Клич мёртвого города

Узкие, заросшие и забитые мусором улицы, полуразрушенные дома, влажный горьковатый смрад. Крепость, бледная, неказистая, из которой не доносится ни лязга доспехов, ни гогота пьяных солдат, замыкается кольцом. В упор до горизонта — болезненно-зелёные холмы, кишащие разбойниками и нечистью. Беспорядочная россыпь зданий прячет за собой внушительные стены церкви, привечающей путников в центре города и концентрирующей мрачный и неприветливый антураж, коим тут пропитался каждый кирпич. От небольших свечей разит воском. Окна комнаты выходят на внутренний двор таверны, где ни шагу не ступить из-за наваленных ящиков и бочек. Брусчатку, загрязшую в песке, покрывают следы гнилых овощей, но их быстро вымывает дождь, моросящий в этом волчьем краю без остановки. Снаружи скрипят доски; слышимость позволяет уловить и копошение в соседних комнатах, и крики клиентов, допоздна сидящих в харчевне. Что днём, что ночью Разор навевает тоску. И судьба, будто не наигралась достаточно, закинула их сюда. Браш угрожающе нависает над ней, исхудалый, понурый, как небо в шторм. Он корил себя за то, посреди какого беспорядка они в итоге оказались. Не нарушь он обещание — возможно, они бы уже давно покинули юг. Брайт делает шаг назад, и между ней и краем кровати остаётся совсем ничего. В сердце клокочут противоречия: с мужчиной, который так сильно её хотел и которому она отвечала тем же, шутки плохи. Он касается её волос. Не так уверенно, как делал раньше, тем не менее, глаза бесстыдно скользят по спрятанным в одежде изгибам. Носком ботинка он дразняще подбивает боковину её сапога. Со склонённой головой она кладёт ладонь ему на грудь, чуть надавливая. Браш напрягается, расценивая жест за отказ, но её пальцы вдруг сжимают рубашку и тянут на себя. Вряд ли своими тонкими ручонками ей когда-либо удастся сдвинуть его с места, поэтому он подаётся навстречу сам и взваливает её на постель. — Покажи, ради чего я сбежал, — он шепчет ей в волосы. — Помоги забыть Шрамостен. Усталое, но горящее непоколебимой решимостью лицо придвигается к ней, обдавая дыханием, и она целует его, обрывая все пути назад. Если им суждено вновь расстаться, она хотела сохранить столько воспоминаний о нём, сколько возможно. Если же им суждено умереть… Она надеялась, не суждено, но тогда пусть это станет последним, что она вспомнит до того, как провалится во тьму. Он расстёгивает ремень своей рубашки и стаскивает её, открывая взгляду изрезанное вдоль и поперёк тело. Его шрамы навевают жути не меньше, чем в тот раз, когда она увидела их впервые. По незаживающему тёмному рубцу на груди можно догадаться, сколько раз у него пытались отыскать сердце; следы колотых и режущих ран, насечки, закруглённые отметины, выводящие продуманный узор… Ни один клинок такого не сотворит. Сложно представить, какое разнообразие инструментов на самом деле служило Ривере. — Не нравятся? — он замечает, на что она смотрит. Брайт проводит по одному из самых больших шрамов. — Мне жаль. Он еле слышно вздрагивает и обводит пальцами её подбородок. — Не жалей меня. Ты избавилась от кошёлки сама, хотя это была моя работа, — в его глазах читается нечто, напоминающее благодарность. — Я не могу просить о большем. Брайт искренне улыбается в ответ. Даже его морщины разглаживаются, стоит в нём проснуться теплу, скрытому под слоями ненависти и пошлых шуток. Браш увлечённо избавляет её от одежды. На его губах она чувствует ещё один, новый шрам, привнесённый в его жизнь последними неделями. Ей жаль его. Сам виноват, конечно, но Брайт не в состоянии спокойно смотреть на его мучения. Она хочет, чтобы он наслаждался ею, а не вспоминал о последствиях своего выбора каждый раз, когда они оказываются друг перед другом. Как ей вытащить его из этого состояния? Что она, обычная девчонка, может сделать? С долей вины он касается её пальцев, покрытых мозолями: его возмущает, что ей пришлось держать в руках оружие, но ещё меньше он хотел бы однажды наткнуться