Безвременье

Он не знал, сколько он уже здесь. Солнце давно село, но небо все еще было черным; оттуда, где он очутился, оказалось невозможным представить рассвет. На небе одиноко висела холодная луна, под ногами хлюпала грязевая жижа и липли опавшие листья. Воняло сыростью и тиной; стены вокруг были гладкие и склизкие, как долго пролежавшие в стоячей воде раковины моллюсков. Вывихнутая нога нестерпимо ныла; распухшие мышцы стреляли болью при каждом шаге, и любая попытка взобраться наверх по выступам превращалась в ад. Ободранные пальцы болели и кровоточили, хотелось есть. Прошло, быть может, часов шесть или восемь; осенней ночью сложно определить, как быстро текут сутки. Плотная каучуковая структура времени врастала в пространство и превращалась во вполне осязаемый материал, делала воздух удушливым и вязким, несмотря на низкую температуру. Заболеть в таком сыром месте несложно, особенно после недавно прошедших дождей. Луффи неотрывно смотрел вверх, надеясь увидеть, как небо золотится первыми лучами солнца; сонно моргал, боясь упустить этот момент. Утром его плачевное положение не показалось бы таким страшным, но сейчас, когда он замкнут в ловушке, из которой не имел возможности выбраться, ему жутко до невозможности. Он никогда не боялся замкнутых пространств, но раньше замкнутые пространства не сдавливали его в тиски, не пытались оставить от него тонкий слой паштета на дне мокрой бездны. Легкие жгло от недостатка воздуха, хотя на улице воздуха было в избытке. Ему оставалось только смотреть вверх и знать, что он не погребен в этом месте, как в могиле; смотреть до тех пор, когда шейный отдел позвоночника не начинал неметь.

-

Заброшенные сады были частной территорией, что никогда не останавливало Луффи. Самый короткий путь — по едва заметной дорожке мимо вишневых деревьев с пожухлыми листьями и засохшими ягодами, а после — к высокому дубу, за котором виднелся огромный неказистый дом. Сады не были огорожены, по крайней мере, не со стороны лесов; в старом проволочном заборе кто-то кусачками сделал лаз еще в те года, когда Луффи учился ходить. Будучи мальчишкой, он часто сокращал путь до дома по знакомым местам; со временем тайные пути поросли муравой и дикими колокольчиками; полянки, на которых жглись костры, зацвели по весне ромашками, вьюнами, одуванчиками. Он не бывал здесь уже несколько лет, но путь помнил, как будто ходил тут еще вчера, — Луффи так казалось — однако большая часть садовых лабиринтовых разветвлений давно потеряла четкий след. Смутно знакомые развилки уводили в другую сторону, и, очутившись перед зарослями боярышника, Луффи понял, что где-то выбрал неверный поворот. Рано или поздно он вышел бы к нужной части сада, едва увидев знакомое здание на его территории; под плотным слоем перегнивающей листвы и мелких веток трещали отсыревшие доски; никем не используемый уже десятки лет колодец был закрыт одним-единственным хлипким щитом, давно поношенным временем. В садах гулко перекликались редкие птицы; земля казалась упругой и мягкой под пружинистой подошвой кроссовок. Луффи потребовался десяток секунд, чтобы понять, в какую сторону ему идти; десяток секунд, из-за которых гнилой щит не выдержал его веса и обломился. То, что он упал на дно колодца, Луффи осознал уже потом. Не сгруппировавшись, он неуклюже приземлился на хлюпающий грунт, его лодыжка стрельнула болью, плечо заныло оттого, как резко и грубо его приложило. На его лице было что-то липкое, но он не мог сказать наверняка, кровь это или грязь — в густых сумерках все казалось одинакового цвета. Телефон со включенным фонариком, с которым он брел через сад, остался лежать наверху и вскоре погас, как гаснет свет маяка для потерянных во время шторма кораблей. Сначала плачевное положение не вызывало паники, Луффи больше заботила его боль. Ноющая и тупая, она лилась в крови от нерва к нерву и предательски сводила судорогой ногу каждый раз, когда он пытался подняться. Его одежда была испачкана толстым слоем ила, в обуви хлюпала вода. Пальцы вмиг окоченели, когда он попытался ощупать колодезные стены на наличие шероховатостей, способных помочь ему выбраться. Поздняя осень волочила по небу бледные тучи и моросила на сад мерзким дождем; шмыгая носом, он невесело думал, что, скорее всего, неизбежно заболеет.

-

Паника вцепилась в его нутро уже потом, когда он понял, что с вывихнутой лодыжкой ему не выбраться. Раскуроченный щит торчал наверху острыми зубьями поломанных досок и отчего-то казался смазанным и мыльным — наверное, из-за слез. Луффи знал, что рано или поздно его найдут. Ночью через сады никто не ходит, но не могло быть такого, чтобы утром или днем хотя бы один редкий прохожий не сократил путь по давно забытым всеми тропам. Луффи также знал, что ни одна прямая тропа никогда не вела к старому дому мимо колодца; знал, но не желал себе в этом признаваться. Признать подобное — признать свое поражение; он провел на дне колодца не так уж и долго, чтобы окончательно потерять надежду. Пряча в карманах куртки дрожащие пальцы, Луффи ссутулил плечи и сидел в грязи, неотрывно глядя в небо, потому что больше сидеть ему было негде. Жажда и голод, обычно так легко игнорируемые им в повседневной жизни, теперь пугали. От чего он мог бы в теории умереть: от переохлаждения, воспаления или общего обезвоживания организма? Даже перспектива быть сбитым на пешеходном переходе не ужасала его столь сильно, как нынешнее положение; Луффи нащупал в кармане поломанный шоколадный батончик, которым его угостили утром, и это была единственная его еда. Он не представлял, насколько разумным будет его съесть, ведь после сладкого ему непременно захочется пить.

-

Он пробовал кричать, но вскоре понял, что это бесполезно. Горло быстро пересыхало и першило, плотная темнота пожирала всякий звук и сводила его на нет. Луффи казалось, что его отчаянный крик не покидал колодца, бесконечно скитаясь по нему, но никогда не добираясь до верха. Было не так уж и глубоко, но в имеющихся условиях это не играло никакой роли; Марианская впадина или десяток метров — для Луффи все казалось едино, и небо, такое обычно низкое от нависающих туч небо, нельзя было потрогать рукой. В саду шумел моросящий дождь, ветер баюкал сгорбленные деревья с кривыми ветками; унылое время года влачило начало ноября; Луффи должен был явиться в понедельник на занятия в свой колледж, а теперь неизвестно, найдут ли его вообще. Он гнал эти мысли прочь, потому что знал, что найдут; вопросом времени оставалось, когда и живым ли, но об этом он тоже старался не думать. Ночью все скверное и плохое лезло из его башки и принимало материальные очертания; все нелепое, над чем он не стал бы задумываться даже вскользь, болью свербило в воспаленных мыслях и не давало отвлечься не менее воспаленному рассудку. Западня, из которой нельзя выбраться; Луффи комкал шоколадный батончик в кармане куртки, и тот не таял, потому что окоченевшие ладони не источали тепло. Еще вчера Луффи бы расстроился, если б его отправили на пересдачу; сейчас ему было все равно, даже если бы его отчислили. Выбери он самый длинный путь до своего дома, давно бы уже спал в своей кровати, но нет. И у него нет даже возможности пересчитать количество звезд на небе, потому что этой ночью звезды для него не светили.

