Не дракон выбирает место

Высокие утесы острова возникли из сплошной стены дождя обломанными акульими клыками, и Киришима резко распахнул крылья, сменяя тяжелый дрейф по потокам ледяного ветра на спешное торможение. Кацуки в очередной раз смахнул небесную воду со лба и бровей, приметил небольшую пещеру чуть справа и махнул рукой в ее сторону, полыхнув магией: — Давай туда! В пещере было сухо. Пусть в нее задувал ветер, нанося дождя, но сама она была достаточно глубокой и уходила вверх, поэтому влажность и холод оставались у входа. Киришима тщательно отряхивался на манер собаки, но толку с этого было мало: они оба промокли насквозь, не спасла даже драконья сущность. Красный плащ на плечах Кацуки ощущался тяжелым и скользким. Золотистая магия облизывала светом стены и пол пещеры. Скальное твердое дно, надежные чуть блестящие слои древнего камня. Не должна бы обвалиться. В самом дальнем углу нашлось брошенное гнездо из высохших веток и прошлогодней травы, и Кацуки, довольно хмыкнув, тут же принялся растаскивать его на костер. — Может, поищем другое место? — с сомнением протянул Киришима, принюхиваясь. — Все же брачные пещеры… — Захлопнись, ящерица, — проворчал Кацуки, успевший замерзнуть в дороге и старательно не показывавший виду. — Вряд ли по такой погоде кто-то из твоих сородичей примчит сюда ебаться. Чего застыл? Доставай жрать. Их нехитрые припасы в двух мешках, сшитых из овечьей кожи, почти не пострадали. Пока Киришима возился с едой, Кацуки достал скрученный войлок, раскинул его поближе к огню. Разделся донага, повесив плащ и штаны с исподним бельем сушиться на скальные выступы, а затем оттеснил Киришиму от вертела с мясом, чтобы тот тоже мог избавиться от мокрой одежды. После сытного ужина их, обсохших и обогревшихся, разморило. Киришима сидел, подогнув колени, и грел лицо у огня так близко, что языки пламени едва не облизывали его нос. — Ты хочешь стать паленой ящерицей? — беззлобно дернул его за красную прядь Кацуки. — Еще жопой в костер усядься. Киришима хохотнул, нарочито сунулся в огонь, предусмотрительно нарастив чешую на лице, и вынырнул невредимый: — Мне нравится жар. Навевает воспоминания. — М? — Сложно объяснить. Огонь теплый. Его приятно трогать. Кацуки зевнул. Все же у дракона свое понятие «тепло». Ладно, раз для него это не опасно, то пусть развлекается. Сон наваливался стремительно: сказывался долгий утренний переход, а потом и полет сквозь бурю, от ледяных потоков которой не мог защитить ни плащ, ни жар тела Кири. Растянувшись на войлоке животом и грудью, Кацуки лениво наблюдал за тем, как Киришима греет то лицо, то руки у костра, а то и в самом костре, и тогда его кожа становилась твердой, а порой и вовсе тонкой, прозрачной, и под ней виднелись красные ячейки чешуи. Глаза Киришимы в какой-то момент обрели тот же желтый оттенок, что и пламя, и более не менялись. Ногти на руках удлинились, стали черными, словно когти, а за спиной появились крылья. — Только тут не перекидывайся, — бросил Кацуки сквозь сонную дымку. — Не поместишься. Киришима понятливо моргнул и на четвереньках перебрался поближе к Кацуки, не меняя облика. Его лицо уже было больше похоже на морду, а по полу пещеры зашуршал шипастый хвост. Вот он ткнулся губами в плечо, облизнул едва затянувшийся порез, который Кацуки запретил ему зализывать утром, пользуясь его благостным настроением. Кацуки только фыркнул. Вот ведь упрямая скотина. Вобьет себе что в голову, никакими пинками не выбьешь. — Ты холодный, — жарко выдохнул Киришима, потираясь шершавой щекой о плечо и шею Кацуки. — Дай погреть. И не дожидаясь ответа навалился всем телом сверху. Кацуки только выдохнул сдавленно, не имея никаких сил его спихивать или выгонять. Киришима был жарким. Наверное, сейчас это был лучший способ избежать простуды. Еще не хватало завтра шмыгать носом или того хуже, мучиться лихорадкой. Киришима дурацки поерзал, устраиваясь поудобнее, крепко притираясь грудью между лопаток. Его руки сначала помяли войлок возле рук Кацуки, а потом, так и не найдя подходящего положения, уперлись основаниями ладоней выше локтей. Сухое, горячее дыхание ерошило волосы на затылке, пока язык самозабвенно вылизывал ссадину ниже