До утра

Блэк пьет. Пьет за здоровье молодых, за то, чтобы дома у Поттеров всегда было спокойно и уютно. Чтобы их покой никто и никогда не потревожил. Джеймс улыбается старому другу, хотя в мыслях он уже давно наверху в спальне, расстегивает бесчисленные тесемки на (таком ненужном) корсете своей жены. Лили смущенно краснеет, чувствуя на своей (такой магически прекрасной) коленке ладонь мужа. Убирает прядь волос за ухо и на секунду ее и Сириуса взгляды пересекаются. Каким-то одному Мерлину ведомым образом, этого мгновения хватает на то, чтобы сердца их обоих перестали биться. Ремус, старый добрый Ремус тактично кашляет, привлекая к себе внимание Бродяги, мол, окстись, заметно. Ремус знает. Ремусу бесконечно больно за Сириуса.

***

Джинни приезжает на каникулы, принося за собой аромат молотого кофе, от которого кружит голову и заливистый, вешний смех. Она совсем не изменилась с зимы, разве что перестала кутаться в шали и пить облепиховый чай галлонами. Но это, конечно, сезонное… Гарри тоже не изменился практически, все такой же задумчивый, витающий в облаках. И не обращающий внимания на Джинни. — Это уже традиция, — смеется Сириус, — как-никак, кровь Блэков в тебе тоже есть. А Блэки любить не умели никогда и ничего. Кроме, конечно, денег. — Да ну, — отмахивается Гарри (так по-джеймсовски), — можно подумать, ты сам никогда не был влюблен. — Не был, — ухмыляется мужчина, отводя глаза. Потому что Блэки может и не умеют любить, только вот глаза не умеют врать.

***

— Ну давай, Лунатик, плюнь мне в лицо, осуди и расскажи все Джеймсу, — Сириус с вызовом смотрит Люпину в глаза. Тот устало вздыхает. Ну детский сад, ей-богу. — И почему я должен это делать? Да, наверно это предательство. Джеймс так много сделал и для тебя и для меня, а ты спишь с его девушкой. Наверно, вместе с этим я тоже автоматически становлюсь предателем, но как я вообще должен выбирать между тобой и им. Блэк все понимает. — Как давно? — спрашивает Ремус, будто бы это имеет значение. — С первого курса. С первого, мать его, дня, когда она в моей жизни появилась. Потом, на шестом курсе, мы поцеловались впервые. У нее были такие мягкие губы, Рем, ты бы знал. Лунатик закатывает глаза, мол только ли губы…

***

— Трансфигурация — самый идиотский предмет в школьной программе. Джинни, усевшись по-турецки на полу в комнате у Сириуса (самая тихая комната во всем доме, как-никак) пытается решить сложное задание, которую ей на каникулы задала МакГоногалл, потому что именно этот предмет она не понимала и преподавательница надеялась, что хотя бы так девушка сможет нагнать упущенное. — Да ладно тебе, Джинн, все не так плохо. Вам просто не так ее преподают. Блэк садится рядом и ему в нос опять ударяет тот самый кофейный запах под стать ее глазам. Он заглядывает ей за плечо, но утопает в рыжих кудрях. — Ой, прости, давай я соберу хвост, — хихикает девушка, обнажая нежную, всю в веснушках шею. «Лучше не стало, скорее наоборот» проносится в голове у мужчины тошнотворная мысль, от которой он в ту же секунду мысленно же старается откреститься. Тщетно, конечно же.

***

Сириус подхватывает Лили за ляжки, целует пухлые губы и шепча о том, какая она у него прекрасная, входит, заставляя громкий стон вырваться из ее груди. — Тише, милая, все хорошо, видишь, я не двигаюсь, — он покрывает влажными поцелуями каждый сантиметр ее тела, — какая же ты красивая, Лилс Лу. Лили разжимает края одеяла, позволяя себе хоть немного расслабиться и почувстовать в себе напряженный, слегка пульсирующий член. Выдохнув, она смотрит на Сириуса своими бесконечно зелеными глазами, с выступившими на них слезами и едва слышно просит продолжить. — Мое солнышко, — Блэк улыбается, входя чуть глубже и уже не сдерживает свои собственные, глухие стоны, — я тебя так люблю. Нежность. (нелюбовь)

***

Почему-то Джинни остается допоздна. — Нет настроения идти ко всем, — пожимает она плечами, облокачиваясь об изножье кровати. — Тогда оставайся, красавица. Она не знает, но это именно то, о чем он и мечтать не мог (потому что слишком, до тошноты, страшно) — Выпьешь со мной? — он достает откуда-то два пыльных снифтера, давая понять, что вопрос был риторическим. — Ты же знаешь, как я к огневиски… — качает головой Уизли. Отчего-то ей хорошо, так необъяснимо хорошо сейчас, что под сердцем просыпаются бабочки и тянет внизу живота. — Никогда его не любил, — Сириус прячет в густых усах улыбку, — вот что-что, а алкоголь магглы делают отменный. В его руках оказывается не менее пыльная бутылка коньяка. — Хеннеси. Тебе это название конечно ни о чем не скажет, но поверь, ты его оценишь. Напиток обжигает горло. Джинни кашляет, Бродяга смеется, но дает ей допить. — Таким солнечным девочкам как ты, наверно только шампанское и пить. — А вот и нет, — Джинни деланно обижается, но через миг уже смеется. Выпитое дает знать о себе.

***

Память — странная штука. Образы из прошлого, приходящие в самые неподходящие моменты настоящего, ассоциации с чем-то, что давно ушло при взгляде на то, что появилось совсем недавно. И нежность. Такая же, как и двадцать лет назад. Смятая простынь, рванные, до самого естества греховные поцелуи и признания в любви (которой там, конечно, нет). Она дремлет у него на груди. Стройная, ясная, порочная в сути своей. Кажется, он несколько раз назвал ее Лили, умоляя не останаливаться. Дай Мерлин, ее не хватяться до утра…