на её труп. Гордость прибавляет ему сил. Вещи беспорядочно валяются кругом. Браш оглядывает распластанное перед ним голое тело, облизывая губы, пока она стыдливо прикрывает грудь. — Так что, ты трахалась со своим петушком или нет? Она буравит его взглядом и хмурит брови. — Хочешь ещё раз получить по лицу? Он низко смеётся. — Кисонька, может, тот вопрос ничего и не значил, — и переходит на серьёзный тон, — но сейчас будет лучше, если ты всё-таки ответишь. Брайт поджимает губы, однако сдаётся, понимая, что он прав. — Нет. В нём плавно загорается искажённый интерес. Мучительное безумие, грозящее вырваться в неконтролируемый поток, извести её, растерзать… и с которым она однажды встречалась. Его веки отрешённо тяжелеют. — Нет? — Нет, — она повторяет: её наполняют тревога и интерес к тому, как он себя поведёт. — Не устраивает? Браш задумчиво качает головой, прижимая к себе её колени, светлые и такие хрупкие на его фоне. Он отвечает, выдыхая. — Блять, ещё как устраивает. По затихшему дыханию и округлившимся глазам он понимает: она боится. Его, происходящее, всё вместе — уже неважно, потому что лицо его против воли искривляет недобрая ухмылка. Брайт цепляется за его плечи, и он наклоняется к ней с поцелуем, успокаивающе гладя запястья — то немногое, что может предложить бедняжке, которую угораздило пройти через прорву испытаний прямо к нему в руки. Внутри него бессознательные тревога и нежность бьются с похотью за место под солнцем. Он хочет её полностью себе, зная, что таким образом лишь отвратит её. Его пальцы оказываются внутри, распирая её медленно входящим под кожу клинком. Она стискивает зубы и сводит ноги, но он тут же прижимает одну из них к кровати и продолжает нетерпеливо двигаться. Тонкий слой влаги застилает глаза; она слышит, как он вытирает её щеку. Прохаживаясь языком по её груди, Браш старается игнорировать амулет, и всё равно бурчит каждый раз, когда его касается. У него есть все причины питать ненависть к колдовским приблудам. Брайт и сама ощущала себя одетой в ошейник. Покорной. Уязвимой. Будто за каждым её движением из Преисподней следили сотни нежеланных пар глаз. Но всё же, когда он с замиранием духа поглядывает на неё сверху вниз, то взглядом цепляется за алые камни. Забывая о происхождении артефакта. Вероятно, представляя, как защёлкивал бы на её шее роскошное ожерелье, купленное самостоятельно. Если бы только у него остались деньги. Горячо. И сухо. Прохлада дует в одно из окон, чуть поднимая штору и расслабляюще гладя её обнажённые бёдра. Браш входит медленно, сидя на коленях, и в языках пламени отчётливо виднеется обнажившая зубы улыбка. Торжествующая улыбка. Он получил то, что хотел. Не давая ветру отнять её, он накрывает её своей тенью, кусает ухо, шею, занимает рот. Если бы у него остались деньги и статус, он бы нашёл для неё самые дорогие камни, одел бы её в лучший шёлк, показал бы ей такую мощь человеческих возможностей, которую она, живя в своём захолустье, не могла и вообразить. Он сделал бы это уже давно, имейся у него хоть капля самоуважения. Но он оплошал. Теперь у него ничего нет. Когда она отстраняется и тяжело дышит ему в губы, в его горле закипает рык. Внезапный толчок отрезвляет её. И ещё один. Он выходит почти полностью, тут же наваливаясь снова, подминая её под себя. Бедный крошечный котёнок, загнанный в угол ужасным шрамостенским псом… Наверное, как-то так он бы выразился. Кровать скрипит всё быстрее. Его колени вонзаются в простыни, высвобождая сомнительный треск. Даже удовольствие он толком не в состоянии ей подарить. Это бесит и ещё больше кипятит кровь. Распутная душа Разора накладывает печать на посмевших ступить внутрь городских стен. Она заполняет ядом мельчайшие трещины слабого человеческого тела, запускает под кожу долговязые пальцы и пытается утянуть тебя во тьму, навстречу страстям. Даже Браш, со своей ненавистью ко всему инфернальному, ломается под напором этой силы. Его голос всё более