неожиданно нежный укус израненного змея

блэйд никогда не проигрывал. он взмахивал мечом – и враги его падали замертво, перерубленные надвое острием, подхватывались у самой земли насмешливым ветряным потоком. блэйд даже не усмехался над их ничтожностью, находя это как минимум скучным. как максимум – омерзительным. его первый за столько лет проигрыш стал поистине красочным. нельзя сказать, что бессмертный чувствовал себя мертвым в чужих руках, или как обычно болезненно пронзенным где-то в районе груди. нет. он попросту чувствовал себя раздавленным. охотник кратко шипит, выражая недовольство, когда верткие тонкие пальцы настойчиво потирают тугое колечко мышц, предварительно обильно смазанное одним из многочисленных интимных масел. вообще, он предпочел бы отказаться от этих унизительных процедур – даже не рыкнул бы, когда из собственного сухого и до боли верхнего тугого отверстия просочилось бы немного крови, смазывая кратко и тут же высыхая на чужом члене. заставляя чувствовать мнимое облегчение, лишь несколькой секунд, прежде чем вновь обмякнуть, задуматься, отстраняясь морально от боли. кто же знал, что этот мальчишка окажется немного более романтичным. сампо ворчит, когда блэйд снова неуютно ерзает, отодвигает бедра непослушно, в конечном итоге – кусается, когда рука господина притягивает поближе за грубую, укрытую шрамами ягодицу, властно фиксирует. все это стыдно и мучительно, мучительно хорошо. хочется уйти, отвернуться, закрыться от неожиданно приятной ласки. но нельзя. он запрещает. вынуждает смотреть в глаза, а не то... – я не войду, пока ты не будешь способен принять хотя бы два моих пальца. мало берет, но и сам примерно догадывается об опыте партнера. не сломает. почти обеспокоено, почти мягко. почти. на самом деле, звучит удручённо, чуть ли не переходя на высокий скулеж, когда синевласый вновь скользит большим пальцем по плотно сомкнутому кольцу мышц, а оно, как на зло, не поддается. зато собственная полувозбужденная плоть блэйда унизительно дёргается, трётся о руку в перчатке, которая фиксирует его уже выше; за низ живота. и от синевласого паршивца это не скрывается, он еле заметно хмыкает, оттягивает дразняще крайнюю плоть. – уебок. рычит слепо охотник, так же невидяще толкается в чужую ладонь, которая тут же, как на зло, забирается повыше; стискивает талию, и сам мальчишка кажется нависает над старшим, заставляя того недобро щуриться, прикрывать глаза густыми ресницами. только бы не смотреть. только бы не видеть, как над ним измываются и как с каждой секундой сильнее и сильнее твердеет его член. не от дразнящих движений, а от охлаждающего пыл игнорирования, мягких поглаживаний живота взамен. – я тебя... блять! коски, своего партнера дразнить явно уставший, проникает неспешно пальцем, фаланга за фалангой. ощупывает горячие мягкие стеночки совершенно нелепо, заставляя отчаянно дергать бедрами. пытаться уйти. – м-да, ты, кажется, никогда не отличался красноречием. сампо выгибает брови, но расплывается в полуулыбке. блэйду чудится, что в нежной, однако вошедший с глупым "хлюп" второй палец его тут же разубеждает. боль почти неощутима из-за обилия смазки и хорошей растяжки, не способна отрезвить, и возбуждение стремительно нарастает. заставляет блэйда метаться в тщетной попытке уйти. сбежать от давления в его податливой дырочке, сбежать от удовольствия, когда смазанные так, что ощущались с трудом, пальцы, касались давно не тронутой никем простаты. сампо сам не понимал, с каких пор он так искренне нежен. – а я прощаю тебя, непокорный. хотя ты и сдался, но я не лишён чести и не стал бы ранить и без того искалеченного зверя. блэйд не видит смысла отрицать. если до него в целом доходит какой-либо смысл. вместо этого он, в подтверждение слов новообретеного товарища, мокро кусает его плечо, разрывая остро заточенными клыками одежду, вырывая из уст партнера непонимающий полувздох-полустон. ему это нравится? наслаждается укрощением? очевидно да, ведь охотник чувствует, как грубо вырывают из разгоряченного отверстия пальцы, почти полностью, лишь чтобы вновь с усилием протолкнуть внутрь. хлюп. мужчина теряется. это кровь? смазка? или слезы, позорно стекающие по щекам и подбородку, берущие начало из уголков алеющих от перенапряжения глаз? – ой. это слишком? коски притворно обеспокоен. он не останавливается, едва ли нежнее вводя и выводя пальцы из заботливо разработанной плоти. он не отступит. но нежно коснется губами напряжённой линии челюсти блэйда, плотно сжатой на его одежде, заставляя того протестующе боднуться. в душе – растаять, в следующий раз разжимая клыки и позволяя оставить поцелуй уже у губ. испустить, смиряясь с проигрышем, хрип, на стон ничем не похожий, но для сампо не менее возбуждающий. – эй, может хва- – тише, я сам знаю. мы оба молоды и нетерпеливы, а? сампо шутит, а блэйд невольно вспоминает так же подтрунивавшего над ним покойного (ныне перерожденного, но отстранившегося по причинам) возлюбленного. единственного, кто когда-либо его так касался. точно так же, с тяжёлым скулежом, осторожно натягивал на свой перевозбужденный, в сладостном предвкушении текущий, член. один из, что не менее будоражило. и блэйд на удивление позволял, лишь щекой потираясь о прохладную драконью ладонь, мягко расцеловывал, пахнущую морем, такую нежно-бледную, без