Frapper le cœur à l'unisson avec la jalousie

      Грохот. Треск стекол. Ругательства на французском. Все это наполняло одну из комнат, которая служила залом для отдыха. Причину возникновения шума не волновало положение слуг, не заботила дальнейшая уборка помещения в целом. Он желал лишь одного — попасть одной из чашек прямо в свою цель. Живя в достатке среди знати, Джозеф никогда не беспокоился о стоимости окружающих его благ. Какая ему разница? Родители даже не заметят, а позже заполнят сервант очередной грудой мусора. Единственное, от чего он держался подальше — от столового серебра, почему то ему не хотелось, чтобы столь красивые приборы осквернялись телом Клода, которого он яро презирал в этот момент. Они были одни, чувствовалась вседозволенность, а потому он без угрызения совести бил веджвудский фарфор один за другим. Чашка за чашкой, блюдце за блюдцем. Меткость — его конёк, поэтому Клод уворачивался как только мог. В отличии от разъяренного брата Клод успевал задумываться над тем, в каком настроении прибудут родители, увидев весь этот бардак? Какого слугам будет подбирать битое стекло, и как будет гневаться их отец, когда узнает причину погрома? Очередная чашка покидает сервант влетевши в свою цель. Было больно, на теле останется синяк. Юноша смог защититься, закрыв голову руками, посуда больно ударилась о костяшку одной из рук. С этим нужно было заканчивать, иначе сервант окончательно опустеет. Однако подойти к брату даже на шаг было до безумия сложно — оставался риск получить в своё тело заряд из фарфора, который в лучшем случае оставит ушиб, в худшем — потом останется осколком в плоти. — Отвратительный мерзавец! Треск стекла. Осколки чаши пополнили коллекцию битого фарфора. — Прекрати! Я не собираюсь драться с тобой из-за ерунды, которую ты себе придумал! — он поднял руки вверх в знак того, что сдается, но летевшему в него блюдцу было плевать. Уворот. — Замолчи! Я перебью в доме всю посуду, лишь бы хоть что-то попало по твоей бестолковой голове! — Давай поговорим! У тебя нет причин вести себя таким образом, — Клод пытался докричаться до брата, увернувшись от очередного летевшего в него фарфора, превращавшимся после в черепок.       Разбитая чашка — к счастью. Тогда почему оба брата не питают положительных эмоций в данный момент? — Я ненавижу тебя, Клод! — упавший на пол небольшой чайник для заварочного чая издал громкий треск и посыпался на куски, — Я ненавижу в тебе все! — Успокойся! — Ты — отвратительная и пропитанная фальшью дрянь! — Джозе… — Я хочу ударить тебя! Разбить этот чёртов сервиз о твою глупую голову! Схватить тебя за твои волосы и бить тебя о стенки серванта, putain de bâtard! Волочить за них по полу, рвать их. Тащить тебя за остатки, бить тебя головой о сотни стен, бросать из угла в угол, пинать тебя по твоим рёбрам и причинять тебе всю ту боль, что ты посмел причинить сегодня мне! — Клод молчал. Сейчас отвечать не то, чтобы было бессмысленно, скорее не хотелось. — Как можно было любить такого человека как ты? Как я мог верить каждому твоему поганому слову?! — он не унимался, а голубые когда-то глаза не отражали ничего, кроме ненависти вперемешку с желанием вырвать старшему брату хребет. — Я ненавижу тебя!       Сервант продолжал пустеть, с каждой новой битой посудой из рта юноши вылетала новая порция оскорблений: — Пусть слуги считают меня отвратительным человеком, несправедливым мерзавцем и много другого лишь по той причине, что я хочу для тебя всего самого худшего! Ты ничего не заслуживаешь, даже доброго слова! Всё, что я получил от тебя сегодня — порция ноющей боли, отмазок и равнодушия ко всему! — в этот раз он почти попал, и дело не в летающей посуде, отнюдь. Слова Джозефа били в самое сердце, из-за чего старшему становилось всё сложнее уворачиваться от кухонной утвари. — Я бы, не задумываясь, убил тебя прям на этом месте, придушил бы тебя и всех твоих скелетов по очереди! Чтобы тебя раздирали твои собственные пороки, чтобы они драли тебя по кускам мучительно и долго! Чтобы, когда ты скручивался от боли, я был единственной мыслью в твоей тупой голове! — тарелка чуть не ударила Клода по макушке, разбившись в паре сантиметров от тела юноши. — Я ненавижу тебя crud, ты — самое отвратительное что было в моей жизни! — он кричал, столь пронзительно и злобно, что слуги не решались наведаться в главную залу. Лучше подождать, пока всё стихнет, иначе кому-то придется вытаскивать битый фарфор из своей головы.       Лицо Джозефа было сердцевидной формы, а внешне он был похож на ангела: белокурые кудри красиво обрамляли мягкие черты его лица. Он был совершенен, и Клоду бы никогда не пришло в голову, что имея столь хорошенькое личико, повадки и манеры он может говорить такие грубости. Гадости и желчь сочились с его уст, лицо было искажено в гримасе злобы и отврата, и теперь оно мало чем напоминало ему сердце. Этому лицу были присуще читать поэзию для публики и скромно улыбаться на похвалу, нежели проклинать людей. Казалось, что говорит это не он, а какой-то демон на его плече. Потому что человек такой внешности просто не мог придумать таких слов, которые говорил Джозеф. Неужели уродству назначено говорить прекрасное, а красоте — опускаться до ругани? Это было больше, чем просто сквернословие, и хоть посуда оставила синяк на теле юноши, Джозеф уже несколько раз ранил душу своего брата. Боль была внутри, а с каждым новым словом становилась невыносимой. Глаза — зеркало души, во взгляде брата не читалось сожаление.       Доступная посуда кончилась, а достать новую из-за роста Джозефу не представлялось возможным. — Болван! Проваливай отсюда, пока я не разбил твой нос об этот чертов сервант! — он наклонился чтоб поднять груду стекла, которое стало бы новым орудием, но резкий импульсивный рывок оставил порез на тыльной стороне юноши. Алый исток взял свое начало, но старший брат не заботился о порезе другого, наоборот был рад этому. Теперь он точно перестанет быть жертвой обстрела родительского серванта. — Черт! Твоё существование приносит мне одну боль и несчастья! Клод, ты — ошибка, которая не должна была появляться на этот свет! Убирайся! — прохрипел младший, найдя в себе силы швырнуть острие чашки прямо в ноги своему брату. В душе он надеялся, что сможет нанести ему увечье, но меткость решила оставить его в неподходящий момент.       Коридор тянулся до бесконечности долго, а мрачные мысли тянули на дно. Путь от залы до собственных покоев занял у него, казалось целую вечность. Раскрасневшееся от усталости лицо выражало только недовольство и некоторую тоску. Как мог его родной брат докатиться до такого отношения к нему, до таких слов? А ведь день был не так уж и плох, чтобы прийти к такому. Захлопнув за собой дверь, Клод упал спиной на кровать. Прижав к лицу ладони, дабы закрыть глаза поплотнее и не видеть этот свет, юноша провыл нечто нечленораздельное. Горечь и обида сжирали его изнутри, в то время как обидные слова брата проносились в голове раз за разом. Ему хотелось думать, что все это кошмар, плохой сон. Сейчас он проснётся и неприятные чувства рассеются. Увы, обида тлела, сжигая последние частички разума и приглашая в голову Клода отвратительные мысли. В действительности ли он был таким плохим человеком? Действительно ли он заслужил получить по голове битой чашкой? Синяк неприятно отозвался болью в руке, напоминая о своём существовании. Всё же было прекрасно, по крайней мере, ему хотелось так думать. Всё было хорошо до одного случая, произошедшим сегодня.       Семейство Обье жило не очень далеко. Нужно было пройти улицу, чтобы добраться до их небольшого, но красивого особняка. Сами Обье были людьми достаточно приятными. Имели хорошие должности и таланты, образование. Каждый мог похвастаться знанием нескольких языков, что уже говорить о своём родном. В отличие от бедных аристократов, говорили они донельзя складно и красиво. Их дом тоже можно было назвать примером для аристократии их современности. Особняк был достаточно скромен в украшениях, однако имел некоторые элементы декора, которые прекрасно смотрелись в любое время суток. Светлый цвет придавал зданию комфортную среду. Находится здесь было приятно, что уж говорить о внутренней части. В меру богатое убранство не кричало о положении семьи в делах бюджетных, но заставляло чувствовать некоторое уважение. Во всяком случае, семье Дезольнье здесь нравилось. Бывали всего пару раз, однако каждая встреча приносила новые воспоминания. Однако, внимание привлекала отнюдь не беседа, не убранство и не вкусный ужин…       Она была невысока ростом, метр пятьдесят. Была изящна и бледна, подобна морской пене, столь легок был её стан. Была подобна лотосу, порхавшему по водной глади, шелка, словно сотканные из волн моря, подчеркивали хрупкость фигуры. Глядя на неё хотелось вторить словам поэтов. Тонкая, эфемерная, с безупречной улыбкой. Еще ни одной книге не удалось ускользнуть от её взора. Ей нравились романы, она перечитала их все. Она влюблялась в образы из книг, бежав от нападок реальности. В глазах был выжжен образ, который день за днем она пыталась отыскать в окружающих её мужчинах. Взоры их были прикованы к ней, она даровала восхищение, но ни один из поклонников так и не смог добиться её сердца. Сердца, отданного книжному образу, вшитому в рассказы белыми нитями. Она была начитана, о чем свидетельствовала её речь, но под образом хрупкой нимфы скрывалась наивность и желание найти своего принца, с которым она жила бы долго и счастливо. Желание найти того, кто сможет разделить с ней её помыслы, желание распечатывать новые книги в изысканной книжной лавке со своим единственным.       Будучи выращенной в любви, желаниям её потакали безмолвно, стараясь угодить девочке. Их дочь никогда не интересовалась роскошью, она любила книги. Классическая литература уже давно стала пройденным в детстве этапом, на смену ей пришли бульварные романы. Даже самые откровенные книги пополнили коллекцию прочитанных произведений, от чего из раза в раз её жизнь становилась всё скучнее, а желание воплотить роман в реальность тлел из дня в день. Ей казалось, что жизнь главной героини без своего любимого бессмысленна, а потому поиски избранника стали обыденностью, но каждый раз не увенчивались успехом. Но в этот раз… В этот раз она видела свою цель.       