-

Ближе к утру он перестал чувствовать свое тело; рассвет не порадовал его яркой позолотой, едва касающейся хмурых облаков; просто в какой-то момент он понял, что стало светлее; светлее настолько, что было ясно — рассвет на самом деле давно прошел. Было около шести утра или что-то вроде этого; дождь закончился, но после него веяло зябкой сыростью, и на дне колодца стало куда более влажно. Кутаясь в свою одежду, Луффи безрезультатно пытался согреться, его била мелкая дрожь; без подпитки организм неохотно растрачивал оставшиеся запасы энергии, и даже малейшее движение казалось трудным и невыполнимым действием. Большую часть сил Луффи оставил в попытках взобраться наверх; в том, как сильно замерзло тело, были и свои плюсы — боль в лодыжке стала монотонной, и ее казалось проще игнорировать, хотя Луффи предпочел бы ощущать каждый импульс, каждый неприятный разряд при попытке сократить мышцы. Ощущать боль — ощущать себя живым. Луффи чувствовал себя вымотанным и усталым; липкая дрема накатывала на него, предлагая взамен хорошего отдыха беспокойные и тревожные сны, после которых он выныривал в реальность, казавшуюся еще хуже, чем то, что ему снилось. К его удивлению, утром он совсем не ощутил себя воодушевленным. Напротив, ему отчего-то показалось, что все становилось только хуже. Кто-то решит сократить путь через богом забытые заброшенные сады и найдет его? Луффи из раза в раз прокручивал эту мысль в голове; даже в теории, даже будучи неозвученной, она казалась ему полным безумием.

-

Он недооценил свою удачу, потому что его все-таки нашли. Время не успело добраться до полудня, когда в колодце стало тусклее, и Луффи лениво поднял голову, размышляя о том, что снова собирается дождь. Вместо дождя он увидел меланхоличного человека, глядящего на него сверху вниз. Человек казался таким бледным и призрачным, что Луффи сначала подумал, что ему просто мерещится. Зараженный стрессом мозг мог сыграть с Луффи плохую шутку, выдавая желаемое за действительность; Луффи слепо щурился, пытаясь угадать в человеческих чертах витиеватые переплетения возвышающихся в саду деревьев или крючковатые поломанные доски щита, которые его мозг принял за что-то знакомое и спасительное. Но человек не исчез, когда Луффи неуверенно моргнул; боясь, что это плод его фантазии, он медленно поднялся, придерживаясь за стену, ноги не хотели его держать. — Эй? — хриплым голосом позвал он; на какой-то момент ему стало страшно, что оттуда, сверху, его не видно в сумраке колодца, а слабый звук, который издало его больное горло, так и не долетит до верха, но человек услышал. — И давно ты там сидишь? — спросил он, совершенно не обеспокоенный ситуацией; это был слишком хороший сон, слишком сладкая реальность; Луффи откашлялся и ответил: — С прошлого вечера? Я не уверен, я не понимаю, как здесь течет время. В этот момент он отчетливо осознал смысл выражения «родиться в рубахе»; Луффи никогда не славился своим пессимизмом, но толика реалиста в нем присутствовала, и эта толика с сомнением наблюдала за происходящим, не особо уверенная, что все может быть действительно так хорошо. Каков был шанс, что этот случайный парень, проходящий мимо, набредет на колодец и найдет его? Почему он сошел с тропы? Что его повлекло сюда? Он заглянул в колодец, потому что увидел сломанный щит или потому что — разряженный телефон? Это был шанс на миллион, ему не составляло никакого труда пройти мимо, не заинтересовавшись странно торчащими досками, а Луффи бы даже не узнал об этом, потому что не слышал ничего, что происходило на поверхности. — Понятно, — человек уперся ладонями в колени, — ты ранен? — Лодыжку вывихнул только, в остальном я в порядке, — Луффи говорил едва слышно, почти шепотом, потому что не мог заставить себя повысить голос. В горле тугим узлом скручивалась колючая проволока ангины, но останавливало больше не это, а страх; страх того, что человек наверху исчезнет, потревоженный слишком громким звуком, потому что окажется тем, чего так опасался Луффи — просто галлюцинацией. Но человек не был галлюцинацией и никуда уходить не собирался. — Пожалуйста, помоги мне, — Луффи чувствовал, как сильно болит его шея, но не мог отвести от чужой фигуры взгляд. Его глаза слезились, и он не знал, от чего больше — от напряжения или от облегчения. — Не переживай, — парень достал свой телефон и мельком глянул на экран, — здесь плохо ловит сеть, чтобы вызвать помощь, придется вернуться назад к дому. Я не смогу тебя вытащить один, после дождя слишком скользко. — Ты уйдешь? — Луффи понимал, что это необходимо, но все равно не хотел оставаться в одиночестве. После бессонной и холодной ночи это последнее, чего он желал. Его воображение рисовало горячую чашку чая, такую реальную, что она обжигала кончики пальцев своим жаром; сладкое печенье в вазочке или немного куриного бульона — что угодно, лишь бы утолить голод и согреться. — Ненадолго, — человек задумался, — как тебя зовут? — Луффи. — Я Ло, — представился парень. — Тебе очень повезло, что я сегодня решил дойти до автобусной остановки через сады. Луффи и без этого уточнения прекрасно знал, что ему повезло. Опаздывал ли Ло на пары или просто шел куда-то ранним утром — его это не волновало, важным было лишь то, что он оказался здесь. В колодце он чувствовал себя замурованным заживо; узкие стены смыкались кольцом, и в этом пространстве нельзя было даже вытянуть ноги. Колени болели от однотипной позы, но больше всего болела лодыжка, на которую Луффи старался не наступать лишний раз. — Я вернусь минут через пятнадцать, — сказал Ло. — Соседей поблизости нет, поэтому придется вызвать спасателей. Тебе принести чего-нибудь? — Я замерз, — сказал Луффи, немного поразмыслив. — И очень хочу пить. — Хорошо, — Ло наклонился, чтобы поднять телефон Луффи. — Я дома его подзаряжу. Могу кому-то написать, если нужно. — Он запаролен, но если запомнишь графический знак, передай, пожалуйста, моему брату, что я его люблю, — Луффи нарисовал в воздухе замысловатый невидимый ключ.