единой отметки, шею. позволял себе стонать совсем открыто и выгибаться на встречу осторожным толчкам, совсем бесстыдно раздвигая ноги перед своим единственным. и сейчас наслаждение совсем иное, сладостных стонов не вызывающее. потому что это не тот человек. потому что никто из них не пропитан тем чувственным желанием, мягкой страстью влюбленных, окутывающей в первую очередь разнеженные сердца. и чужак синевласый, пусть входит неспешно и нежно, не растекается над ним приторной лужицей; и вовсе срывается под конец, демонстрируя власть. что может причинить боль, если пожелает отчаянно, если тело под ним окажет нежелаемое сопротивление. блэйд напрягается, ловит очередной поцелуй, сминает чужие губы под своими, сухими и жёсткими. кусает. глотает вырвавшийся из коски хнык и сам хрипло всхлипывает, когда его бедра вбивают чужие в постель. когда твердый член, в наказание, цепляет припухшую от ласок простату. блэйд плачет открыто, кусает ещё, когда партнёр набирается уверенности для более резвого, почти хозяйского темпа. руки сампо, гладившие до того аккуратно, сами собой как-то перехватывают за талию, чтобы входить было удобнее. скользкое от пота тело, ещё и сопротивляющееся время от времени, теперь не имело возможности двигаться так же свободно; ёрзать разве что, неощутимо. охотник предостерегающе глядит, сдерживается чтоб не дрогнуть, когда теплые руки касаются давних шрамов. а сампо, паршивец, смеётся. – что же ты думал? наклоняясь, не вижу ничего, кроме твоих милых глазок. а мне интересно наблюдать за каждой крошечной реакцией, отчаянный ты мой. такой мягкий и нуждающийся... блэйд ежится, сжимается, коски давится болезненным "ай-ай!". откуда только в этом мальце столько наглости?! – слишком дерзко для неумелой бродячей псины. – занятно. а у самого глаза-то заплаканные, словно у девственной барышни. – напросишься, юнец. и сампо не спорит. не желая терять воробья в своих ладонях, вспоминая с трепетом, как вообще свела их судьба. изначально на звёздном экспрессе, заставив залюбоваться чужими шрамами (коски свидетелем сего стал совершенно случайно, войдя в комнату, блэйду любезно на время предоставленную, пока тот переодевался), после – в пылу битвы прямо среди комнаты. без оружия, запрещено ведь; зато разгоряченно размахивая кулаками, но совершенно бессмысленно, глядя на расчётливые движения оппонента, точно пташки, оберегающей свитое крепко гнездо из собственных горьких воспоминаний. от того и таких интимных. и сампо вжали в постель, душа. прощаясь с жизнью, ненадежный наш невольно удумал – помереть от рук ангела, даже падшего, это как минимум приятно. чувствуя как вот-вот сломается трахея под сильными, холодными пальцами, белобожец не мог избавиться от дикого возбуждения и предвкушения. боль казалась не такой сильной, сравнительно с распирающим давлением в штанах. блэйд заметил. глаза, похожие скорее на две янтаринки, блеснули изумлённо – и он отступил в наигранном отвращении. но не мог прекратить всматриваться в красное от возбуждения лицо, с выступившей в уголочках губ пеной из вязкой слюны. сейчас, когда эта наглая морда смела втрахивать старшего в жёсткую кровать в самом дешёвом номере отеля Гете, он выглядел почти так же. только теперь не глупо, а совершенно сосредоточено. словно он знал, что делает. словно знал, как доставить удовольствие своему нижнему, а не эгоистично удовлетворял собственные потребности владеть и подчинять. знал, когда мягко вбирал в руку чужой, позорно истекающий предэякулятом член, предварительно сняв перчатку. пробивая на дрожь горячим прикосновением к самому верху головки, наивно полагая, что блэйд там невероятно чувствителен. а блэйд, скорее подыгрывая, снова подмахивал бедрами, пытаясь возыметь собственный темп и грубо вбиться хотя бы в сомкнутые кольцом пальцы. на что коски недовольно цокает и, как на зло, принимается потирать самостоятельно. открытой ладонью, касаясь сверху лишь большим пальцем. давя уретру ногтем ощутимо – когда охотник совершенно терял всякий стыд и рычал, самовольничал. невольно набирал темп, словно так нужно. душу теплили мысли о предстоящей кульминации и выражении лица охотника, когда тот не сможет, наконец, сдержать облегченный стон. то есть сампо ожидал в итоге не столько свой оргазм, сколько тела под ним. и коски уверен, что не ошибся в его близости, учитывая, как отчаянно мужчина открывает рот глухо, в попытке ухватиться зубами хоть во что-то. что же, волчьи инстинкты не унять. синевласый, со вздохом, подставляет пальцы, перемазанные в естественной смазке, мирясь с природой непокорного, но такого желанного. щуриться от резкой боли и только ускоряется. ощущается, словно взбивает нещадно чужие органы, и неприязни ни эти звуки, ни мягкость и набравшийся внутри жар не вызывают. возможно морально, но только для блейда, нежностей не видавшего. – эй, я собираюсь кончить внутрь. срывается с губ мягкое предостережение и блэйд чувствует как, игнорируя боль в прокушенных пальцах, сампо грубовато пропихивает их дальше в напряжённую глотку. не оставляя ни выбора, ни возможности, хотя бы, ответить грубым ругательством. – не обсуждается. я слишком долго боролся с твоим нравом, так что либо деньгами, – а ты за свое поведение в жизни не расплатишься, – либо небольшим дискомфортом. впрочем, все уже давно решено.