Накипело

Дима вообще-то не ожидал, что однажды ему придется самому просить Антона о помощи. Еще сильнее он не ожидал, что Антон без пререканий примчится на своей вонючей машине. И он даже не мог сам для себя решить, что из этого кажется ему более абсурдным. А хозяин машины в свою очередь отчаянно стремиться сделать ситуацию в два раза комичнее, пытаясь завязать бессмысленный диалог о погоде. Дима очень хочет оставаться спокойным настолько сильно, насколько это возможно, очень хочет не грубить. Кем бы Антон ему не казался, он сейчас совсем не в том положении, чтобы демонстрировать свою неприязнь. Этот идиот ведь сейчас везет его в дождь на какой-то концерт, получив взамен лишь вымученное спасибо. Как нибудь потом стоит подумать над тем, почему Звёздочкин вообще соглашается на такое. Антон не глупый, а потому больше не старается начать непринужденную беседу, но взгляд почему то не отводит. Внутри Димы примерно полсекунды борется желание не обращать внимания против раздражения. — Что? - пожалуй слишком резко спрашивает он. — Дмитрий, я хотел.. я бы хотел кое о чем поговорить. Подобные фразы никогда не звучат приятно. Особенно когда их говорит кто то вроде Антона. Особенно, когда это та интонация, с которой строгие родители отчитывают детей. Звучало совсем не как что то, чем сейчас, трясущемуся, нервному и потерянному Диме стоит заняться. — Ай, мужик, слушай, мне хватило сегодня разговоров. — Это насчет Олега. Оба молчат. Один ждёт реакции, второй не понимает первого. — Кого? Олежи что ли? — Я так и сказал.. Нет, блять, ты сказал совсем не так. — Что тут обсуждать то? Сука. Хуже, чем говорить об этом сейчас будет только говорить об этом с Антоном в его машине. — Я видел твое выступление на той передаче про медиумов. И это было.. Это было так низко, Дмитрий. Наживаться на чужом горе, чтобы.. чтобы что? Чтобы что? Чтобы что, мать твою, он серьезно? — Ч-чего? — Я знаю, ты всегда хотел быть в центре внимания, и я могу это понять. Но, прошу тебя, не так. Ты не знал его. Ты не понимаешь, что значил для.. Антон выглядит обеспокоенным. Он не хочет обидеть Диму. Да, точно. Совсем как родитель отчитает сына. Пытается мягко донести, что тот не прав. Это правильно. И как же это чертовски противно. Нет. Нет, не ему тут указывать, нет. Каждое сказанное им слово резало слух сильнее, чем противный звук мела, скользящего по доске. Дима еще никогда не был так близок к тому, чтобы заткнуть себе уши и орать как это делают дети. Невыносимая срань. Боже, пусть он заткнется, пожалуйста, замолчи. — Я не знал? Это я то не знал? Ну конечно, ты как всегда прав! Я нихуяшеньки его не знаю, не понимаю, что он значил для.. для кого, тебя? Ну конечно, для кого же еще! Вот только раз он так много для тебя значил, наверное именно тебе стоило возиться с его смертью на протяжении полугода! Ведь ты то точно знал его, да? Так если знал, Антон, чего же не рассказывал! Я бы с радостью передал всё наше расследование прямо тебе в руки! Хоть что то полезное в своей жизни сделал бы, мои ведь подвиги с твоими то и рядом не стоят! - Голос срывается на крик. Антон вжался в сидение, очевидно не ожидавший такой бурной реакции, но Дима не собирается останавливаться. — На чужом горе наживаюсь? Внимания хочу? Что, думаешь я получил желаемое? Ну да, по мне же видно, как сильно я наслаждаюсь, показав себя в таком свете! Да, черт возьми, ты так проницателен, все верно! Но ты не думал, дорогой Антон, что иногда ты знаешь не всё? Что иногда, блять, ты можешь ошибаться? Думаешь, я идиот? Думаешь, мне в кайф издеваться над скорбящей семьей? Вот такого ты мнения обо мне, да? Дмитрий Побрацкий только на такое и способен, верно? — Дмитрий. А Дмитрий не слышит. Дмитрий устал слушать дерьмо от Олежи, устал слушать дерьмо от Антона. — Ну, раз хуже уже не будет, раз в твоих глазах я уже опустился ниже плинтуса, мне терять нечего, - он, кажется впервые осмелился посмотреть Антону в глаза. - Сходи нахуй, Антон. Спасибо, что подвез, дальше пешком. Дима почти случайно хлопает дверью. И ему почти стыдно. Концерт еще идет. Играет одна из любимых песен. При любых других обстоятельствах он бы обрадовался. Сейчас он так жалок. Стоит, калека, почти плачет и тянет к небу какую то обоссанную тетрадку. Это так не сочетается с нежной песней, которая звучит в этот момент словно отовсюду. Не так Дима представлял себе свой первый концерт Комсомольска. Отстой. Он сдается. Слезы выступают и катятся вниз, маскируясь с каплями дождя. Оказывается так больно, когда тебе одному плохо. И никто не поймёт. Никто не поверит. Некому рассказать, не с кем поделиться. В его бред не поверили все, кому было хоть какое то дело до мертвого студента. И не поверят. Он опускает конспект. Бессмысленно. Открывает то, что осталось от страницы с пунктами. Ну конечно. Конечно же чуда не произошло. Пункт с концертом все еще здесь. На что он надеялся? Концерт кончается. То была последняя песня. Можно сказать, повезло. Он уже не стесняется плакать. Сколько времени прошло с того момента как он упал и застыл как изваяние? Сейчас он с уверенностью мог сказать, что разорвало на две части не конспект, а его самого. А что чувствовал в этот момент Олежа? Зачем? Зачем он рассказал всё Оле, почему доверил ей такую ценную вещь, как мог допустить такое? Простил ли бы ему это Олежа? А сможет ли он сам когда нибудь простить самого себя? *** Неизвестно откуда он нашел в себе силы, чтобы встать и доковылять до дороги. Неизвестно также на что он рассчитывал. Но когда он увидел машину Антона, стало ясно: именно на это.