-

Время имело вес. Время имело структуру, такую запутанную, что разница между пятнадцатью минутами и получасом казалась огромной. Залипая в какие-то бессмысленные игры, Луффи мог тратить часы, но в колодце все было по-другому. Он не мог выместить свое беспокойство движением, слоняясь по кругу ямы, в которую угодил; не мог бесконечно грызть кончик ручки или карандаша, потому что ни того, ни другого у него не было. Он нервно теребил язычок молнии на своей куртке, то и дело поглядывая наверх; Ло все не возвращался, и эта мысль была невыносимой. Размышляя о своем положении, Луффи перескакивал с темы на тему и судорожно пытался отвлечься. Без развлечений под рукой было невозможно выпасть из реальности; она давила своим весом и забиралась под кожу, напоминала о плачевности положения стекающими по гладким камням каплями дождевой воды, шлепала в кроссовках мокрыми носками. — Все будет хорошо, — сказал себе Луффи; он четко представлял, как его привезут в больницу и прослушают его хрипящие легкие. Врач покачает головой и скажет, что у него бронхит или пневмония, ему придется лечиться; во рту станет постоянно кисло-мятно от леденцов, которые он начнет рассасывать. Луффи не сможет есть мороженое, но все равно будет им давиться — просто потому что за восемь часов, проведенных в колодце, будто бы напрочь забыл его приторный вкус. Он обязательно сходит в гости к деду, у которого давно не был, и купит конфеты, вечно попадающиеся ему на глаза в магазине. Попробует их, несмотря на то, что они дорогие. Он попытается сделать все то, что постоянно откладывал до этого; на дне колодца у Луффи рождалось столько планов, что перехватывало дыхание. Ло вернулся спустя полчаса с небольшим рюкзаком и теплой курткой, лежащей на сгибе локтя. Куртка была поношенная, но большая; такая большая, что при желании в ней поместились бы два Луффи. — Ты как там? — спросил Ло, и Луффи вышел из оцепенения. — Ты вернулся, — радостно выдал он, будто могло быть иначе; увидеть Ло оказалось для него важнее, чем услышать, что его скоро спасут. Живой человек действовал на Луффи умиротворяюще; знать, что ты не один в тяжелой и страшной для тебя ситуации, было отрадно. Ло сбросил ему куртку, в которую Луффи укутался, после — термос с теплым какао и бутерброды. Неуклюже поймав еду, Луффи сполз на ил и распаковал сэндвич. Его пальцы стягивала корка подсохшей грязи, но его это не волновало; едва почувствовав запах хлеба и сыра, он понял, как на самом деле сильно хотел есть. — Немного задержался, — извиняясь, сказал Ло, — грел какао. — Спасибо, — ответил Луффи с набитым ртом; на его языке таяли ломтики свежей ветчины; куски, которые он проглатывал, едва проходили через горло. Запивая бутерброд какао, Луффи ощутил, как внутри него что-то оживает и растекается теплом по телу — организм наконец получил энергию, которой ему так недоставало. — Из хороший новостей — я вызвал спасателей и передал твоему брату твои слова. Из плохих… — Ло замялся, и Луффи замотал головой. — Что там? — Они прибудут только через четыре часа. Дороги сильно размыло, их грузовая техника была перенаправлена на другой конец города, там случился обвал здания. — Четыре часа? — сердце Луффи упало; это треть от того, что он провел здесь; вечность, если переводить в колодезное понятие времени, а в колодце не время — безвременье. — Все в порядке, — Ло вытащил из рюкзака плотное небольшое покрывало и постелил на земле, чтобы сесть. — Я побуду с тобой, пока они в пути. — Они ведь могут задержаться, — понуро сказал Луффи, и Ло едва заметно ему улыбнулся. — Или приехать пораньше. И как тебя угораздило попасть на чужую частную территорию?

-

Мальчишками на окраине леса Луффи со своими братьями строили шалаши и жгли ночные костры; стащенные у деда из кармана спички бережно хранились и экономились; со временем черное пепелище, напоминающее об этом времени, затянула свежая трава и припорошили пожухлые листья, но в голове Луффи эти моменты не умерли. Память продолжала из раза в раз пестрой кинолентой прокручивать перед глазами детство даже после того, как Эйса не стало; быть может, где-то до сих пор остались приколоченные к деревьям отсыревшие доски шалаша. — Я никогда не считал это частной территорией, ведь в старом доме никто не жил, — сказал Луффи, щурясь; из термоса парило недопитое какао. — То, что ты никого не видел, не значит, что там никто не жил, — мягко сказал Ло, подперев подбородок кулаком; он сидел по-турецки там, наверху, и был волен уйти куда хотел в любой момент. — Многие люди ходили через сады, — будто бы оправдываясь, ответил Луффи. Территория поместья была огромна, и чтобы обойти его по кругу, приходилось тратить лишние сорок минут. За сорок минут могло много чего случиться; даже за пять, за две — что угодно; люди никогда не отличались умением взвешивать безопасность решений, которые они принимали, особенно если перед ними стояло выбрать уже знакомый и тысячу раз опробованный путь. Луффи поморщился оттого, как глупо подшутил над ним его рассудок: он в деталях помнил все, что говорил ему Эйс десяток лет назад, но не помнил верный путь через сады, будто те перестраивались и менялись, пока никто не видел. — Я давно говорил отцу, что надо поставить новый забор, — сказал Ло; Луффи поднял на него удивленный взгляд. — Ты жил в этом доме? — До сих пор живу. — Но он ведь разрушен. — Ты так уверенно об этом говоришь, будто бывал в нем. — Нет, но… — Луффи задумался. — Это казалось логичным. Почему мы никогда тебя не видели? — Я не очень люблю чужаков. К тому же отец говорит, что, пока никто никому не мешает, чрезмерные способы излишни. — Раньше дороги к колодцу не было. Да и не провалился бы в него никто. Это просто нелепая случайность. — Ты так думаешь?