Среди знати было в порядке дел приглашать к себе на ужин других важных персон, а по этой причине семья Дезольнье не стала исключением. Их ждали с нетерпением. Стол был накрыт по-хорошему, красиво. Блюда пылали жаром, чувствовалось, что уйти отсюда сытым удастся. Гостей встречали радушно, разговор завязывался практически сразу. «Рады вас видеть!», «Надеюсь, ваша дорога была спокойна?», «Как сейчас проходят рабочие дела? Слышали, конкурентов всё больше. Однако, мы считаем, что настоящих специалистов своего дела сейчас недостаточно. Потому вряд-ли новые предприниматели смогут загубить ваше дело.»       Младшие Дезольнье изредка ставили своё слово в разговоре. Они младше, а значит, не должны встревать. Их дело — слушать, набираться опытом и отдыхать, иногда посматривая на их милую спутницу — мадмуазель Лилиан. «Просто Лили,» — как попросила девушка, мягко опустив взор. Она была немногословна за столом, поменяла красотой и манерами. Пока старшее поколение обсуждало работу, младшему было положено говорить об искусстве. Однако девушка была предрасположена разговаривать со старшим из братьев. Джозеф совершенно не смог зацепить её внимание. Он — копия брата, но столь неинтересен в разговоре, что найти с ним общий язык было тяжело: — Чем вы увлекаетесь, месье Клод? — Меня интересует охота, по большей части, однако я не откажусь от похода в театр или филармонию. Мне нравятся музеи, но мне быстро наскучает на выставках, потому я провожу там не очень много времени. — А вы, месье Джозеф? — Я предпочитаю проводить время дома. — Но чем вы занимаетесь? — Не сказал бы, что имею опреденного увлечения, — конкретнее он не изъяснялся, не давая возможность продолжить разговор, чтобы не навязываться. — Мадмуазель Лили, а что нравится вам? — подал голос Клод, мягко и приободряюще улыбнувшись девушке. Он уже привык к такой манере своего брата. Младшая Обье машинально улыбнулась, прикрывшись ручкой. — Я люблю книги. Они наполняют мою жизнь смыслом. Меня интересуют истории, происходящие внутри страниц. Каждый день из нашей жизни — это новая страница истории, вы так не считаете? — Джозеф не отвечал, но отнюдь не потому что было нечего сказать, а потому что не хотел. Однако он уже совсем не интересовал молодую особу. Единственный человек, который был ей интересен в данный момент — это Клод. Будто персонаж, сошедший со страниц романов, он был обаятелен, красив и любопытен. Он казался ей тем, кого она искала столь долгое время, тем, кто мог бы заменить ей мир книг и историй, позволив создать свою.       Ужин шел своим медлительным чередом. Блюдо подавались один за другим в небольших количествах, чтобы опробовать каждое. Но сидеть за столом весь вечер было бы утомительно, а потому братьев и младшую Обье оставили наедине. Старшие удалились в кабинет хозяина дома. Там им было бы удобнее продолжить раннее начатый разговор. — Месье Клод, вы не откажетесь от предложения прогуляться по нашему семейному саду. Месье Уильям, наш садовник, недавно постарался над новым розарием. Уверена, вам может понравиться. — Я не откажусь. А что насчёт тебя, братец? — с лёгкой улыбкой спросил старший Дезольнье, приподняв бровь. — Откажусь. Я бы прогулялся по особняку. Архитектура меня интересует больше зачахлых растений. — он явно язвил, был чем-то недоволен. Но разбираться сейчас было бы некрасиво, а потому Джозефа оставили наедине с самим собой.       Сад был действительно красив. Он не был большим, однако вмещал в себя достаточно много, чтобы закрыть внутри себя гуляющих. Розовые кусты виднелись то тут, то там. Самые разные сорта, кустовые и по одной, большие и маленькие, они украшали это место. Иногда появлялись цветущие кусты сирени, которые давали дивный аромат. Запахи кружили голову, а цвета заставляли глаза разбегаться в разные стороны. — Этот сад будто из сказки. Великолепно. — негромко прокомментировал Клод, осматриваясь по сторонам. Среди кустов и небольших деревьев затерялся маленький фонтанчик с рыбкой из камня в качестве украшения. — Поэтому я очень люблю здесь гулять. Будто могу затеряться от нашего мира и очутиться в другом. — Природа — вот истинный мир, а не каменные лабиринты, в которых мы живём. — Как красиво вы это говорите. Однако я предпочитаю думать, что люди могли бы жить наравне с природой, если бы хотели. Пойдёмте, я покажу вам одно место. Мне кажется, что именно оно может дать нам возможность почувствовать свободу и гармонию с зеленью природы. — её мелодичный голос будто сам вёл старшего Дезольнье прямо за ней. Ей не нужно было спрашивать о его желании туда идти — они оба знали, как им не хватает подобной возможности уйти от людей.       Но, говоря о людях, то Джозеф стал ещё пасмурнее. Слуг в доме было не так уж и много, у всех были дела. Общаться с гостем не было сил времени, да и к тому же несколько некрасиво. Юноше в конечном итоге совсем стало нечего делать, из-за чего злоба пробирала его кости всё сильнее. Даже брат не соизволил остаться с ним! Быть может, стоит найти его в саду? Хоть ненадолго отвлечется от женщины… — Господин Дезольнье… Я думаю вы, вы действительно способны понять меня, — девушка резко остановилась посреди сада, обернувшись к юноше, — моя семья — это глубоко образованные люди и не приглашают на прием кого попало. Я полагаю, вы понимаете цель нашей с вами встречи… — одарив Клода лучезарной улыбкой, девушка взяла его за руку, из-за чего ладонь молодого человека утонула в крохотном запястье юной аристократки. — На самом деле мне никогда не нравились эти приёмы, они до ужаса скучны, а дамы на них никогда не видят дальше своего носа. Однако вы —действительно приятная собеседница, — губы юноши припали к её руке, став больше, чем просто жестом вежливости. Этот поцелуй нёс в себе искреннее уважение и восторг, но барышне хотелось думать совсем иначе. — Мои запястья носили сотни украшений, но не один бриллиант не сиял так ярко, как сияете вы… — Тогда вы ювелир, чьи руки способны заставить меня сиять, — он мог поклясться, что это были не ухаживания за дамой, но красота пленила. Она вела его вдоль сада, в свой потаённый уголок. Среди кустарников из роз виднелась дивная беседка: плетенье из тончайших прутьев, с лозой из вьюнков оскверненных. Она любила это место, она читала книги здесь, она вела его в беседку, покуда Клод в ней вызвал интерес. — Когда реальность становится невыносима, я убегаю от неё сюда. Это моё любимое место для чтения, прошу присаживайтесь, — подобно нимфе её хрупкая фигура пала на скамью, приглашая жестом юношу присоединиться. Клод был не глуп, понимая, что пришли они сюда не книги читать вовсе. — Вы проделали долгий путь, чтобы показать мне это место, ваши матушка с отцом не будут беспокоиться о нашем с вами отсутствии на ужине? — Клод неуверенно принял приглашение, усевшись рядом. Откровенно говоря, его смущала эта ситуация. И не потому что они были наедине друг с другом, а потому что не каждый день видишь девушек, проявляющих инициативу. Это была обязанность юношей — приглашать дам на прогулки, рассказывать им что-то, пока те мило хлопают ресничками и молча вслушиваются в твои реплики. Сегодня всё было иначе. — Не беспокойтесь об этом, я полагаю, что нам не обязательно всегда присутствовать у них на виду. Думаю… У вас найдётся несколько лишних минут, чтобы провести со мной время наедине. Вы очаровали меня, месье Клод, а потому я бы хотела узнать о вас нечто большее, чем то, что мне известно. Что-нибудь кроме того, что у вас есть брат-близнец и вы увлекаетесь охотой… Какие жанры книг вы предпочитаете? — она улыбнулась, стянув тонкую скатерть со стола, обнажив лежавшие под ней две книги. — Быть может классику… Хотя, когда мы были юны с братом, я любил читать вместе с ним сказки на ночь, это сближало нас, — тёплая улыбка озарила лицо блондина, предав мысли приятной волной ностальгии. — Вы находите чтение, как способ сблизиться с кем-то? Как интересно… Расскажите, как это было? — её не заботил Джозеф. Даже больше — он не был приятен ей в качестве темы для разговора. Холодный и мрачный, внешне похож на Клода, но отталкивающий и ничем не интересующийся. Вряд ли такого как он интересовало хоть что-то кроме нахождения в доме. Её интересовал Клод, а в данной ситуации литература была ключом к их сближению. — Он любил, чтоб вместо матушки я приходил к нему в комнату, открывал его любимое произведение и читал до тех пор, пока он не заснёт. Каждое утро он благодарил меня за очередную прожитую ночь без кошмаров. Иногда он приходил ко мне в комнату, залезав ко мне в постель, просив прочесть что-нибудь вместе. Когда наши глаза путешествовали по уже изведанным нами страницам рассказов — мы становились невероятно близки, будто одним целым… — на этом моменте повисло неловкое молчание, поняв что мысль являлась не досказанной до конца он продолжил повествование, уже с переменившимся выражением лица, — Но сейчас мы выросли, Джозеф и слышать не хочет о книгах, вряд ли мы сможем прочесть что-либо так, как делали это раньше. — Печально слышать это, но думаю я могу вам помочь, — тонкие руки девушки взяли одну из книг со стола, — Хотели бы вы… Почитать со мной вместе? Точно так же, как вы делали это в детстве с братом. — наживка закинута, рыбка почти поймана на крючок. Она была достаточно умна, зная, куда стоит надавить. — Вы говорите мне это серьёзно? — Ну конечно, месье. Вы же не думали о том, что я буду разговаривать с вами о том, как я мечтаю выйти замуж, завести семью, а в последствии и детей? Эти диалоги были бы невероятно скучны!       Она открыла книгу, с заранее вложенной в неё лентой-закладкой. Нужный ей момент, нужные страницы. — Прошу меня извинить, я остановилась на этом месте. Однако… Вам не обязательно знать начало, данная работа сосредоточена не сколько на сюжете, сколько в описании гротескных сцен. Всё станет понятно с первых строк, — девушка кладет книгу между ними, чувствуя, как рыбка проглотила наживку.       