левого уха. Она была неглубокой и в срочном целительстве не нуждалась, но поди объясни это Кири. Впрочем, пока Кацуки все устраивало. Ему было жарко, лениво и не было никакой причины не уступать все больше накатывающему на него сну. Но в какой-то момент язык Киришимы перебрался на плечо, а затем и сменился зубами, прокусив кожу. — Эй, бля! — Киришима тут же зализал ранки, и Кацуки не придал особого значения этому недоразумению. — Придурок, блин. В переходной форме Киришима бывал редко. Мог и случайно прихватить. Но зубы вернулись через какое-то время снова, выдернув Кацуки из благостной дремы. Нет, на этот раз обошлось без пронзающей кожу боли, но это была уже не человеческая, пусть и слишком длинная челюсть, но драконья пасть, прижимавшая Кацуки к войлоку. Ладони тоже стали шире, а когти длиннее. Уже не руки, уже лапы. И эти лапы мяли его мышцы выше локтей, чуть царапая. Спиной еще ощущалась обычная человеческая кожа, но ниже… Сука, ниже начинался ебучий беспорядок. Колени Киришимы, укрепленные чешуей, крепко сжимали бока Кацуки, упрочненные щиколотки упирались в бедра, и влажный член недвусмысленно подрагивал, пачкая ягодицы смазкой. Сука. Кацуки уперся запястьями в войлок. Отжаться и отпихнуть не получилось — Киришима держал крепко. Только шею да руки поцарапал о зубы и когти. — Кири! — предостерегающе гавкнул через плечо Кацуки. — Слезай, блядь! В желтых глазах с вертикальным зрачком не было разума. Выругавшись себе под нос, Кацуки еще раз попытался вывернуться из этих животных объятий. Рычание возле уха стало угрожающим, зубы сомкнулись, и кровь обильно потекла по плечу вниз. Вопросов не осталось. Мысленно хлопнув себя по лбу и шипя от боли, Кацуки заставил себя замереть. Брачные пещеры, мать его! Кацуки знал, что у драконов для всего было свое место: для выведения потомства, для обеда, для охоты, для брачных игрищ. Но он списывал это на какую-то обостренную территориальность и обстоятельность. Видимо, место влияло на драконов не меньше, чем наоборот. И это не драконы выбрали, где им удобнее спариваться, а просто место обладало какими-то свойствами, что располагало к соитию. Вот же блядь! — Кири! Ублюдок, нельзя! Толку не было. Киришима урчал в кожу, густо и сладко, прищурив глаза. Это урчание, утробное и дикое, проходило вибрацией по всему его телу и отдавалось в мышцах Кацуки, когда Киришима сильнее прижимался бедрами. Его член пока скользил по ягодицам и пояснице, и Кацуки решил просто дождаться, пока этому дебилу не будет достаточно трения, чтобы кончить. Глядишь, хоть слышать начнет, а то вон, все мысли в яйца утекли небось. — Мудила, — ругался он в голос, отчаянно кося глаза и стараясь поймать взгляд Киришимы. — Совсем рехнулся? Передернуть не мог? Киришима продолжал урчать, но, когда тон Кацуки окончательно обозлился, больно цапнул зубами за плечо. А цапнул в драконьей форме — это мягко сказано. Считай до кости прокусил, а, заслышав болезненный возглас, тут же принялся зализывать глубокую рану. Попытавшись еще пару раз вывернуться и отогнать озабоченного Киришиму и нарвавшись на новые укусы, Кацуки вынужденно полыхнул магией. Пусть получилось в стороны, но хоть так он надеялся привлечь внимание. Зрачки Киришимы дрогнули, расширились, и радужка вокруг заискрила уже красноватым. Знакомый, возбужденный рык заполнил пещеру, и напряженный драконий член начал искать другого контакта. Теперь ему было мало тереться о поясницу, Киришима теперь все чаще прижимался яйцами к бедрам Кацуки, цепляя островатой головкой ложбинку между ягодиц и крепкое кольцо мышц. — Ну-ка не смей! Черные когти вцепились в бицепсы, пробили насквозь и горячая кровь потекла на войлок. Кацуки едва успел подавиться голосом. Давняя привычка терпеть, такая же обыденная как есть и дышать, едва не дала сбой. И все же кому, как не ему знать, что нет на свете силы, способной остановить дракона? Что эти твари не знают милосердия? Кацуки ценил за это Киришиму, но сейчас животные инстинкты не играли ему на руку. — Блядь, скотина… — просипел он, кусая губы. — Хули ж ты делаешь, сволочь… Киришима дыхнул ему в лицо, заинтересованно разглядывая гримасу боли, и его едва шершавый язык вновь принялся гулять по