-

Сады были огромным участком, в котором можно легко потеряться. Кусок растительности, набитый фруктовыми деревьями, среди которых по незнанию приходилось плутать часами; большая часть троп, идущих через сады, была оставлена семьей Ло и им в частности, люди охотно пользовались возможностью срезать путь, а Ло просто любил здесь гулять. Редко когда, обходя город по окраине, он добирался до остановки через собственный участок — только если опаздывал. Как сегодня. Но даже когда сад находился в запустении, Ло всегда знал, куда ему идти. И путь через колодец сокращал обычное сокращение еще чуть-чуть. — Откуда здесь вообще колодец? — спросил Луффи. Он положил рядом упаковку из-под бутербродов, между его коленей зажат термос. Его клонило в сон, но он знал, что не уснет — не смог бы при таком положении и в таких обстоятельствах. Даже вместе с Ло время текло невероятно медленно, и Луффи поразился тому, как, прожив в садах всю жизнь, Ло не сошел с ума. — Этот дом был построен задолго до того, как родился мой отец. Раньше не было водопровода. Луффи знал, что дом старый, и это по большей части и являлось основой легенды о том, что он разрушен. Но, сколько бы они с братьями не пытались приблизиться к зданию, всегда в конечном итоге делали круг и возвращались на тропинку, с которой его начинали. Дом казался непозволительно близко и в то же время — невероятно далеко; иногда в нем горел свет, яркий и теплый, будто кто-то жег внутри здания костер. Это будоражило ум и рождало в нем фантастические мысли и небылицы, но никогда не выходило за грань разумного, не становилось помешательством. Просто очередная загадка без ответа, как, например, и то, почему на чердаке старого дедовского дома постоянно кто-то ходил. Но ведь там, кроме хлама, никогда ничего не лежало. На все всегда находились правильные ответы; Луффи знал, что если бы попросил Ло проводить его к дому, то увидел бы ту самую загадочную дорожку, которую они когда-то проглядели с братьями, наткнулся бы на те самые окна, которые подсвечивались желтым из-за специальной лампы накаливания под потолком. А топот на чердаке — просто кошки, живущие там поколениями. — Колодец стоял долго. Когда мой отец закончил колледж, он пересох и начал рушиться. Его снесли. — Если бы он стоял, будь уверен, я бы точно в него не провалился, — недовольно сказал Луффи; Ло пожал плечами. — А с чего ты решил, что, когда он стоял, в него никто не проваливался?

-

Знойным летом в садах было удушливо жарко. Тенистые заросли не спасали от солнца, повышенная влажность была просто невыносимой. Где-то в глубине, там, где плодовито разрасталась малина, все еще висели скрипучие старые качели. Отец Ло приводил в порядок клумбы у дома и регулярно поливал растущие на них цветы; под окнами краснели розы, чуть дальше мать упрямо пыталась вывести в мягкой почве морковь. Ее личный кусочек счастья был огорожен веревками, намотанным на колышки; колышки стояли на каждом углу, образовывая до нелепости правильной формы прямоугольник. Овощи, которые выращивала мама, были вкуснее покупных; Ло всегда кривился, когда по вечерам чувствовал запах спелых томатов. Остальная часть сада была неухоженной; отец грезил мыслью построить у южной окраины беседку и вырыть там пруд. Три квадратных километра земли, на которых безостановочно множились саженцы абрикосов, вишен и яблок. У скрипучих качелей, к которым никто не ходил, кроме Ло, рос девичий виноград с ярко-бордовыми листьями. — Раньше сады не были в таком состоянии, — сказал Ло. — У нас была большая семья, и все домочадцы часто разбредались по ним в поисках уединения. Луффи вспомнил огромный дом, потерянный среди деревьев, и мысленно спросил себя: куда еще более уединенно? Снаружи он казался таким просторным, что в нем хватило бы личного пространства любому желающему; большие прохладные комнаты с гулким эхом не были никем населены, кроме испуганного ночного звука неспящих птиц. — Я знаю их по фотографиям. Многие умерли ещё до моего рождения. — Деда говорил, что треть могил на нашем кладбище — жители этого дома. — Наш род очень древний и корнями уходит глубоко в старое время, — Ло бледно улыбнулся. — Я не удивлюсь, если первая могила на городском кладбище — наша. Луффи вздрогнул от этой мысли. Перенесенная сквозь годы генетика, ДНК, сросшаяся с местом, в котором родились и выросли десятки поколений. Такая обветшалая, что Луффи едва ли пришло бы в голову думать об этом. Он не мог представить, что когда-то на месте садов был пустырь. Не мог вообразить, как под дом закладывали фундамент, а после — строили на его основании прочные стены. Не мог, потому что дом в его памяти был всегда. — Я не понимаю, — произнес Луффи, — ты сказал, что жил в этом доме всегда. — Верно. — Но почему я тогда ни разу не видел тебя в нашей школе? — Я не учился в ней. Луффи недовольно цокнул и коснулся пульсирующей лодыжки. После еды холод отступил, и горячая кровь понесла по артериям боль. Согретое какао горло не болело лишь тогда, когда Луффи делал очередной глоток из термоса; куртка у Ло было действительно теплая, но это не отменяло того факта, что Луффи вскоре снова замерз. Раздумывая над словами Ло, он ненадолго позабыл, что находился в колодце. Было ощущение вакуума, какой-то оторванности от реальности; чужой голос вел его через хитросплетения странных вопросов и не менее странных ответов; звучал сверху как божественное откровение, и ощущение контроля над ситуацией напрочь испарилось. — Сколько прошло времени? — спросил Луффи; Ло зажал кнопку блокировки телефона. — Почти час, — сказал он. Луффи глубоко вздохнул — сидеть еще долго.

-

Обрушение многоэтажного здания произошло за три часа до того, как Луффи провалился в колодец. Огромный дом рухнул без особой причины; так бывало, когда при строительстве допускались грубые ошибки и халатность. Люди, многие из которых едва-едва успели вернуться домой, не ожидали произошедшего; большинство остались погребенными под завалами в полной оторванности от внешнего мира и спасительного воздуха; у кого-то были вода и еда, у кого-то — нет. В тесных пространствах, придавленные тяжелыми бетонными конструкциями, люди предавались панике и боролись с приступами клаустрофобии; не все фонарики на телефонах горели вечно; рано или поздно жители многоэтажного здания были обречены остаться в темноте без средств связи, пока спасатели наверху разбирали обломки и вытаскивали погибших. Трагедия, о которой позже напишут в газетах и расскажут на всех каналах; Луффи был не удивлен тем, что в этот момент не нашлось никого, кто моментально пришел бы ему на помощь. Он разговаривал с Ло, потому что это было единственное, что он мог делать во время ожидания; Ло был не неприятным, но отстраненным собеседником. В нем чувствовалось нежелание сталкиваться с другими людьми. — Почему колодец разрушили? — спросил Луффи; Ло потер подбородок, будто этот вопрос имел так много ответов, что он не знал, какой из них лучше выбрать. — Мой дед счел, что колодца не должно быть на территории дома в принципе. Зачем он, когда в дом давно провели водопровод? — Ну так заколотили бы его, и дело с концом. Разве это было бы не проще, чем тратить время на его разрушение? — Да, ты прав, но…