Написанные пером строки отдали мысли юноши на растерзание самым похотливым образам. Показалось? Нет, не показалось. Осознав всю бренность ситуации, Клод уловил в потоке книжных строф одну здравую мысль: он, сидя в саду семьи Обье, читает какой-то отрывок из эротической прозы, сидя рядом с красивой леди, которую ни капли не смущало нынешнее положение их дел. Будто это было чем-то нормальным, и они читают вместе классику жанра, а не бульварный роман. Клод не хотел читать далее, но было бы невежественным отвергнуть предложение дамы из желания помочь, на которое он сам же и согласился. Вариантов не оставалось, к тому же… К тому же он не видел раньше ничего подобного. Отец и матушка никогда не говорили об этом с ними, да и честно говоря, сам Клод никогда не интересовался данной темой. Общество осуждало такое, презирало. Разговоры на эту тему развращают душу, предавая её мраку и похоти. Однако рядом с ним сидел ангел, чьё поведение и манеры доказывали обратное. Шаблон восприятия Клода разбился о её томное дыхание и невозмутимое выражение лица. — Я могу перелистывать? Кажется вы давно дочитали, месье… — её голос заставил юношу выбиться из нескончаемого ряда собственных мыслей. — Да, прошу меня извинить, я уже давно отвык от совместного чтения с кем-либо, — Дезольнье негромко сглотнул.       Она облизнула один из пальцев, чтоб перелистнуть страницу, не заметив того, как Клод посмотрел на неё в этот момент. — Извини, ты не могла бы… Не облизывать пальцы, когда перелистываешь страницы? — Хм? Но я всегда так делаю, это помогает зацепить страницу. Вас смущает подобное? — Лилиан попала в самую точку, сохранив невинное выражение лица, прекрасно понимая, что рыбка уже на крючке. Клод не ответил, лишь опустив смущённый взгляд на следующие страницы. Слишком пошло. Слишком непривычно, он никогда не читал такие вещи. — Эта книга — большая редкость. Чтобы получить её, мне пришлось втайне выкрасть вещи нашей служанки, притворившись обычной девушкой. Если бы кто-то узнал о том, какие экземпляры я покупаю — нашей семье невозможно было бы отмыться от позора. Куда интереснее читать запретную литературу, нежели скучную классику, вы согласны со мной? — Возможно вы правы… — он с трудом подбирал слова, так как его внимание было приковано не сколько к самому содержанию книги, сколько к груди девушки, что легонько приподнималась при каждом вздохе. И хоть изначально он думал о том, что его заставят принимать участие в скучных диалогах относительно бракосочетания, сейчас же Клод корил себя за то, что негативно размышлял на тот счёт. Ох, лучше бы она действительно обсуждала с ним условия создания семьи, чем поставила его в такое неловкое положение! И ведь не придраться: он сам согласился на это. — С вами всё в порядке? Вы немного… Вспотели, — ложное волнение, а на деле она ликовала. — Здесь просто немного душно, но я в порядке, — он держался до последнего, хотя уже давно было ясно, что Клоду далеко не до чтения книг. Всё его существо пылало перед ней. — Ох, я так рада что вы испытываете все те чувства, что испытывала я при первом прочтении! — Разве… Разве ты читаешь это не в первый раз? — неосознанно юноша перешел на «ты», будучи выбитым из колеи. До него дошло осознание, что она прекрасно знала о чем эта книга, она знала сюжет этой истории задолго наперед, но в этот раз главным героем романом был блондин, сидевший напротив Лили. — Мне ведь нужно испробовать все книги, прежде чем я буду делиться историей со своим дорогим гостем! Разве это не прекрасное чувство? Чувство, что рамки спали, мир стал шире, и ваше тело заполняется приятной волной тепла. Словно кто-то зажег ваше сердце, а вы отдаётесь чувствам, подобно луне, отдавшейся приливу…       Он испытывал странное чувство, но на передний план вышло куда более неприятное последствие чтения, что так усердно скрывалось дорогой тканью брюк. Он бы соврал, сказав о том, что всё в порядке. Книга убрана, запястья Клода схвачены в плен дамы. — Если тебе некомфортно читать рядом со мной, ты можешь взять экземпляр данной книги к себе домой. Пусть это будет моим тебе подарком, mon chaton, — неожиданно её голос переменился, всякие «вы» и любезности исчезли между ними. Сомнений не было в том, что она очаровала юношу, им больше не нужны прелюдии и скромные позывы, — Читай в одиночестве, представляя меня, сидящую рядом с тобой… — Миледи… — мысль осталась недосказанной, романтический момент был разрушен попавшей ресницей в глаз юноши. Джозеф и Клод были одними из немногих, кому дамы могли позавидовать в плане красивых ресниц. Пушистые, длинные и светлые, как у альбиносов. Многие восхищались этим, но никто не задумывался о частом выпадении ресниц, и именно это случилось с юношей в данный момент. От мнимой романтики и поцелуя леди юношу спас белый волосок, упавший на сетчатку голубого глаза. Защипало, отчего блондин подал голос, резко заморгав глазом. — Вы в порядке? — поинтересовалась девушка, словно забыв о том, что было пару мгновений ранее, — кажется вам что-то попало в глаз. — Это обыкновенная ресница, не стоит беспокойства, со мной такое часто происходит, — Клод мямлил, пытаясь вытащить надоедливый волосок, но без зеркала сделать это было крайне проблематично, отчего ситуация выглядела нелепо. Однако игнорировать источник проблемы было ещё сложнее. — Позвольте мне, лучше я сделаю это, нежели вы будете тереть свой глаз до покраснения… — девушка примкнула к Клоду, стянув перчатку с одной из рук и обнажив длинный ухоженный маникюр, — пожалуйста, оттяните нижнюю складку века, и закатите глаз, я смогу подцепить её своим ногтем, не задев роговицу.       Их фигуры были близки друг к другу так, как не были близки до этого, а нужный ракурс делал своё дело. Книга лежала содержимым к столу, словно в порыве страсти была откинута влюблёнными. Вблизи и издали казалось, что молодая пара целовалась, а шляпа юной леди скрывала лицо юноши.       Смотрящий на это издали Дезольнье испытывал практически весь спектр негативных человеческих эмоций: от отвращения с презрением до искренней ненависти и желания вцепиться в глотку своему старшему брату. Отвратительно, отвратительно! Его брат, родная кровь, с которым он делил все моменты своего счастья, теперь ломал все возможные нормы! Он знаком с ней всего несколько часов, тогда какого чёрта себе позволяет! Образ кумира, сложившийся за все эти годы, разрушался прямо на глазах Джозефа. Они вместе размышляли о недостатках семейной жизни, а теперь он выбирает вместо брата женщину! Да ещё и такую! Отвратительную подзаборную леди, из уст которой льётся только желчь!       Ноги несли его всё дальше от этого места. Подглядывать больше не хотелось. Не хотелось смотреть на эти отвратительные лица! Тошнота подступала к горлу. Он мчался через сад прямо к воротам, на выход. Не попрощавшись с родителями и хозяевами дома, Джозеф выбежал на главную улицу. Экипажей стояло несколько, а потому юноша подбежал к ближайшему. — До особняка Дезольнье! Живо! — он не ожидал отказа или согласия. Вскочил внутрь кареты и закрыл штору вслед за дверью.       Карета ощутимо подпрыгнула на неровности мостовой, однако Джозеф будто не заметил этого толчка. Его распирал гнев и внутреннее желание ударить, желательно, прямо в лицо Клода. Ругаться при кучере не стоило, а потому юноша исходился тяжёлым дыханием. Пальцы крепко вцепились в сиденье, а бледное лицо багровело с каждой секундой. Из-за бега волосы несколько растрепались, что придавало Дезольнье ещё более поношенный вид.       Путь был недолгим, но нервным. С силой положив на руку кучера некоторое количество франков, Джозеф быстрым шагом преодолел ворота к дому и небольшое расстояние до дверей. Слуги заняты, да и не нужно лишнее внимание, тем более от этих сплетников. Успокоительное — единственное, что ему сейчас требовалось. Подозвав к себе дворецкого, Джозеф попросил заварить себе зелёного чая, зная, что это не особо поможет, но даст мнимый эффект. Может быть так ему будет легче? Он оглянулся, увидев своё отражение в зеркале, в котором в тайне от всех юноша высматривал Клода. Зеркала всегда напоминали ему о брате, но сейчас вместо тёплых чувств Джозеф испытывал отвращение к тому, с кем рос все свои годы. Треск. Он швырнул одну из статуэток в ненавистное отражение. — Ненавижу! — пронзительный крик раздался на всю залу. Казалось, Джозефа совершенно не заботил тот факт, что на его крик могут сбежаться слуги. Благо никому не было до него дела. Часть из них работала в саду, либо была слишком занята, чтоб заметить крик блондина. В доме и без треснувшего стекла было полно дел. Он уселся на одну из гостиничных кушеток, стараясь стереть события сегодняшнего дня, но, подобно осколкам разбитого зеркала, мрачные мысли вырезали в разуме юноши самые отвратительные картины. Чем он занят сейчас? Неужели не заметил его отсутствия? Как долго он будет там? Он не хотел думать о нем, но ревность сжирала его изнутри…       Ноготь наконец поддел мешавшую ресничку, оставив чужой глаз в покое. — Ну вот и всё, теперь она не будет беспокоить вас, — девушка улыбнулась, показав юноше белый волосок, — я думаю, нам нужно встретиться в следующий раз, чтобы возобновить совместное чтение. — Вы действительно хотите, чтобы я составил вам компанию? — всё казалось донельзя неправильным. Мгновеньем ранее он дал слабину, показав себя не в лучшем свете: раскрасневшийся, тяжело дышавший и откровенно пялившийся на грудь сидевшей рядом девушки. Если его или, не дай Бог, её родители узнают — будет скандал, который в последствии выльется в семейную ссору. Если узнает Джозеф, то…       Точно! Дезольнье не заметил, как быстро пролетело время, он не заметил и тот факт, что совсем забыл о младшем брате. Чтение затуманило разум, а потому существование Джозефа на какой то период времени вылетело у него из головы. Такое не должно было произойти, но где его теперь искать? — Вас что-то беспокоит, месье Клод? — Гуляя с вами по саду и читая книгу, я совершенно забыл о том, что оставил своего брата одного. Прошу меня извинить, но я должен найти его. — Перед нашим уходом он говорил, что останется в доме… Вполне возможно, что он ждёт вас там. Ступайте, слуги покажут вам особняк, — ей не хотелось заходить в свой дом, даже в компании возлюбленного. Причина крылась в его брате, который даже сейчас умудрился испортить ей момент. Она улыбалась, хотя и фальшиво, протянув юноше подарок на прощание, — я вижу, что вы торопитесь, поэтому не буду задерживать вас. Пожалуйста, прочтите её, как доберётесь до дома. Я буду ждать ваши мысли по поводу произведения.       