хриплый. Слова, долетающие до её ушей, всё более мерзкие. Он закатывает глаза и стонет, и её настигает мысль, что, будь он сектантом, ему бы не пришлось предлагать утешение на улице — к нему и так выстраивалась бы очередь. Брайт мечется под его пальцами, выкручивается наизнанку, не зная, как справляться с насевшим голодом. Мир плывёт. Его злой и возбуждённый взгляд превращается в хитрый прищур: он быстро переворачивает её и ставит на колени, поддерживая ладонями. Ей тяжело прогибаться, потому под его весом она опускается на живот. Страдальческие скрипы кровати становятся ещё громче, будто он специально пытается перебудить весь жилой этаж. — Браш! — она шипит и легонько отстёгивает ему по бедру. — Не волнуйся, — его язвительный шёпот раздаётся у самого уха. — Твой распрекрасный бард наверняка спит крепким сном, если ещё не сдох. — Так ты передумал бежать? Полюбилось здесь? — Брайт ехидно косится на него из-за плеча. — Пресмыкаться перед его смазливой мордой мне для этого не нужно. Заткнись уже, — он раздражённо сжимает её подбородок. — Я занят. Прежде чем она находит ответ, их губы жёстко встречаются. Другая его рука, пройдясь по шраму на груди, почти идентичному его собственному, устремляется ей между ног. Какая-то её часть норовит закричать, оповестить остальных о том, что здесь происходит, но крик оборачивается стоном, заглушённым простынёй. Резкие, рваные движения накрывают её с головы до ног. Он жадно рычит, хватая её за волосы, вдыхая их запах. Хотя Разор казался не более чем очередным препятствием на пути к свободе, и он всеми фибрами души ненавидел господствующий тут разврат, её очаровательно уморённое лицо посылает ему мысль, что не всё так плохо, пожалуй. Как минимум одному хорошему делу этот притон успеет послужить. Свои ярость, отчаяние, сомнения, чрезмерную любовь и непреодолимое желание обладать он выплёскивает внутрь неё, пыхтя, матерясь и не прекращая двигаться, пока оргазм полностью не отходит. Пот стекает с его виска. Брайт, ослабев, падает на кровать и переворачивается на бок, встречаясь с его расфокусированным взглядом. — Кошечка. Как ты? — Браш убирает прядь, прилипшую к её лбу. Она усмехается и качает головой. Маленькая невинная арестантка в западне его рук. С зардевшимися щеками, с желанием, сверкающим на дне янтарных глаз. Его смерть. Его надежда. Они не спят вплоть до глубокой ночи, когда тучи наконец расступаются и из-за них показывается луна. Голубоватый свет еле-еле отбивается от поверхностей, точно боится прикасаться к чему-либо, что ассоциируется с чахлым городишкой вдали от трактов. Капли монотонно падают с крыш. Кто-то упорно чавкает лужами. — После того, как мы здесь закончим, — он лежит рядом, гладя её пальцы и задумчиво рассматривая обветшалую стену соседнего дома в окне, — ты останешься со мной? Подобного смятения в его голосе Брайт не слышала уже давно. — Имеешь в виду, если мы выживем? — отчаяние ситуации почему-то её смешит. Возвращаясь в привычную колею, Браш дерзко усмехается. Его зашкаливающая уверенность в собственных силах никуда не делась. — Ха. Пускай ещё попробуют меня прикончить. А ты… — уставившись на её грудь, он вдруг осознаёт, насколько она в опасности. У него дёргается глаз. — Я не дам тебе умереть. Ни за что. Она признательно сжимает его руку. Охота не прекратится, даже если у них получится уйти на север. Каждый встречный, кем бы он ни был, в какой-то степени желал их смерти. На смену одним пожирателям сердец придут другие, когда — лишь вопрос времени, но вместе с человеком, которому можно довериться, нести эту ношу стало немного легче. — Останусь, разумеется. Я люблю тебя, — Брайт почти шепчет, играя с его растрепавшейся косичкой. Всё вокруг на секунду смолкает. Браш выглядит так, словно его ударили под дых. — Хорошо… Хорошо. Кладя голову у самой шеи, он осторожно её обнимает. Впервые за долгое время ей спокойно. Его мерное дыхание потихоньку убаюкивает её. Скоро приходит сон. А вслед за ним — испепеляющий жар.