располосованным рукам, по шее, особенно ласково и заигрывающе облизывая уши и скулы. Сука… Ластился, а от начатого не отступался. Вот раз зацепился головкой за анус, два, на третий толкнулся. Вроде коротко, а достаточно, чтобы в голове от боли зазвенело. Следующий толчок был еще осторожным, а потом Киришима, словно почувствовав, где может двигаться, взял короткий, рваный темп, все быстрее проталкиваясь внутрь Кацуки. От боли хотелось сойти с ума. Магия вышла из-под контроля, и на стенах пещеры раскинулись черные фейерверки обгорелого гранита. Казалось, будто огромный, раскаленный штырь ходит туда и обратно вдоль позвоночника, разрывая внутренности, и последняя светлая мысль разума была о том, что у диких животных не бывает долгих соитий. Нет у них времени, им быстро надо, чтобы никто не сожрал. В воздухе пахло потом, кровью и чем-то еще, чего Кацуки раньше не замечал. А сейчас этот запах, терпкий, похожий на живой, пульсирующий камень, бился в ноздри, заполняя собой пространство. Пол пещеры под Кацуки дрожал, гудел, и от этого гула внутри становилось жарко. Боль постепенно из волн превратилась в море, окутала, стала частью состояния и в дыхание Кацуки стали пробиваться другие краски. Да, он был полностью обезоружен и обездвижен болью, но в местах, где язык Киришимы в очередной раз залечивал раны, становилось жарко, земная вибрация странно резонировала внизу живота, и в какой-то момент Кацуки обнаружил собственный стояк, благодарно отзывавшийся, когда член Киришимы задевал что-то внутри. Блядь, нет! Блядь, еще. Киришима сбился с быстрого темпа, его движения стали протяжными, размашистыми, а лапы стали увеличиваться. — Не смей перекидываться! — вспыхнул Кацуки на всю пещеру руганью. — Порвешь же к хуям! Красные лапы Киришимы послушно замерли, чего нельзя было сказать о бедрах. Он заполошно дернул несколько раз тазом, и Кацуки с воем стиснул кулаки: внутри стремительно разливалось мокрое, липкое тепло. Его собственное тело не выдержало, отозвалось на гул, на дрожь, на блаженное рычание над ухом, и оргазм, глупый, болезненный, проявился каплями семени на войлоке. Киришима слез сразу, стоило его члену опасть. Он все еще был в облике мелкого дракона, и Кацуки устало наблюдал сквозь мокрые ресницы, как он обеспокоенно обнюхивал его измочаленные когтями руки да спешно зализывал раны. Не нашел в себе сил ругаться и гнать скотину прочь и когда Киришима наспех замазал царапины на лопатках и боках. Едва не рехнулся, когда жаркое дыхание прошлось от поясницы к анусу. Второй оргазм накрыл девятым валом, когда длинный язык скользнул в растраханную дырку, залечивая и там. — Ссука… Закончив приводить Кацуки в порядок, Киришима лениво развалился рядом и взгляд его был сытым. Кацуки нашел в себе силы перекатиться с войлока и запихнуть его в костер. Пусть горит на хуй. А потом дернул Киришиму за крыло, требуя его в качестве постели, и уснул тяжелым, беспробудным сном до самого рассвета. Утро настало с запахом соленого моря: не пустым и темным, как накануне, а сулящим богатство ароматом рыбьей чешуи. Буря стихла, и косяки белоносых тамьянов вернулись к острову. Было слышно, как некоторые особенно крупные рыбины хлещут хвостами о воду, и от этого звука хотелось есть. Киришима, практически вернувший себе человеческий облик — остались только крылья, на одном из которых спал Кацуки — зевнул и потянулся: — Будем вставать? Кацуки повернулся к нему, всматриваясь в красные глаза: — Ты помнишь, что вчера наделал, скотина? Киришима невинно хлопнул ресницами и добродушно обвел пещеру взглядом: — Эм… нет? Мы ведь поели и… уснули, верно? Кацуки зло пихнул его под ребра, заставив неловко согнуться, уткнувшись носом себе в ключицу: — Ты, долбоеб, во сне войлок спалил. — Он кивнул на остатки обуглившейся шерсти и пепла на кострище. — Так что за рыбой нырять будешь сам. Киришима виновато заворчал, почесал за ухом и, высвободив крыло из-под Кацуки, поплелся к выходу из пещеры. Хотя, это было наиграно. Кацуки прекрасно видел, что Киришима голоден и только рад скорее приступить к завтраку. Пора было двигаться дальше, намотав на ус непреложную отныне истину: не ночевать с Киришимой в драконьих брачных пещерах.