Рука Лили почувствовала мягкую плоть, коснувшейся её кожи. Губы Клода были мягкими и тёплыми, такими, как она себе их и представляла. Прощальный поцелуй. — Я не говорю «прощайте», миледи, я говорю вам «до свидания», и благодарю вас за нашу сегодняшнюю встречу.       Кажется, он потратил вечность, обойдя чужой дом два раза. Клод искал брата везде, где это было возможно, однако нигде не мог его найти! Тот будто сквозь землю провалился. — Матушка, вы не видели Джозефа? — с некоторым волнением спросил старший Дезольнье. — Нет. Он не проходил мимо нас. Семья Обье пригласила нас в театр, хочешь с нами? — Извините, матушка, но я утомился. Лучше поеду домой. Может быть, Джозеф тоже устал и уже отправился туда. — Хорошо, милый, — женщина с помощью дворецкого накинула на плечи накидку. Клод же поскорее выбежал на улицу. Удерживая книгу в одной руке, другой он махнул ближайшему экипажу. — Довезёте до особняка Дезольнье? — Конечно, молодой господин!       Глоток, ещё один. Жасмин — не самое лучшее решение, так как он давал горечь послевкусия, а умиротворение не настало даже в тот момент, когда заварник опустел. — Эти бездельники так долго заваривали этот чёртов чай, даже не предположив, что этот отвратительный вкус горечи лишь усугубит моё состояние! — на деле горечь была вовсе не от чая. Ревность — как затянувшаяся зима, она окутывает холодом и мраком, не дав весне пробиться, не дав теплу согреть душу и разум. Дезольнье не любил зиму, она казалась ему безжизненной, тоскливой и холодной, но сейчас его сердце обратилось в ледышку, которую он пытался согреть чаем. Тщетно. Он сидел, молча всматриваясь в пустую чашку. Злоба приобрела печальные оттенки, сменив гнев на жалость к самому себе. Чёртов Клод! Разве он не видит как страдает его брат? Как ждёт, чтобы тот бросил женщину, и кинулся к нему с расспросами? Неужели он не понимает, что брак разлучит их? И что он, сидевший здесь, хоть и не в самом лучшем виде — лучший выбор для Клода. «Эгоистично» — думает он, хотев кричать совершенно о другом: о том, как хочет быть на месте той брехушки и о том, как хочет распробовать мягкую плоть губ своего брата. Он выбрал её, хотя мог сделать выбор в его пользу, а затем распробовать плоть Джозефа взамен: на той скамье, в саду, и быть может, у серванта напротив. — Мерзко, — губы Джозефа никогда не будут там, где были губы Клода. От мысли о поцелуя воротило, а выпитый ранее напиток усугублял ситуацию. — Меня сейчас стошнит, — здесь прослеживалась математическая кривая, определяемая истинными помыслами юноши: от низменных пороков, желания быть с братом до высшей степени отвращения. Тошнило юношу отнюдь ни от брата, его тошнило от этой синусоиды, которая, подобно волнам платья Лилиан, укачивала Джозефа, устраивая ему эмоциональные качели. Надоело, надоело! — Джозеф… Наконец-то я смог найти тебя! Я спрашивал слуг о твоем присутствии, но они сразу прекращали говорить со мной, как только я интересовался тобой, что слу… — блондин окинул залу беглым взглядом, заметив разбитое зеркало. Какой ужас! Оно стоило целое состояние! Оно выглядит так, словно кто-то намеренно разбил его. Что тут чёрт возьми происходит?! — Убирайся! Ты противен мне! — младший подал голос, вскочив со своего места, очевидно, не стесняясь того шума, который он создаёт. — Что? Почему ты говоришь такие вещи?! — Клод не любил повышать тон, но поведение брата невольно заставляло напрячь голосовые связки. — Я видел вас! Я видел вас вдвоём! Ты и эта брехушка! Вы целовались! Ты просто нашёл способ избавиться от меня, а сам полез к ней под шляпу. Ты просто отвратителен! — чашка, служившая ранее Джозефу, полетела прямиком в Клода, но бросок этот был больше запугивающим, нежели точным, а потому первое стекло разбилось вдали от старшего брата. — Боже, Джо, прекрати! Дай мне возможность объясниться, всё было совсем не так! — Ты даже не вспоминал обо мне! Ты даже не задумывался о том, какого мне было киснуть в том полупустом особняке, — и он был прав, старший напрочь забыл о существовании Джозефа, читая книгу в саду, — на протяжении трёх часов я смотрел в окно, выжидая, когда ты придёшь ко мне, но теперь мне стало ясно, чем ты был занят всё это время! Старший чувствовал свою вину после сказанного, не смотря и на ложные обвинения в свой адрес. В чём-то Джозеф был в действительности прав, и Клоду бы следовало извиниться, но обозлённый брат не давал вставить ему слова. — Ты — равнодушный и просто отвратительный болван! Убирайся! — затем летит блюдце, потом чайник, а после он подбегает к серванту, начав опустошать его.       Так и начался этот вечер, а крики и грохот были его неотъемлемыми попутчиками. Матушка не собиралась возвращаться с отцом до завтра — и это то единственное, что радовало юношу, хотя бы из-за того, что было намного больше шансов убрать весь этот беспорядок.       Клод лежал в разбитых чувствах, смотрев в одну точку на потолке. Неужели всё сказанное правда? Джозеф так ненавидит его? Но за что? Он сам не захотел пройтись вместе с ними… Однако в одном он всё же был прав — Клод действительно забыл о нём, не интересовался, вспомнив о нём лишь под вечер. Но даже если бы тот и хотел извиниться — получил бы чашкой в лицо. Нужно дать ему время, нужно забыться…       Юноша открывает подаренную ему книгу, из которой выпал миловидный пригласительный конверт. Будет лучше спрятать его, Клод знал о содержимом. Медленно он погрузился в чтение, спрятав приятную на ощупь бумагу под подушки и игнорируя тот факт, о чём написано в книге на самом деле. Делать было особо нечего, а выходить из комнаты — опасно для своей же жизни. Читать в одиночестве после их встречи с Лили было совсем не то: Дезольнье не испытывал никаких чувств после прочитанного, но это помогало скоротать время, привести мысли в порядок. Как долго он читал Клод не знает точно, но скрип соседней двери значил лишь одно — его брат вернулся в свою комнату. Стоит ли предпринять попытку поговорить с ним ещё раз? В комнате брата не так много того, что можно было бы разбить о голову Клода. Поэтому отложив уже наскучившую книгу, блондин направился в комнату Джозефа. К его удивлению дверь не была заперта, и хоть он уважал личные границы юноши, входить со стуком после произошедшего не имело никакого смысла. Пусть Джозеф продолжает исходиться на грубости, пусть продолжает крушить всё верх дном, но Клод не успокоится, пока не объяснится. Бесцеремонно зайдя в комнату брата, он застал младшего за порчей совместных фотоснимков. Джозеф кромсал их совместные фотографии, прокалывая лезвием ножниц дырки в глазах своего брата. — Раньше ты казался мне менее эмоциональным, — ножницы летят прямо в грудь, из-за чего приходится отскочить, устало потирая глаза. — Вывались из комнаты, отвратительный грязный таракан. — Найди в себе остатки вежливости и послушай то, что говорит тебе старший брат. Я не целовался с ней, ясно тебе, маленький идиот? — Клод закипал. Он надеялся, что выдержит, но сам же всё больше заводился. — Придумал что сказать только сейчас? Если не уйдешь, я кину в тебя стул. — Да чего ты так обозлился?! Какая тебе разница до моих отношений с женщинами?! Я не буду жить с тобой всю жизнь, когда-нибудь нам придется разойтись. И если ты ещё не повзрослел, чтобы понять этого, то это сугубо лично твои проблемы! Свою ревность засунь обратно в себя, — Клод планировал уйти после своих слов. Обсуждать им было нечего, а он сказал всё, что хотел. Однако он совершенно не ожидал, что Джозеф, с нетипичной для него скоростью, приблизится и со всей силы ударит его по лицу. Громкий шлепок заставил в ушах звенеть из-за наступившей после этого тишины. Джозеф стоит с гримасой злости, а его брат — изумления. Однако оно быстро сменилось гневом. Он терпел грубости, терпел битьё посуды, но рукоприкладство вывело его из себя. Клод больше не говорил спокойно. Он был готов рвать и метать, а потому слова срывались на повышенном тоне: — Мелкий мерзавец! Видимо, наше с тобой отличие в том, что я воспитанный. Ничего, мы это исправим, моль ревнивая.       Резко дёрнув юношу за запястье Клод схватил его за локоть, вывернув руку брата, заведя её ему за спину. Грязный приём, но сейчас он был единственным способом угомонить Джозефа. Громкий стук. Он был грубо повален на стол, где минутами ранее кромсал совместные фотографии, к счастью для самого Джозефа — ножниц на нём не оказалось. — Выпусти сейчас же! — он брыкался, но его положение было плачевным, каждый рывок отдавался неприятным чувством спазма в теле. — И не подумаю. Раз матушка не смогла привить тебе правила хорошего тона, я сам лично займусь твоим воспитанием! — грубым движением свободной руки Клод стянул с младшего брата брюки с бельём, оголив его задницу. Если брать в расчёт тот факт, что нагота считалась позорным явлением, то Джозеф в совокупе с обездвиживанием испытывал сейчас не самые приятные эмоции. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы его старший брат видел его в таком положении: уязвимым и немощным, к тому же ещё и со спущенными штанами. Боже, какой стыд. — Что ты собрался делать?! — он не хотел знать ответ, так как Клод впервые за все годы разозлился на него, и это не сулило ничего хорошего. — Я собрался ранее поговорить с тобой в спокойной домашней обстановке, но ты вёл себя, словно взбалмошная девица, которая не давала мне вставить и слова! — шлепок, довольно сильный и громкий, заставивший Джозефа вскрикнуть. Это было грубо, сродни телесному наказанию. — Так что теперь пришел мой черёд вставить последнее слово. — удар. — Прекрати! Больно! — младший брат захныкал, кожа неприятно болела от резких ударов по ней. Столь быстрая смена поведения с агрессии на плач заставила Клода почувствовать себя в выигрышном положении. Двигаться Джозеф отнюдь не мог. — Точно также было больно мне после твоих слов, а теперь изволь молчать, когда старшие говорят, — ещё один шлепок, по силе превосходивший последние два. Крупные слёзы скатились по щекам юноши, — я не целовался с ней, идиот. А даже если бы и целовался — это никак не оправдывает твоё поведение! — шлепок ладони о кожу, от столь сильных ударов тыльная сторона ладони Клода начала ныть не меньше. Совершив ещё один замах, он понял, что его рука долго не протянет. Не растерявшись он стянул с себя ремень, подаренный отцом со службы, всё ещё фиксируя положение брата свободной рукой. Хотя Джозеф и был обездвижен, он всё ещё мог двигать головой, но недостаточно чтобы видеть действия стоящего над ним. Он слышал лишь звуки клацанья пряжки и звуки того, как что-то похожее на кожу трётся о ткань брюк. Старший Дезольнье не застал телесных наказаний, будучи ребёнком, но он много слышал от взрослых об эффективности порки. Чем сильнее провинилось чадо — тем больнее шлепки. Но даже самый сильный удар ремнём не стоял рядом с той болью, что испытывал Клод после слов Джозефа. С одной стороны его радовал расклад нынешних событий: родители на отдыхе с семьёй Лилиан, слуги убираются в зале, а потому он мог себе позволить лишнего, поров своего брата до тех пор, пока тот не начнёт скулить, вымаливая прощение. Замах ремня — новая порция всхлипов, в этот раз громче. Клод не был садистом, но сейчас он испытывал наслаждение, некую справедливость. Ведь они с Джозефом — семья, поэтому он без колебаний разделит с Клодом его боль. Ирония драмы: ранее вооружённый посудой юноша, способный действительно убить своего брата, теперь лежал в беспомощном состоянии на собственном столе, принимая удары от Клода, мечтая умереть со стыда. Он попрежнему ни проронил ни слова. — Я рад, что твоё высочество снизошло до меня, чтобы выслушать, а теперь запомни: между нами с ней ничего не было! — удар, — А то, что ты видел — просто нелепое стечение обстоятельств, — ещё один, — Мы читали вместе с ней, не более. Ресница попала мне в глаз, тебе должно быть это знакомо, она выпала в самый неподходящий момент! — шлепок, — Так называемая тобой «брехушка» лишь помогла мне вытащить её, а после подсказала мне, где я могу тебя найти. И я искал тебя! Искал один, зная, что ты не обрадуешься моей компании с ней. — очередной замах ремня, на коже юноши отчётливо проявлялся синяк. — Единственное, за что я должен был извиниться, так это за то, что забыл о тебе, читая вместе с ней. И я хотел извиниться, хотел предложить тебе провести время вместе, но ты просто не давал мне вставить и слова! — удар. — Ты исчез, ничего не сказав, ты не задумывался о том, что я буду волноваться?! Я обыскал их особняк два раза, я думал, что с тобой что-то случилось, и когда наконец-то я нашёл тебя — ты начал бить посуду и зеркала! Ты просто ревнивый идиот! — череда из нескольких ударов последовала после сказанного, заставив Джозефа скулить громче раннего. Ну уж нет, так легко он не отмажется, пусть хнычет сколько хочет, Клод будет непреклонен. Он был не прочь перегнуть палку, в конечном итоге — Джозеф сам довёл его до точки кипения. Ни о каком кнуте и прянике не шло и речи, только кнут, поэтому кожа ягодиц младшего брата продолжала подвергаться ударам. Унижение и боль. Пытка. Он хныкал больше от стыда, чем от боли. Он говорил ему правду? Действительно ли он не целовался с ней? Тогда та ссора в зале была бессмысленной? Осознание, дошедшее во время шлепков, прошлось новым ударом по голове, подобно отбойному молотку.       Удары прекратились, ремень отлетел в сторону. Клод вспомнит о нём позже. «С него хватит,» — заключил Клод, любуясь своим творением. Рисовал он плохо, но пунцовые цветные пятна на бледном холсте кожи брата доказывали ему обратное. От столь грубых шлепков кожа опухла, и казалось, что ягодицы брата слегка увеличились в размере. Он смотрел на него, выжидая чего-то, но кроме тихих всхлипов не слышал ничего. Для Джозефа это был идеальный момент извиниться, его руку даже выпустили из мёртвой хватки. Стыд сковал его тело, в то время как ревность заглушала голос разума. «Не вздумай извиняться, слабак. Он наврал тебе лишь для того, чтобы унизить. Чтобы посмеяться. Сейчас он бросит тебя, оставив одного, променяв на ту, кого он знает в первый день». Его тотчас затрясло, поток мрачных мыслей нахлынул с новой силой. Кажется кое-кто перестарался, размахивая ремнём как последний садист. — Джозеф… — Клод положил руку на спину, слегка поглаживая, чтоб успокоить дрожь. — Ненавижу… — рука дрогнула, в этот раз он говорил тише, — Чёртов лгун, решивший унизить меня таким примитивным способом, и всё ради того, чтобы выбрать её вместо меня… Ты отвратителен мне. — голос сорвался на плач. — И почему я верил в то, что ты сможешь понять меня? Понять мои чувства? Как смеешь ты обращаться со мной таким образом? Как смеешь ты отвергать меня? А главное ради кого? Ради омерзительной леди, которая повелась на твоё милое личико и статус! Ты слеп и глуп! — не смотря на причину своих «страданий», юноша повернул голову в другую сторону, стараясь выровнять своё дыхание.       Оцепенение. Паралич сковал тело. Что только что произошло? Неужели за весь вечер Клод наконец-то услышал что-то, что могло ему объяснить поведение брата? Ревность. Желание младшего брата быть с ним, которое привело Джозефа к наказанию, боли и унижению. Он никогда не говорил об этом прямо, а лишь избегал тем касательно женитьбы, женщин и семейных устоев, ссылаясь на то, что ему это неинтересно, стараясь как можно чаще проводить время с братом. Неужели всё это было вызвано персоной Клода? Они ведь так похожи друг на друга. Старший Дезольнье никогда не хотел бы быть с человеком, похожим на него. Это было бы слишком скучно. «Хотя, мы с Джозефом совершенно разные характером. Даже забавно, он влюбился в собственного близнеца. Нарцисс и наивный капризный ребёнок» — пронеслась на миг мысль в голове. Однако само состояние шока только и давало возможность думать о самом странном. — Повтори… — он всё ещё не верил в сказанное, убрав руку с тела брата. — Ненавижу тебя! — не утеряв в себе последние частички гордости, буркнул младший Дезольнье, предпринимая попытку встать со стола.       Возможность высвободиться исчезла снова. Рука сверху схватила Джозефа за плечо, разлучив тело с поверхностью стола. Лёгкий флёр доминирования: Клод получил контроль над телом брата, поскольку тот выплакал все свои силы. Он предугадывал все его действия наперёд. Оттащив юношу и прижав к себе спиной, Клод поймал Джозефа за челюсть. Он опять поступил плохо — сказал брату гадость, а потому был схвачен за хвост. Волосы болезненно потянуло. — Отпусти меня, болван. Я по горло сыт твоим равнодушием. — Как мало мне требуется, чтобы заставить твой ротик говорить такие гадости… — Клод выдохнул на ухо, больно сжав челюсть брата, — думаю, нам стоит продолжить воспитательную работу.       Было больно, а стало ещё больнее. Клод не давал ни шанса на побег, ни на милость. Тащил за собой, крепко удерживая копну волос в кулаке. Пришлось повиноваться, чтобы брат не снял ему скальп. Джозеф двигал ноги, спотыкался, ругался и кричал. Слуги явно пустят слухи, неужели Клоду всё равно? — Enfoiré fou, monstre, racaille! Выпусти меня! — Ты должен быть вежливее, если хочешь, чтобы я прекратил. Хотя иногда я подозреваю, что ты мазохист. — Садист чёртов! — новый рывок, из-за чего вырывается крик. Идти пришлось недолго, комнаты находились недалеко. Дверь закрывается за спиной с громким хлопком, Клод одной рукой закрывает её на ключ. — Значит, ты желал меня, верно? — Джозеф молчит, стыдится. Боится. А потому молчит, — верно, я спрашиваю?! — Верно. Но я готов отказаться от своих слов теперь. — «Теперь» ты уже ничего не успеешь. Я дам тебе простейший выбор, имеющий только два исхода. Ты получишь, то что хотел. Своего брата. Но помни, ты никогда не забудешь этот урок. Или же я оставлю тебя и уйду к Лилиан. Что выберет твоя отвратительная и пропитанная гнилью душа? Или, быть может, ты уже выплюнул всю гниль в мою сторону? — Если твоё величество так желает, я выплюну в тебя ещё. — Выбирай. . . . — Первое. — Вот и умница.       Хватка на челюсти ослабла, а волосы были выпущены из рук. Клод удовлетворённо улыбнулся, заранее знав о том, что птичка уже в клетке. — Теперь тебе не сбежать, можешь говорить мне что угодно, милый, но ты сам сделал свой выбор, — его прижали к стене, грубо толкнув вблиз входной двери. Юношу схватили за шею, прижавшись к губам. Это было грубо, было требовательно, больше похоже на гадкую месть старшего брата, отчего поцелуй не был сладок, как его представлял себе Джозеф. Рука на шее слегка передавливала, заставляя его полностью подчиниться. Но он был упёрт, а потому укусил мягкие губы Клода, разорвав этот порочный круг. Точнее один из кругов ада. Тот лишь отпрянул, растянувшись в улыбке чеширского кота. — Ты ужасно целуешься, — солгал он, забыв о том, что ниже пояса был обнажён, пусть и не полностью. — Действительно. Мне кажется, зеркало в твоей спальне делает это куда лучше, — Клод язвил, видев ложь и реакцию тела напротив, не зная о том, что сказанная колкость окажется правдой. — Это не твоё дело! — Не моё дело, Джозеф? Или я стал тем, кто украл твой первый поцелуй? Разве ты не желал этого? — он игрался с ним, с его чувствами, хихикая брату в лицо. Насколько быстро он выводил его из себя, настолько сильно Джозеф желал его. — С каких это пор тебе стали интересны мои желания? — С тех пор, как они обратились в твоё наказание, — он продолжал издеваться, зная, что тот ничего не предпримет, лишь будет шипеть, исходиться на ругань. Но Клода это не волновало. Волновало лишь происходящее сейчас. — Потеряйся, болван. Прекрати издеваться надо мной. Губы, что целовали плоть напротив, не от издёвки, а лишь из чистого желания, скривились в омерзительной улыбке. — Ты прав, я действительно затянул с прелюдиями. Чего же я жду? Моей леди давно пора в кроватку.        