когда-нибудь, что мы станем свидетелями конца, и даже не будем его причинами? — уточнил Дазай, опуская подбородок на собственную ладонь, наблюдая за опущенными ресницами и задумчивой улыбкой. Фёдор себе не изменял: даже перед лицом смерти не позволял эмоциям брать над ним верх. Всё те же выверенные жесты, то же спокойное безразличие. Разве только улыбка… Дазай мало в чём был в жизни уверен, но хотел верить только в одно: Фёдор был рад находиться здесь, с ним. Рад проводить время за их партией. — Я просчитываю все варианты, — туманно улыбнулся он. — И этот разумеется, тоже. Однако я не знал, что так выйдет. Ожидать подобного было сложно. Дазай кивает. Никто из них не говорит — и не думает о том, чтобы что-то предпринять. Более того, он уверен, что большинство других эсперов тоже: процесс уже запущен, и вряд ли может быть остановлен. Совершенно очевидно, правда, что агентство будет бороться до конца, только это не имеет значения. Приход Достоевского в его дом значит только одно: надежды действительно нет, ничего не исправить, любая попытка — лишь пустые метания, бесплотная попытка отсрочить очевидное. Дазай уже очень давно устал от попыток что-либо исправить, устал от всего происходящего. И теперь, когда всё кристально ясно, он хотел просто отдохнуть. В свои последние часы они почти не говорят: разыгрывают партию, пьют чай у затягивающегося окна, за которым — пожар, огненный душный шторм, смерть. Всё это кажется глупым и совсем незначимым, потому что собственная психика предаёт его, отключает инстинкт самосохранения, и Дазай хочет думать о приближающейся смерти, но думает только о улыбке напротив, об изящных жестах в переставлении фигур. Дазай смотрит на привычную спокойную улыбку и не может припомнить момента лучше, и не хочет ничего менять, и не хочет быть нигде, кроме как в «теперь».