-

…но когда отец Ло закончил колледж, произошло одно весьма неприятное событие. Колодец был глубоким, и не просто так. Вода в него прибывала неохотно, медленно, была постоянно мутной и содержала в себе грязь грунта. Колодец углубляли дважды и только после того, как откачка воды очистила нижний грунт, обложили массивным камнем. Колодец был широкий, но не самый большой из некогда существующих; тем не менее в нем не составляло труда утонуть, если уровень воды оказался достаточно высоким. Над колодцем стояла крыша, под ней — массивный ворот с толстой цепью. Со временем механизм подъема заржавел и почти не крутился, металл покрылся коррозией от влажности в саду; к колодцу редко кто ходил, а если и ходил, то оставался рядом ненадолго — от колодца несло запахом тухлятины и разложения. Дедушка Ло предположил, что в колодец ненарочно провалилось какое-то животное; давно пересушенный, он превращался в место, кишащее насекомыми; случайно упавшая туда соседская кошка в спертом, но относительно прохладном месте быстро бы разбухла и начала смердеть. Колодец никому не мешал несколько нет, но в этот злополучный год отец Ло принес в дом аттестат, и большая часть дальних родственников приехала их навестить. Среди них была девочка со смешным именем Сахарок, которая вечно таскала с собой корзинку винограда. Именно она нашла колодец, когда решила прогуляться в саду; колодец, переполненный водой настолько, что та из него лилась. У колодца было еще более влажно, чем обычно; темная трава, лишенная солнечного света, выросла мелкой, но плотной; на южной стороне каменной части колодца ковром стелился мох. Поставив корзинку на землю, она схватилась ладошками за грубый камень и встала на носочки; вода пахла обычно; стоячая, теплая, черная до такой степени, что, кроме отражения, в ней ничего не видно — настолько глубок был колодец. Среди черноты плавало несколько ослепительно блестящих монет, приковавших внимание маленькой девочки.

-

— Монеты тонут в воде, — сказал Луффи, и Ло кивнул. — Это так. Однако те же алюминиевые немецкие марки старой чеканки были достаточно легкие, чтобы не тонуть. Поверхностное натяжение без проблем удерживало их вес. — То есть кто-то бросил на дно колодца монеты, а когда прибыла вода, они поднялись наверх? — Нет, — Ло пожал плечами. — Кто-то просто положил их на воду. Это могло быть недавно, а могло — несколько недель, месяцев назад. Алюминий не окисляется в воде. — Откуда в пересушенном колодце взялась вода? — Дело было после весны, и отец предположил, что это из-за паводков. Весной и осенью вода активно прибывает в колодцы, но в тот год зима выдалась не настолько снежной, чтобы так резко поднять уровень воды. Я бы сказал, это было странно. — Еще как. — Не последнюю роль могло сыграть недавнее осушение пруда. В парке на месте водоема планировали сделать музей, прудом никто заниматься не хотел, и когда воды в нем не стало, она могла просто пойти туда, куда ей было идти. — Звучит правдоподобно. — Пожалуй, — Ло потер затекшую шею. — Но вопрос был вовсе не в том, откуда в колодце взялась вода.

-

Вопрос был в том, как достать блестящие монетки с ее поверхности. Сахарок долго бродила вокруг колодца, выискивая поблизости камни, на которые можно было привстать, чтобы дотянуться до монет. Она опрокинула корзинку с виноградом, но это последнее, что ее волновало; ее мучило легкое беспокойство: родители всегда учили ее, что подходить к подобным местам небезопасно. Очарованная своей находкой, она решилась на отчаянный шаг и попробовала залезть по скользким камням; широкий борт оголовка позволял ей балансировать над водой, потому что Сахарок была с рождения маленьким и хрупким ребенком. Скользя сандалиями по мху, она взобралась на колодец, держась за толстую цепь ворота; ворот скрипел от натуги, но не двигался с места. Ей не хватало всего нескольких сантиметров, чтобы дотянуться до монет; ее тонкие белые пальчики касались жидкости; по поверхности шла беспокойная рябь. Если бы она немного переместилась вперед, отпустив цепь; если бы она чуточку пододвинулась, продолжая придерживаться за ворот, она бы обязательно достала загадочные красивые кругляшки, и Сахарок была намерена не отступать так просто, когда добыча почти лежала в кармане. Откинув мысль о том, чтобы позвать взрослых, Сахарок подалась вперед и схватила одну из монет ладошкой. Вторая, качнувшись от волны, поплыла к противоположной стороне колодца.

-

— Она подумала, что если рывком схватить вторую монетку, то сможет забрать обе, пока другая не уплыла. — Что с ней случилось? — открытый термос почти остыл и больше не грел руки; такие разговоры — явно не лучшая тема, когда находишься на дне колодца, о котором идет речь, но Луффи было безумно интересно. — Ворот был слишком большой, чтобы держаться за него. Она и так едва-едва хваталась за толстый валик, от смещения ее тела ладонь соскользнула, и она провалилась в воду. — Но ведь колодец не такой уж и широкий, — Луффи оглядел скользкие темные стены и вздрогнул. — Она утонула? — Нет. Сахарок было шесть, она не умела плавать. Не думаю, что, очутившись в воде, она попыталась как-то спасти себя. Когда внезапно тонешь, даже не сразу осознаешь, что происходит. — То есть ее все-таки вытащили, — Луффи почувствовал облегчение. У него и у этой девочки было больше общего, чем казалось на первый взгляд. — По чистой случайности, — сказал Ло. — Когда она упала, оголовок обрушился. Крыша сорвалась, накрыв ее. Она тонула в кромешной темноте, глотая непонятно откуда взявшуюся воду. Ее спасли только потому, что грохот от развалившегося оголовка встревожил отца и еще несколько родственников, проводивших время на заднем дворе. — Это ужасно. Луффи завинтил крышку термоса и положил его рядом. Сейчас тянулась осень и безостановочно капали дожди, но воды в колодце не было. Возможно, потому что лето оказалось слишком засушливым, чтобы напитать нижние слои почвы. Возможно, потому что новое сооружение неподалеку от центра имело такой большой котлован, что вся вода начала уходить туда. Что бы ни являлось причиной, Луффи был благодарен, что не упал на дно полупустого колодца с жидкостью, где вряд ли бы сумел провести и те восемь часов, что были за его плечами. — Теперь понимаешь, почему снесли колодец, а не просто закрыли его? Не факт, что кто-нибудь снова туда бы не упал. Особенно учитывая, каким со временем он становился неустойчивым. — Не считаю справедливым, что деревянный щит — достойная мера, — Луффи фыркнул. — Деревянный щит отец поставил не так давно. До деревянного щита колодец накрывала тяжелая металлическая пластина. — А какого черта тогда? — Долгая история, на самом деле. Но мы вроде никуда не торопимся.

-

Колодец попытались разрушить в тот же день. Обезумев от ярости, дядя Ло схватился за кувалду и грубой силой попробовал стереть его с участка; в разные стороны разлетались куски камня, плескала вода, когда он бил по краю; колодец покрылся рубцами от мощных ударов, но оставался целым. Это казалось практически невероятным на фоне того, как легко обрушился старый ворот. Чтобы уничтожить колодец, его разбирали по кускам, создавали на нем трещины, чтобы нарушить единую фактуру плотного материала. Отец Ло был из числа тех, кто участвовал в данном занятии; он был мокрый с головы до ног — вода лилась на них с каждым вынутым камнем, и, когда они разобрали борт до основания, всклянь заполнила собой колодезную шахту. Это было еще опаснее; огромная, будто бездонная яма с водой, в которую легко провалиться в темноте; края у нее были скользкие, трава блестела от влаги; легко поскользнуться и упасть. Решили накрыть колодец металлической пластиной, такой тяжелой, что сдвинуть ее можно было вчетвером; и только когда пластина оказалась поверх колодца, дядя Ло успокоился и позволил себе выдохнуть. Сахарок отделалась испугом и несколькими синяками, оставшимися на руках, когда она молотила по чему придется, в истерике пытаясь удержаться на плаву; ей купили сладостей и уложили в постель, где она заснула глубоким, но тревожным сном.