Тело не сопротивлялось, а лишь растворилось в попытке скрыть реакцию на очередную колкость брата. Почему это происходило с ним? И покуда Клоду были известны его тайны? Он словно читал его, как открытую книгу, как демон, он помыкал им, унижал, затем шептал непристойности, ломав его изнутри. Словно змей-искуситель он обвивался вокруг него, шипел на ухо, утаскивая за собой. Софа была ближайшим предметом мягкой мебели, а потому Клод вёл именно туда. Тащил за собой, удерживая за шею, волосы, делал больно и азартно одновременно. Очередная грубая хватка — он оказался на подлкотнике софы, а рука Клода на его шее. Эта часть диванчика делила тело на ровные части, отдав приоритет второй половине. Картина маслом — подумал Клод. Упав лицом в маленькие подушки, он вряд-ли смог бы быстро сменить положение своего тела. Он не закончил в первый раз, поэтому рука избавила тело брата от надоедливой ткани штанов и белья, оставив тонкие ноги в плену чулок. Раскрасневшаяся нежная кожа, теперь не скрывалась ничем лишним. На Джозефе осталась лишь белоснежная рубашка, теперь помятая и не столь опрятная, как несколькими часами раннее. Клод мягко провёл рукой по округлости, подмечая для себя мелочи. Две маленькие родинки, следы от его же ударов. Красиво, подстать падшей леди. Старший Дезольнье отошёл от него совсем ненадолго. Мучать юношу болью и разрывами было бы не по-людски, а потому, взяв с туалетного столика флакон дорогого масла, он с удовольствием вдохнул запах, исходящий от этого парфюмерного средства. — Ты что удумал?! Сравнять меня с той подзаборной леди, что на любого мужчину сядет, выбрав его статус? — Ещё ни одна женщина не раздвинула предо мной свои ноги, в отличие от тебя. Боюсь, что будет оскорблением сравнить её с тобой, а не наоборот. — Ты отвратителен. — Не подобает леди сквернословить в присутствии мужчины. Так что изволь молчать, если не хочешь, чтобы твоё место заняла другая, моль ночная. — Не обращайся со мной, как с женщиной из кабака! — Почему же? Я бы с удовольствием снял тебя, — он без особого усилия ударил по разгоряченной коже, заставляя шлепок звонко прозвучать в комнате, — не дерзи своему старшему брату, иначе я могу передумать.       Однако ему чего-то не хватало. Вид брата вполне удовлетворял, но не доставало какой-то детали, которая бы окончательно скрасила его существование. «У него слишком много воли,» — а если её много, то её надо ограничить. Клод ухватился за ремень, который служил ранее орудием пыток. Звон пряжки был услышан, из-за чего Джозеф явно забеспокоился: — Не смей даже трогать меня этим ремнём! — Не волнуйся, я не такой изверг. Однако он мне понадобится, — объяснять зачем не понадобилось. Подняв голову брата повыше, старший обвил его шею, словно змея, кожаным ремнём. Тяжёлый и грубый материал давил на кадык, а когда Клод затянул его туже, дышать стало намного проблематичнее. А ещё разговаривать. Терять драгоценный воздух совершенно не хотелось. Всё же запястье брата было куда поприятнее грубой кожи ремня. Он невольно поймал себя на мысли, что хотел чувствовать руку Клода вместо этой удавки. Merde, почему эта мысль заводила его? Хотя, отрицать происходящее было бы уже глупо. Он сам подписал себе приговор. — Ослабь, мне больно. — С каких пор ты указываешь мне, как исполнять наказание? — С тех пор, как я стал твоей игрушкой. Я не желаю быть твоей вещью. — Ты сам согласился на это, — Клод прильнул к уху, одновременно с этим прижавшись пахом к оголённой заднице брата, — к тому же… Меня ужасно заводит то, как ты выглядишь сейчас. С этим отцовским ремнём на твоей шее, с выпоротым задом и растрёпанными волосами. Ни одна женщина не позволила бы обращаться с собой таким образом, но не ты, Джозеф. Любой богатенький дворянин отдал бы своё состояние за ночь с тобой, но почему-то из всех них ты выбрал своего брата… — язык игриво прошёлся по мочке уха, — Sans vergogne~       Было сладко, до одури унизительно, что заводило младшего Дезольнье. Впервые с этих губ сорвался стон блаженства. — Я представляю тебя на шёлковой простыне, — продолжал шептать Клод, — на родительском ложе, прикованным ремнём за запястье к изголовью их кровати. И я смогу видеть, как твои глаза закатываются от блаженства, когда из тебя будет вытекать результат нашей любви. Как с твоего языка на подушку упадёт слюна, а ты будешь громко и нечленораздельно стонать мое имя, словно это молитва богу, молитва для меня. — Libertin vicieux. — простонал млаший брат. — Ты хочешь секса со своим братом, Джозеф. — Ты лжёшь! — Правда? Что-ж… — юноша отпрянул, сделав вид, что покидает комнату, — Знаешь, я думаю, ты достаточно натерпелся на сегодня. К тому же, ты не хотел, чтобы я сравнивал тебя с падшей леди, а значит, ты будешь против соития с братом. Думаю, Лилиан лучше подойдёт для этого, — гадкая ухмылка, провокации положено начало. Крючок закинут, Клод выжидает готовность добычи. — Не смей даже думать об этой женщине в моём присутствии! — рыбка проглотила наживку. Вопли младшего брата заполнили комнату. Ария для ушей Клода, — вернись! Я хочу чтоб ты продолжил! Делай со мной всё что захочешь, чёртов развратник. — Хм? Дам тебе ещё один шанс. Всё то же самое, но в вежлевой манере, — блондин вспомнил об удавке на шее брата, а потому не постеснялся напомнить, кто здесь главный. Тянув за конец, нежно сдавливая горло Джозефа. Свободная рука сжимала мягкую плоть, чувствуя, как та краснеет. — Я…Агх! Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью, Клод! Я желаю тебя, и хочу, чтобы вместо той брехушки ты думал лишь обо мне. Доволен? — дыханье спёрло, легкие устали дышать. Он несколько раз прокашлялся, в уголках глаз собрались слезы. Клод мягко стёр их пальцем, расплываясь в улыбке довольства. — Прошу тебя, Клод, возьми меня так, как ты мог фантазировать о самых развратных женщинах. Пусть в твоих фантазиях буду я, а мысли твои реализуются сейчас. Прошу тебя! — он заскулил, начав тереться о пах старшего брата. — Довольно, моль похотливая, — Клод выпустил ремень из рук, погладив белую копну волос, — женщины невероятно скучны. — Лгун! Каждый бал я вижу, как ты танцуешь с новой юбкой. — Сколько из них ты видел в моей постели? — Ни одной! Но одна из них имела наглость украсть тебя сегодня!       Аромат эфира наполнил собой стены усыпальни, мятное масло тонкой струёй стекало по бёдрам неунимающегося юноши. — Она — само очарование, словно нимфа, снизошедшая с небес, — пальцы окунались в душистую жидкость раз за разом, хотя помимо родной кожи Клод подливал масло и в огонь, — моих познаний в языке не хватит, чтобы описать тебе её, — пальцы вырисовывали причудливые узоры на округлостях, лаская ушибленный участок кожи, словно извиняясь за удары по ней, — но даже ей не удалось украсть моё сердце. Ни одна из тех женщин не смогла очаровать меня, как бы не старалась, — траектория касаний сменила направление, движение одного из пальцев ласкало отверстие между ягодиц, — единственная леди, которая уже давно украла моё сердце, лежит сейчас передо мной, с ужасно капризным характером и отутюженым задом, — послышался сдавленный стон снизу — палец преодолел колечко мышц. — Прекрати говорить такие смущающие вещи, идиот! — Джозеф зарылся лицом в подушки окончательно. — Моя мадмуазель корчит из себя недотрогу? Ты так сладко принимаешь мои пальчики, как жаль что от сахара чернеют зубы. Хнычешь, стонешь, словно просив меня о большем. Как я и думал: развратное тело, подстать французской блуднице, — второй палец вошел с такой же лёгкостью как и первый, ощущая, как извивается тело близнеца. Логичным завершением сей пьесы было бы добавление третьего, но уж нет. Так просто Джозеф его не получит. Искусить, быть дьяволом, испепелить изнутри — вот, что входило в планы старшего Дезольнье. — Знаешь, мой милый, даже самая развратная женщина из столицы будет хуже чем ты. Сказать тебе, почему? — ответом стало мычание. Какой нетерпеливый, — Им нужно платить, и не факт, что они будут здоровы, а ты готов отдаться мне в любой момент за просто так, — он издевался, дразнил, пихал фаланги пальцев глубже, чувствуя, как младший брат насаживается на них. Член неприятно ныл, тёрся о подлокотник, изнывая, напоминая о себе стекающим предэакулятом. Хныканье, что ласкало слух Клода, было подобно сонате: — П-прекрати издеваться!.. — его голос дрожал, как и тело. — Умоляй меня.       Рука спустилась ниже, терпеть надругательства становилось невозможно. Это было неудобно, так как сама поза не позволяла дотянуться до причинного места, но она позволяла коснуться себя чуть ниже. Всего одно касание смогло бы прекратить его муки. Клод заметил это, а потому шлёпнул Джозефа по запястью. — Грязный мальчишка, мне напомнить тебе о твоём наказании? — ремень затянулся с новой силой, вырвав гортанный стон изо рта брата, — Что ты должен сделать? — он нашёл нужное место. Клоду повезло обладать длинными пальцами. Слегка надавив на мягкие ткани, он смог пронзить тело брата. Приятная дрожь тлела, лишив Джозефа последних частичек кислорода. — Быть вежливым!.. Прошу, молю тебя, перестань меня мучать… Я хочу больше, сейчас! — голос дрожал, в то время как хрупкое тело грубо насаживалось на пальцы брата. — Говорил мне столько грубостей… Ругался, желал мне гибели, а после с такой лёгкостью раздвинул предо мной ноги. Как вульгарно… — третий палец проник внутрь, — Какая же ты шлюха, Джозеф… — плоть губ коснулась шеи близнеца, оставляя красный след. Джозефу придётся носить распущенные волосы, если он захочет скрыть печать разврата на своей тыльной стороне шеи. Мольбы превратились в утробные стоны. — Хуже, ты — мой брат… — Клод хихикнул, убрав пальцы.       