***

Гоголь встречает его на улице: они сталкиваются нос к носу в душном, смятом, зудящем пространстве у самого его казино. Не небесного, конечно, уже земного — которое ему предстоит в очередной раз потерять. Сигма выходит из здания наружу, сжимает в руке пистолет, растерянно озираясь, напарываясь на него грудной клеткой и испуганно замирая в миллиметре от него. Пара секунд молчания — два одинаковых испуганных взгляда, и Сигма подаётся ближе, скрываясь от внешнего мира, криков и суматохи вокруг в его объятиях. — Ты не ранен? — наконец находя в себе силы, уточняет Коля. — Нет. Я вышел вовремя, всё хорошо. — Хорошо, мы… пойдём куда-то? Гоголь позволяет себе секундное размышление. Отстраняется и забирает в руку его ладонь. — Да. Сигму действительно хочется увести, спрятать от всеобщего хаоса, доставить в безопасное пространство, только его не существует теперь, кажется, нигде в мире. Но Сигма не жалуется: он берёт его за руку и обходит все препятствия, обходит трупы тех, кто не смог дойти до конца, обходит какую-то драку и шагает каблуками по стеклу из выбитой витрины. — В казино такое безумие, — растерянно выдыхает он. — Словно они решили перебить друг друга ещё до конца, я не понимаю, ещё и ради денег… — Близость смерти развязывает руки, — пробормотал Коля, ободряюще сжимая горячую ладонь. — Так ведь всегда было. И думаю, они просто привыкли цепляться за деньги. Больше зацепок нет, это единственное понятное и привычное, что осталось теперь. — Ну, ещё ты, — подмечает Сигма. Коля даже тормозит удивлённо, хлопает глазами. «Боже, боже, боже». — Слушай, я хотел сказать… Договорить не удаётся: где-то взрывается совсем рядом, и он поспешно прикрывает юношу плащом, увлекая по дороге дальше. Глупо, но от его способности в такое время нет никакого толку: когда пространство вокруг хаотично меняется, опасность исходит не только от людей, которые могут оказаться где угодно, но и от самого пространства. Где был раньше безопасный подвал теперь — завал, где была их с Достоевским секретная квартира, пусть одна из многих, — пожар. Коля Гоголь не может рисковать, он ещё не всё сделал, у него ещё есть цели и есть желания. Есть мечта. Он ещё не готов. И они идут дальше. Сигма справляется прекрасно. Шагает за ним и вперёд, каблуками по выбитому стеклу, по крови, он собирает всё своё спокойствие и всю сдержанность, идя за ним, и всё проходит в итоге удивительно гладко. Несколько кварталов. Пара случайных жертв — и они добираются до бизнес-центра, высотки, в меру отдалённой и близкой одновременно, пустой в нынешнем контексте ситуации. Без особых проблем поднимаются на лифте на верхние этажи — и выходят на крышу. Сигма, наконец отпуская его руку, останавливается у самого края, опускает взгляд, глядя долго и темно на хаос внизу, и Коля даёт ему это время, хотя и хочется эгоистично забрать его всё себе, до последней минуты. И в то же время… В эти самые последние минуты ему не хочется быть эгоистом. С ним хочется быть лучшей версией себя. Хотя бы напоследок. Он заставляет себя не мешать, дождаться, пока Сигма будет готов с ним говорить. И Сигма говорит. Через какое-то время заставляет себя оторвать взгляд от завлекающего безумия, бесконечной мути внизу, и разворачивается к нему. — Достоевский ничего не сделает? — уточняет он, прекрасно понимая, что они оба знают ответ. — Дазай? Гоголь лишь качает головой, делает осторожный шаг ближе. — Думаю, нет. Потому что Фёдор, если бы взялся, сделал бы уже теперь. Если бы мог всё исправить — исправил бы, а значит шансов у них никаких, и ему физически больно видеть на любимом лице отражение собственной растерянности, беспомощности от происходящего, и хочется всё отдать, чтобы помочь ему, да только теперь у него ничего и нет. — И сколько у нас времени? — Около получаса. Послушай… — он старается дышать. Старается подобрать слова, но их слишком много — и слишком мало для того, что он очень сказать, их недостаточно для Сигмы, как и всех слов мира, и всё же они родятся в голове пчелиный ульем, когда он пытается собрать мысли в кучу. И все они убивают, когда Сигма смотрит на него выжидательно и светло, забирает его руки в свои. — Знаю, я не был хорошим с тобой, — путаясь и сбиваясь, начинает он, говорит быстро-быстро, позволяя мыслям вести, себе позволяя не думать ни о чём, кроме выжидательного взгляда, кроме волос этих, которые в тёмно-буром освещении кажутся совсем русыми, без прежнего приятного оттенка. — И знаю, что я очень опоздал с этим, но я хотел сказать, что каждый день из последнего года, я думал только о том, чтобы увидеть тебя. И день становился лучше, когда я видел тебя, и всё это так… Я знаю, что не умею говорить красиво, и наверное несу сейчас полную дичь, но я всё думал, как могу сказать тебе всё, что я… что мне… Я не говорил, потому что… Сигма смотрит на него — и видит такое искреннее выражение на его лице, от которого разрывается сердце. Этого он вовсе не хочет, как не хочет, чтобы в последние минуты страдал Гоголь, и — приподнимается, и — целует, напарываясь губами на чужие горячие губы. Сигма хочет сказать столько всего и на столько ему ответить. Уверить, что Гоголь, конечно, был хорошим, был самым лучшим. Что дни и правда становились лучше, и нет, он вовсе не дичь несёт. Сказать хочется много чего, как и выразить. Он лишь надеется, что ему удаётся хотя бы частично. И знает точно, что на фоне всего этого меркнет, по крайней мере для него, даже конец света.

***

Дазай смотрит в окно, и почти ничего не видит. Таймер отсчитывает им минуту, не больше. В верности посчётов никто из них не сомневается. — До свидания, Фёдор, — произносит он, игриво улыбаясь. Что ж, конец света преподнёс ему поистине чудесный подарок: он никогда не хотел умирать один, но и представить не мог, что сможет закончить так хорошо. И с ним. — Увидимся в лучшем мире, Осаму, — мягко отзывается Достоевский, поднимаясь и изящно протягивая ему ладонь, приглашая вместе подойти к окну ближе, заглянуть в пустоту — и стать её частью. Дазай поднимается следом, касается его руки пальцами. Впервые за всё время чувствует, как сердце меняет свой ход в груди, бьётся взволнованно и испуганно — и совсем не от скорой смерти. — Обещаешь? — Обещаю.