-

— Ей стали сниться кошмары, и с тех пор она боялась любой воды. Если ванна была слишком наполнена, ей становилось жутко. Когда случалась авария и из водопроводной трубы неконтролируемо хлестала вода, она цепенела от ужаса. Самая страшная ее фобия — что город накроет большая океаническая волна, и это не давало ей спокойно жить. Она больше не подбирала бесхозные монетки, даже если они лежали на земле. Это не прорабатывается с психологом и не тускнеет с годами. С тех пор она никогда не рисовала море и не подходила к колодцам. — У нее все хорошо? — Она умерла в прошлом году от рака, и мы ее кремировали, как она и хотела. Она говорила, что могила достаточно глубока, чтобы туда прибывала вода. Это было не то, что Луффи хотел бы услышать. Шмыгнув носом, он поплотнее укутался в огромную куртку и попытался сменить положение. Он не чувствовал ягодицы оттого, что долго сидел на холодном иле. Что было страшнее: слушать подобное от Ло, сидя на дне колодца, или пребывать в неведении, ожидая спасения? От всех этих историй, пронесенных через года, как летние воспоминания о брате, Луффи потряхивало. Зачарованный, он продолжал слушать, хотя ему все меньше и меньше нравилось то, что он узнавал. На свете существовали вещи, которые ни на что не влияли, но он предпочел бы их не знать. Однако механизм уже запущен, и деваться ему было некуда. Луффи ощутил, как сильно ему захотелось есть, и вытащил из кармана шоколадный батончик. Сахар стимулирует мышление и отгонит сон; чтобы вывести изо рта приторность, есть не очень сладкое какао; на худой конец, можно попросить Ло принести ему воды и вдоволь напиться, когда тот вернется. Если он вернется. — Колодец открыли через полторы недели, — сказал Ло, нарушая повисшую тяжелую тишину. Луффи жевал сладкий батончик, но не ощущал его вкуса; его скулы немели, будто во рту было кисло. — Кто-то умудрился провалиться в него, даже когда он был плотно закрыт? — спросил Луффи. — Не поэтому, — Ло сделал паузу. — В него продолжала прибывать вода. Луффи за раз откусил треть батончика; голод был очень сильным.

-

Это стало понятно, когда один из домочадцев направлялся в западную часть садов, чтобы нарвать спелые абрикосы. Абрикосовые пироги от бабушки были вкусными и нежными; она два раза в неделю готовила их к чаю, когда вся семья собиралась за большим столом. В его руках был небольшой ковш, он миновал небольшую часть пути, прежде чем его обутые в шлепки ноги коснулись влаги. Оторопев, он попятился; это было незаметно — то, как вода застлала всю дорожку. Она покрыла собой траву, топила ее в себе, питала корни деревьев и простиралась лужей на несколько десятков метров вперед. Парень, шедший за абрикосами, был не особо любопытным, но даже ему такое показалось странным. Он, как и многие его сестры и братья, вырос в этом доме и знал сад вдоль и поперек, и за все то время, что он в нем был, такого не случилось ни разу. За последние дни не проходили дожди; поблизости не было ни рек, ни озер, от которых могли бы потечь ручьи. Озадаченный парень неуверенно огляделся; справа затоплены все дорожки, слева — абсолютно сухо. Он помялся на развилке и двинулся в противоположную от нужной сторону, чтобы выяснить, в чем дело. Уже по пути у него возникло нехорошее предчувствие; каждый знал, что находилось в стороне, в которую он шел, но он успокаивал себя тем, что это невозможно. Чем ближе он подбирался к колодцу, тем больше становилось воды; вода лилась каскадами по небольшим горкам и мочила его ноги; теплая прозрачная вода казалась грубой, когда он через нее шел. Как наждачная бумага, она шлифовала кожу и оставляла непонятную сухость; ему было мерзко; сады походили на болота, в которых терялись и гибли люди. Металлическая крышка колодца, которую положили сверху, была залита водой на добрые десять сантиметров; вода бурлила из-под нее, лилась ключом, будто оттуда, снизу, бил гейзер или какой-то мощный родник. Пузыри лопались на поверхности; жидкость шипела и пенилась, не останавливаясь, продолжала прибывать, и парень выронил из рук ковшик. Тот унесло течением вниз, туда, откуда он пришел. В этот момент остановилось время и замерло сердце; в этот момент, когда парень осознал, что в пересушенном колодце неоткуда взяться такому количеству воды.

-

— Это было действительно страшно. Отец сказал, что испытал древний животный ужас при мысли, что в нашем саду бесконечно льется вода, которой не должно там быть. Просто представь себе: у тебя в спальне на стене появляется черное пятно, сначала это просто плесень, а потом оно становится больше, на нем собирается конденсат, и ты не можешь с ним ничего сделать. Ты трешь это место моющим средством и меняешь обои, но пятно появляется каждое утро, и это продолжается до тех пор, пока однажды из него не начинает сочиться вода, — Ло умолк. — Вот так это ощущается. Сколько воды должно было натечь, чтобы затопить четверть сада? Я не представляю, и в моей голове это никогда не уложится. Луффи стало дурно от его слов. Он почувствовал, как у него кружится голова, и неловко прислонился к стене колодца. Ему не хотелось здесь находиться, в этот момент — ни за что на свете. Колодец, до этого казавшийся обычным и вполне безобидным, стал неуютным, странным, угрожающим. Его стены смыкались так плотно, что готовы были раздавить, когда Луффи, едва сюда упав, ощутил первый приступ паники, но сейчас он подумал: а может, не показалось? А может, и правда смыкались? А может, с каждой секундой он на немножко становился все уже и уже, пока не исчез бы? Тряхнув головой, Луффи отогнал от себя скверные мысли. От шоколадного батончика подташнивало, и даже выпив какао, Луффи никак не решил вопрос жажды. Пить и есть хотелось все сильнее, и он судорожно сглотнул. Это было ненормально, он ел не больше двух часов назад. — Ты в порядке? — спросил Ло, заметив, как Луффи внезапно притих. — Если тебе не нравится, я могу не продолжать. — Нет, — ответил тот, прочистив хрипящее горло. Тугой комок боли не давал ему говорить. — Продолжай. Иначе эти четыре часа никогда не кончатся. — Ну, мы всегда можем поговорить о чем-то другом. О хобби, например. Или что тебя бы успокоило? — Я хочу знать, что случилось дальше. Все это звучит как аномальщина. — Сложно спорить. Я скептически настроен к подобного рода историям, но эта меня пробирает до сих пор. Наверное, потому что то, о чем я рассказываю, всегда было со мной рядом, так близко. — Тебе бывало страшно? — Из-за колодца? — Да. Когда детям в детстве рассказывают страшилки, обычно у них потом остаются… травмы. — Мы дойдем еще до этого. — Ладно. Кстати, — вдруг спросил Луффи, вскинув голову. — Мой брат тебе ничего не ответил? На сообщение. Ты сказал, что передал. — Его не было в сети. Может, и ответил. Я написал обоим твоим братьям, один из них точно ответил. — Обоим? — Ну да. Сабо и Эйсу. Их же так зовут? — Да, — с запозданием ответил Луффи, — только Эйса не может быть в… Над садами раздался протяжный вой, от которого Луффи вздрогнул. Время близилось к обеду, голодные собаки терлись о ноги своих хозяев и тыкались мокрыми носами в их ладони, прося угощение. Этот вой, больше похожий на волчий, прокатился над садом и оборвался где-то у кромки леса. — Как будто совсем рядом, — сказал Луффи. — Бродячие животные, — Ло поглядел в сторону, с которой донесся звериный вопль. — Некоторые иногда забредают на территорию сада и создают неприятности. — Они что, агрессивные? — Почему ты спросил? — Просто не понимаю, о каких тогда неприятностях речь. — Я позже тебе расскажу, это будет частью истории. — Это тоже связано с колодцем? Сколько вещей с ним связано? — Я бы сказал, что у всех, кто жил в нашем доме, так или иначе жизнь связана с этим колодцем.