Хотелось ещё раз поиграть с чувствами юноши, но ткань штанов болезненно давила. Он не стал заморачиваться с одеждой, нескольких пуговиц было достаточно. Освободив нужный участок тела от надоедливой верхней тряпки, старший Дезольнье прижался обнажённой плотью к заднице брата. — Чего ты ждёшь?! Я хочу, чтобы ты был внутри! — он заелозил в попытке насадиться на Клода, но всё безуспешно. Человеческое тело прекрасно в своей уязвимости. — Ты никогда не отличался терпеливостью. А это неподобающая черта для аристократа. А уж тем более для такой леди, как ты. Видимо, мне стоит научить тебя и этому. — он позволил себе вольность — отпрянуть вновь лишь для того, чтоб масло мяты окрапило член юноши. Своеобразное проявление заботы: хоть младший брат и выглядил как дорогая куртизанка, Клод решил что никто из них не пострадает от последствий. Он будет строг, но не будет тираном. — Нет, не издевайся! Пожалуйста, Клод, войди в меня! Я даже не буду ругаться и говорить тебе гадости!.. — Джозеф захныкал, в бесполезных попытках насадиться на член своего брата. Терпение уже давно оставило его наедине с желанием. — Я полагаю, ты осознаешь, что ты наказан, а все твои желания пойдут против тебя, однако… Я не хочу, чтобы на данный момент ты мучался от болей, — юноша склонился, прошептав следующие слова брату на ухо, — я лишь хочу, чтобы чтоб ты задыхался, умоляя меня остановиться, чтобы ты содрогался, стонав моё имя. Твои конвульсии — моё удовольствие. Я буду груб настолько, насколько ты смог ранить моё сердце. Я дам свободу твоим внутренним демонам, изгнав из тебя всю похоть, ревность и разврат. Сожгу тебя, испепелив все глупые мысли в твоей голове. Я не займусь с тобой любовью… Я трахну тебя так сильно, что ты забудешь собственное имя. Моя страсть заполнит твоё тело, ты будешь содрогаться, плакать и стонать, умоляя меня дать тебе ещё, — казалось, будто за Клода говорил самый настоящий дьявол. Голос ласкал слух и попадал каждую клеточку души.       Похоть пронзила тело младшего Дезольнье. Искуситель-брат без особых усилий смог затянуть Джозефа на самое дно ада. Сдавленный стон, молочная жидкость окрапила ткань подлокотника. Клод извёл его, оставив в голове лишь одну мысль о желании. Сил на слёзы и мольбы оставалось всё меньше. Он лишь желал. Желал всего, о чем говорил его брат. Боже, как далеко вниз он опустился в своём желании и грехе!       Клод не чувствовал вины. Ему не за что было винить себя. Ни за извращенность его брата, который поддался его словам, ни за собственное возбуждение, которые накрывало от предстоящей картины. Он уже во всех красках видел, что произойдет, медлил лишь словами. Но более ждать он не собирался, а потому, взяв в руку конец ремня, двинул телом на встречу чужому. Приятное и резкое ощущение разливалось в полной мере по обоим телам. Правда, если Джозеф не сдержал стона, то старший Дезольнье лишь довольно выдохнул, прикрыв глаза. Прекрасное чувство превосходства и наслаждения в одном.       Каждый удар по мягкой коже, каждый толчок доставлял наслаждение, подобное райскому. Он использовал то, что ему позволили. А позволили ему всё, раскрыв ноги и душу. Толчок, ещё один, такой медленный и тягучий, будто желающий доставить удовольствие. Но это мука, ведь уже следующий становится резким и глубоким, заставляющим вскрикнуть. Ремень сдавливал глотку, тело пронзала дрожь. Распад, пылкая страсть. Удушающая нежность в перемешку с громкими стонами и мольбами. Словно свинец по аорте пустили. Юноша хныкал, а его конечности горели, тепло тела брата обжигало, подобно раскалённому металлу — молот и наковальня. — Клод!.. — сорвалось с горла Джозефа особенно громко. Это был первый раз, когда он сорвался на имя брата. Мгновение — рука Клода исчезает с ремня, сменив приоритет с кожаной материи на шёлк локонов брата. Небольшое усилие, и голову вдавили в обивку софы: «Он слишком громогласен» — подумал старший, грубо вколачиваясь в тело близнеца. — Не шуми, слуги слухи пустят, — шлепок. На самом деле ему было ровно на сплетников за стенами. Ему нравился созданный им шум. «Кричи громче, только я смогу прийти к тебе на помощь» — проносилось в его мыслях, в то время как голова Джозефа нещадно вдавливалась в обивку софы. Один из оттенков доминантности — ремень сменился локонами младшего Дезольнье. Не та грубая хватка, лишь её отголоски — голова оттянута за волосы вверх. Джозеф всегда завязывал их в низкий хвост. Удобно. Растрёпанные и слегка спутанные белокурые пряди, только он мог видеть его в таком состоянии. Он издевался, меняя углы направления, тянув то сильнее, то ослабляя хватку. Ни о какой любви не шло и речи, лишь похоть и животная страсть. Он помыкал им как душе угодно, зная лишь то, что младший стерпит, а после будет умолять его о большем. Они стоили друг друга — ревность в противовес благосклонности. Клод снизошел до него, утащив за собой в ад, ангельская внешность его брата уже давно перестала быть помехой. — Не тяни так сильно… — пробормотал юноша сквозь попытки выровнять дыхание. — Ты бы снова предпочёл ремень? — Ослабь хватку, идиот. Я бы предпочёл твою руку.       Довольная ухмылка, и вот он резко оборвал процесс, заставив Джозефа недовольно ахнуть. Клод осознал, что за всё это время так и не добился его извинений, а потому он собирался выбить их из туши брата, пока они оба не лишаться рассудка. Он хотел бы видеть это лицо, раскаянье в перемешку с желанием, а Джозеф лишь подал идею. — Наконец мы достигли взаимопонимания, mon préféré. — он любовался видом, открывшимся перед ним: когда-то белый мрамор кожи брата треснул, преобрел оттенок морганита. Пунцовые вкрапления — места где капилляры лопнули под натиском ударов, багровые туманности. Растянутая плоть, что так отчаянно нуждалась в присутствии в ней Клода. Манит. Завораживает, подобно композиции из драгоценных камней. Не хватало последнего элемента из белых жемчужен, но всё успеется. Жемчуг ему больше к лицу.       Отдышка. Старший брат представлял Джозефа стоящим перед ним на коленях. Млечные капли слипли его челку, стекая вниз по тонкому носу к губам. Рука бы с заботой оглаживала Клода внизу. Целуя у основания, теревшись щекой о бледный пергамент брата, его губы шептали бы тихое «Извини». Клод так старался затащить его в бездну, не заметив того, как сам низко пал. Неважно, сейчас он думал совершенно не о том. Он ещё успеет поставить его на колени, но сейчас губы брата интересовали его совершенно в другом плане. — Выдохся? — съязвил Джозеф, непроизвольно вильнув бёдрами, дабы прервать наступившую тишину. — Напротив, только разогрелся, — Клод резко оттащил его на пол, впечатав фигуру брата в мягкий ковёр. Рука сковала запястья, прижав их мёртвой хваткой, — Мы с тобой ещё не закончили, — поцелуй. В этот раз страстный, но всё ещё требовательный. Клода не заботила кровать, находившаяся близ них. В то время как герои мыльных опер и бульварных романов занимались любовью на мягких перинах, он прижимал близнеца к жёсткому полу, вдоволь наигравшись с ним на софе. Туше, госпожа Дезольнье. Он отдалился, чтоб посмотреть на лицо своей леди, выжидая очередную колкость в свой адрес. — Мерзко. Опять от тебя брехушками пахнет, — он отвернулся, заранее зная ответ. — Это твой парфюм, идиот, — грубый толчок, зарождённый стон погиб в губах старшего брата. Клод вновь заткнул его, а Джозеф не был против, лишь отвечая взаимно. Рука покинула запястья, вцепившись в ремень на шее. Вольно, теперь ему не нужен поводок. — Ненавижу тебя, но если ты уйдёшь от меня, я стану ненавидеть тебя ещё сильнее, — ремень отлетает куда-то вдаль, оставив на Джозефе ответственность в выражении своих чувств. — Ты быстрее разобьёшь о мою голову сервант, чем я смогу уйти куда-либо, — ухмылка. Он отчитывал и хвалил одновременно. Теперь он не был груб, движения стали медленнее, сладкая пытка, заставляющая говорить человека под ним. — Не смей даже думать о том, чтобы бросить меня ради какой-либо женщины в будущем, — упрямится, ревнует. Требовательно тянется к губам старшего брата за новым поцелуем. Их рты соприкоснулись, но Джозеф имел привычку кусать губы Клода, своеобразно выражая своё собственничество и эгоизм. — Я думал, что смог выбить эти глупые мысли из твоей головы, — Клод отстранился, прильнув к шее. Самое время заставить Джозефа заткнуться. Кусает, всасывая губами поражённый участок кожи. Думал, что отделается только следами на заднице? Отнюдь. — Глупые мысли?! Думаешь, я не знаю, что ты бросишь меня, вдоволь наигравшись? Почему я должен верить тебе? Ни разу ты не говорил о том, что любишь меня! — попытка вновь оттолкнуть брата приводит к хватке на шее юноши. Клод сжимал её одной рукой, заставляя его замолчать. Ни разу не говорил об этом? А что было ранее? Либо Джозеф пытается вывести его из себя, либо он просто ревнивый и неуверенный в себе идиот. Старший Дезольнье злился, ускорив темп, заставив слёзы младшего выступить из глаз. — Грубо… Агх!.. Я задохнусь если ты продолжишь! — глаза закатились, а голос стал подобно бархату. Маняще, даже забавно: Джозеф сам просил об этом. Шлепок кожи о кожу, пошлые хлюпающие звуки заполнили стены комнаты. — Не говорил тебе слова любви? Тогда что было ранее, болван?! — брат закипал, а младший лишь отворачивал взор. Стыдно, а потому молчал. Клод резко прекратил движения, — Открой свои бестолковые голубые глазища и посмотри, что и кто находится внутри тебя! Я похож на человека, который будет заниматься этим с кем попало? — повисло молчание, стоило юноше снизу соприкоснулся взглядом с братом. — Ну же, я жду ответ, — молчание. — Сейчас же отвечай мне, моль диванная! — он снова злился, снова груб, передавливая горло родного ему человека. — Я не могу так взять и сразу поверить тебе, я хочу услышать это ещё раз! — юноша задыхался, плакал и умолял, всё в точности, как описывал старший брат ранее. — Даже после всего, что случилось здесь, ты продолжаешь гнуть свою линию. Ты просто невыносим! — поцелуй, но Джозеф предпринял попытку бегства, отвернув голову. — Не сбежишь, — рука поймала челюсть брата. — Но мне нечем дышать! — Тогда я стану твоим кислородом. — голову вскружило, это был самый страстный поцелуй за всю их историю: языки сладко сплетались, давая возможность испробовать друг друга на вкус. Джозеф больше не кусался, позволяя Клоду совершать надругательства над его ртом. Запястье вернулось на изначальное местоположение, уже не сдавливая, а нежно лаская шею близнеца. Он двинул бёдрами, заставив чужое тело содрогнуться, сжигая младшего до тла. Насколько груб был Джозеф в зале — настолько Клод с ним нежен на полу.