-

Когда убрали металлическую пластину, наружу хлынуло еще больше воды. Она пульсировала из непроглядной черни, источаемая с самого дна, чистая и насыщенная микроэлементами, как кровь из большой открытой артерии. Пульсировала вверх неторопливо, но ритмично, и в какой-то момент у всех присутствующих сложилось впечатление, что с минуты на минуту она может зафонтанировать до неба бешеным потоком. Она залила бы весь сад через несколько дней, а после добралась бы до дома; из каких недр она текла, и что под их землей хранилось или спало, ожидая этого часа? Люди пили воду из этого колодца веками, пока не перестали использовать его за ненадобностью, а после он пересох, и теперь… Колодец окружили по меньшей мере десять человек; прижимаясь друг к другу и хватаясь за руки в поиске поддержки, они смотрели, как земля бесконечно блюет мертвой жидкостью; не было ни физических законов, ни логических предположений, чтобы это объяснить, и все, чего хотелось — просто бежать. Бежать без оглядки от этого идеально круглого зева, на дне которого в темных водах, возможно, что-то происходило. Деревья, днями растущие в стоячей воде, начали подгнивать у корней и превращаться в труху; отсыревшая древесина не выдерживала веса веток, в саду валились яблони; переспелый виноград набухал зеленым жемчугом, едва ли не лопаясь от количества впитываемой жидкости. — Черт бы побрал этот колодец! — крикнула одна из сестер отца Ло и попятилась; от происходящего у него переставал стучать пульс. Жить с мыслью, что под боком, где-то в зарослях сладкой малины прячется что-то необъяснимое и необъятное, казалось мучительным. — Что мы будем с этим делать? — спросил отец Ло; на его глазах рождались кошмары и разевала пасть бессонница; его руки мелко дрожали от увиденного. — Что делать? — Я не знаю, — ответил мужчина средних лет и промокнул влажное лицо платком, стирая крупные капли пота. Вода из колодца, будто разгневанная их диалогом, вспенилась и полилась с новой силой.

-

— Действующий на тот момент инженер-геолог был очень озадачен ситуацией. Он сказал, что все дело в прилегающей к восточной стороне реке. Она огибала город, но большая ее часть проходила у леса. В тот год наблюдался аномальный прирост популяции бобров. Смешно звучит, да? — Они объяснили это так нелепо? — На самом деле бобры действительно пагубно влияют на водные системы, придуманные для комфортного существования людей. Строя плотины, они преграждают естественное течение реки, а это, в свою очередь, может вызвать непреднамеренные разливы и повышение уровня воды. Инженер-геолог сказал, что много, очень много бобров заняли места в пригородных лесах у водоемов. И из-за этого не только в городе, но и за его пределами начал стремительно расти уровень воды. — Так сильно, что она захлестала из одного-единственного колодца? — Он не смог объяснить, почему именно здесь. У земли бывают редкие геологические особенности, он уточнил, что это вполне может быть причиной. Это нельзя было оспорить, так как в округе действительно возрос уровень воды. Общая статистика была против происходящей реальности, он сказал, что нам просто не повезло, и они уже работают над этой проблемой. — Ну и придурок, — Луффи недовольно поморщился. — Может, бобры и наносят вред, но едва ли такой нелепый. — Звучит как бессмыслица, но поверь: все, кто искал хотя бы какую-то логичную причину для происходящего, с этим выводом ее нашли. Это казалось даже нормальнее, чем просто нескончаемо обновляющийся колодец. — И что, после того, как уменьшили популяцию бобров, это прекратилось? — Никто не стал ждать, пока проблему решат на масштабном уровне. Колодец засыпали в этот же день. Вода прибывала быстро, но не быстрее ее откачки. Целиком осушив шахту, они увидели, что на дне буквально за считанные минуты снова набирается вода. Но так им было спокойнее — знать, что у колодца есть гребаное дно. Его засыпали, и все, кто до этого дня не мог спать, наконец уснули. — Это решение было даже лучше, чем металлическая пластина, — Луффи зло сверкнул глазами. — Так почему? — он указал на свою раненую распухшую ногу, Ло коротко рассмеялся. Луффи не увидел в ситуации ничего смешного, и его возмущение не было ни забавным, ни очаровательным. — Ты веришь в предрассудки? — спросил Ло и наклонился, его желтые глаза безумно сверкнули. Сверкнули, как монетки на поверхности стоячей воды в колодце, невесело подумал Луффи. Отвратительное свечение. — Нет. — А мой отец верил, — Ло открыл рюкзак и выудил оттуда пачку крекеров. — Я знаю, что ты опять голодный, поэтому держи, — и кинул ее вниз. Луффи поймал шуршащую упаковку. — Откуда тебе известно, что я голодный? — Ты на дне колодца, и у тебя стресс. Люди всегда хотят есть, когда что-то идет не так.