Иди за мной, я утащу тебя в жерло самого ада.

Испепели меня.       Страсть тлела, обжигая тела братьев изнутри, а Клод был воплощением всего самого порочного, что было на уме у младшего Дезольнье. Он выдохся, не в силах продолжать поцелуй, но был снова схвачен за челюсть. — Дыши носом, — он повинуется, в конце концов Клод стал тем, кто вдохнул в него ту искру страсти, оставив поодаль пепел ревности. Ноги, что вздрагивали раз за разом немного мешали двигаться так, как ему было нужно, а потому он не стал долго мучать чужие губы.       Руки коснулись тонких ног, оглаживая переплетение шёлковых нитей. Ему бы следовало чаще ходить по дому в таком виде: совершенно растрёпанными, полуобнажённым и откровенно прелестным. Плевать на факт кровного родства, он был слишком слеп все эти годы. Одетый в белое, как ангел, что был развратен до греха. Сегодня Клод изгнал его из рая, затаскивая в бездну: в цитадель порока, а тот не сопротивлялся, подарив собственному брату свою девственную плоть.        Клод медлил, оглаживая кожу свыше, закинув пару ног к себе на плечи. Теперь они перестали быть преградой. Вид удовлетворял, а положение позволило толкнуться глубже. Стон возмущения вырвался с глотки младшего Дезольнье: — Ты что творишь? Совсем рассудка лишился?! — Девственницу из себя корчишь? Или тебя так пугает твоя уязвимость? — блондин хихикал, читая Джозефа насквозь, лицо которого краснело с новой силой. Смущается, отводит взгляд. Как забавно, будто не он минутами ранее раздвигал свои ноги, теревшись о пах своего близнеца. — Я не знал, что ты такой развратник! — ладони спрятали лицо, пытаясь скрыть подступивший румянец. — Не знал, что ты желал меня, — юноша нагнулся, начав сладко шептать, — Ведёшь себя как бабочка ночная: бьёшься о сотни окон, видя в стекле объект своего воздыхания, ставший для тебя светом, проводником в кромешной тьме, но именно безмолвие тебя сгубило, — сладкий стон младшего брата, — Однако Лилиан открыла дверцу одного из наших окон и ты смог получить желаемое, mon chéri. Je t'aime. — толчок, вырвавший вскрик из уст Джозефа.       Внутри что-то замерло, спустя долгие годы юный Дезольнье услышал желаемое. Услышал слова любви. Услышал то, что говорят друг другу влюблённые пары. Страсть захлестнула старшего брата с головой, оставив возможность вонзаться глубже, вонзаться сильнее, подобно морским волнам, бьющимся о скалы. Если ад представляет из себя нечто подобное, Клод был готов отправиться туда навсегда. — Ma vie n'aurait pas de sens sans toi. Je promets de t'aimer tendrement et passionnément.

Пусть моя любовь пылает, светит ярче сотни фонарей.

Я не в силах скрывать то, что горит внутри меня. Моя душа пылает страстью, подобно пламени свечи в ночи.       Дождевые капли стекли по бархату кожи блондина, орошив цветущий сад его искренних чувств и желаний. Подобно жемчугу души они стекали по стеклу эмоций, обнажая боль и радость. Сладость послевкусия в перемешку с солонаватым вкусом кожи. Чем дольше и упорнее Клод проникал в душу юноши, тем громче и развратнее стонал младший брат, не заботясь о том, как грубо и страстно Клод втрахивал юношу в дорогой меховой ковёр. — Я сделаю это внутрь, — сладко прошептал старший брат, поставив Джозефа перед фактом, — Ты будешь носить внутри себя доказательство моей любви. Ты будешь чувствовать моё тепло, которое сожжёт тебя до тла, а твоё тело станет доказательством твоей испорченности и того, кому ты пренадлежишь. — Отдай мне всё до последней капли. Прошу Клод, внутрь… Сделай это внутрь!.. — он застонал столь сладко, перестав заботиться о сплетниках. Слуги уже давно стали чем-то, что отошло на задний план. Руки, что портили совместные снимки, схватились за белый плен шифона, свисающий с плеч старшего брата, пытаясь притянуть его тело ближе. Он больше не был груб, не отталкивал Клода, наоборот, лишь искренне желал. Тянулся целоваться, сжимая ткань рубашки. В порыве страсти он прильнул губами к шее близнеца, оставив красный след — как напоминание о том, кому принадлежит старший брат. Падший ангел в плену демона-искусителя, что так охотно отдавался грубостям и ласкам. Но даже у демонов есть свой предел. Его движения стали грубы и не скоординированы, а с губ срывались едва слышные стоны. Мгновение, с губ юноши срывается имя младшего брата, млечный исток дал своё начало, заполнив тело того, кто так нуждался в любви Клода все эти годы. Тёплое чувство, словно каждая капля — это нежное прикосновение, сподвигла Джозефа испачкать своё тело вновь. Белый перламутр стекал по коже вниз. Его тело — как доказательство того, с кем он провёл сегодняшнюю ночь.       Его брат утратил облик демона, свалившись на тело юноши. Им нужно отдышаться, а в идеале привести две комнаты в порядок. Повисло молчание, прерываемое лишь глубокими вздохами лежащих двух фигур. — Доволен? — Клод стал первым, кто нарушил тишину, приподнявшись, чтобы посмотреть в лицо лежащего под ним молодого человека. — У меня даже нет сил, чтобы сказать тебе какую-нибудь гадость, — Джозеф лишь напротив, отвернул свою голову. Хоть Клод и видел его насквозь, у его брата всё равно была привычка прятать свои эмоции. Ноги дрожали, он был не в силах встать с пола. — Буду считать, что это значит «да». — юноша встал с пола, оставив Джозефа лежать одного. «Довольно, он извинится позже.» — пронеслось в его голове. Он определённо был горд своей работой, наказание можно было считать завершённым, однако не хватало последнего штриха. Планы слегка поменялись, отодвинув извинения на задний фон. Слишком много было бы для сегодняшнего дня, он и так подняться не может.       Подойдя к прикроватному столику Клод извлёк бархатный мешок, с выпавшей визиткой одной из мастерских. Джозеф любил серебро, а потому юноша сделал выбор именно в пользу этого металла, вытащив из ткани литую пробку в форме чайной розы. Вернувшись обратно, Клод перевернул Джозефа на живот, обессилевшее тело было не в состоянии сопротивляться. — Что ты делаешь? — Ранее я говорил о том, что все твои желания пойдут против тебя, иными словами обратятся в твоё наказание… — пальцы примкнули к растянутой нежной плоти, слегка раздвинув, чтобы Клод смог лицезреть, как белое семя вытекало из младшего брата, — Я хочу, чтобы ты надолго запомнил этот урок, mon chaton. — холодный маталл коснулся кожи, а после с лёгкостью вошел в тело юноши. Идеально, как раз нужный диаметр. — Клод! — сдавленный стон, больше от удивления, чем от испуга. — Ты будешь носить мой подарок до наступления следующего утра… — он перешёл на шёпот, склонившись к уху юноши, — И помни, ты не должен пролить и капли… — нежный поцелуй в шею. Даже после всего, что случилось, он продолжал сводить его с ума.       Тело приподняли, оттащив на шелковые простыни. Оставить брата на полу было бы совсем некрасиво. Джозеф мало что понимал после случившегося, замертво уснув у Клода на руках. «Ребёнок» — пронеслось в его голове. Грядёт долгая ночь.