-

Целиком засыпанный колодец выглядел безопасно, но это ничего не меняло. Поселившееся внутри тела нехорошее предчувствие иногда возникало в чужих головах: достаточная ли это мера, чтобы все закончилось? Страшная болезнь, паранойя, охватила старый дом посреди густых садов; скверна пожирала людские души и сердца, сомнение грызло изнутри, подкидывая безумные и невозможные вещи. Вся семья Ло ходила к колодцу периодически, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Каждый раз они с ужасом ожидали увидеть затапливающие дорожки ручьи, вытекающие из чернильной ямы, раскрывшейся сама по себе. Каждый раз ничего не находили, и на пригорке, который образовался на месте колодца, зацвел дурман. Все лето свежая трава прорастала на месте чудовищной аномалии, в ее гнилой почве пускал корни орешник, вокруг по деревьям загнездились вешенки. Птицы здесь не пролетали и не ходили звери; нетронутая никем, кроме людей, часть сада превращалась в непроходимую территорию, к которой в конечном итоге стали забывать дорогу. После лета с приходом осени дожди не принесли новых паводков; из засыпанного колодца не хлынула вода, и это был последний раз, когда отец Ло приходил к нему проверить, все ли в порядке. От колодца осталось одно воспоминание, от которого домочадцы вздрагивали, упоминая вскользь в диалогах; мания, преследующая их месяцами, отступила. Дом постепенно пустел, пока в нем не осталось несколько человек; члены семьи разъехались по разным уголкам страны в места, где ярко светило солнце, и никогда не копали на своих участках колодцы. Отец Ло женился на девушке из города и привел ее в отчий дом, где жил всю свою жизнь.

-

— Мама проходила стажировку в больнице, когда они познакомились. Они оба были студентами медицинского, только на разных курсах. В нашей семье еще не было врачей, и мой отец стал первым. Он всегда говорил, что среди человеческих профессий есть три самые неблагодарные: учить, лечить и судить. Потому что работаешь с людьми, а люди — самое сложное, что существует в мире. — Твой отец прав. Мне несложно находить общий язык с кем-то, но иногда я не понимаю других так сильно, что мне кажется — никогда и не пойму. — Кто знает, какая дурь в чужих головах, — Ло усмехнулся. — Я знал, чем это чревато, но все равно пошел по его стопам. Когда спасаешь человека, все плохое, что про тебя говорят, обесценивается. Но если не спасаешь, влачишь этот крест на горбу всю жизнь. — Ты тоже стал врачом? — удивился Луффи. — Не стал. Пока еще нет, — Ло махнул рукой, — и со своим подходом вряд ли когда-нибудь стану. — Все мои друзья, выпустившиеся из вуза, говорят, что получить высшее и защитить диплом сложно. — Дело не в дипломе. Да и какая сейчас разница? Отец не жалел, что стал врачом, но он всегда был честен со мной. Ло, говорил он мне, если хочешь пойти по легкому пути, никогда не учись на врача. Каждый раз, откачивая неудачного утопленника, он вспоминал Сахарок. Знакомство с матерью помогло ему полностью абстрагироваться от прошлого. Когда умер дедушка и родился я, в нашем доме устаканилась настоящая идиллия. Потом родилась моя сестра, и все стало еще лучше. — У тебя есть сестра? — еще больше удивился Луффи. — Ты не похож на примерного брата. — Ты тоже. Луффи возмущенно фыркнул. — Ты не так много обо мне знаешь. — Я знаю, что сейчас ты на дне колодца с вывихнутой лодыжкой, и этого достаточно. А еще я знаю, что безо льда вывих ужасно болит. — Ты учишься на медика, это слишком очевидно. — Нет, просто однажды моя сестра упала с лестницы. Просто так. Без особой причины.

-

Лами было пять лет, когда это случилось. Она бродила в садах и срывала с веток спелые сливы; ее руки были липкими и теплыми от сладкого сока. Измазанное мякотью лицо светилось счастьем; сквозь тенистые кроны деревьев пробивались редкие, но острые лучи солнца. Они с Ло ходили к качелям, чтобы немного на них покачаться; мягкие потресканные сидушки в зарослях малины казались остатками древних цивилизаций; они оба воображали себя жителями потерянного королевства, путь в которое был лишь для них двоих, и читали под девичьим виноградом «Русалочку». На пестрых картинках злая колдунья плела бусы из душ умерших людей; история о том, как самопожертвование превращает существо в морскую пену. Лами так нравилась эта сказка, что она зачитала ее до дыр; местами на страницах виднелись пятна от чая и разводы варенья. Неромантичная и грустная история, скрытая под толщей соленых вод; отец Ло каждый раз скашивал взгляд, когда Лами говорила, что обожает плавать. Она исследовала сад вдоль и поперек с Ло и без него неоднократно, каждый раз открывая для себя что-то новое; как первооткрыватель среди тропических джунглей, она убирала с пути воображаемые лианы и сражалась с опасными монстрами, пока дорога приключений не привела ее на пригорок, усеянный спящим дурманом. На пригорке сидел маленький всклокоченный котенок дымчатого окраса с испуганными глазами; он уставился на Лами не мигая, когда она его увидела, и жалобно мяукнул. Откуда он взялся среди сада и почему именно на этом пригорке, никто не знал; Лами толком не смогла объяснить, где нашла его, потому что ничего не знала о засыпанном колодце. Котенок был здоров и в полном порядке, если не считать того, что его зрачки были разных размеров. Он активничал, хорошо ел и нежно мурчал, когда Лами чесала его за ушком; кот, скалившийся, как бешеный пес, когда кто-то другой пытался его погладить. Котенок укусил Ло в первый же день, едва тот попытался протянуть к нему ладонь. У кошек не бывает таких острых зубов, они не скалятся гиеной, не щурят глаза презрительно, почти по-человечьи. Пальцы Ло дрожали, когда он разглядывал множество сочащихся кровью маленьких ран, полумесяцем украшающих фалангу. В глазах животного читалось предостережение, и отец Ло категорически покачал головой. — Нет, — сказал он, едва Лами начала канючить, желая оставить котенка себе. Кот покорно свисал с ее худых ручек плюшевой игрушкой, и только кончик его хвоста нервно подергивался.

-

— Лами расплакалась, когда отец сказал, что мы не можем оставить его себе. Он никогда не был достаточно суровым; когда Лами плакала — точно нет, и животное осталось жить с нами. Я ненавидел этот комок шерсти. — За что можно ненавидеть кошку? Ты не понравился ей, она тебя укусила. Это инстинкт, здесь нет повода для ненависти. — Пусть так, но я каждый раз ощущал на себе свербящий взгляд, слишком умный для домашнего питомца, чтобы с этим смириться. Коты нагоняют жути, неотрывно пялясь тебе за спину в пустое пространство угла; вглядываются по ночам в темноту дверного проема, и когда пытаешься понять, что они видят там, начинает мерещиться всякая чушь. Но этот кот так не делал. И вообще был не совсем обычным. — Ты сказал, у него были разные зрачки? — Анизокория. Один из зрачков был недоразвит, не расширялся, не сужался, всегда находился в одном положении. Если кот смотрел на меня, мне казалось, что он что-то знает. — Это похоже на помешательство, — Луффи открыл пачку крекеров и засунул в рот горсть. Соленый привкус наполнил рот, под языком скопилась слюна. Несколько крошек посыпались по его одежде, и Луффи вытер губы тыльной стороной ладони. — У детей бывает богатое воображение. — Тебе ли не знать, насколько оно богатое, когда вместо шалаша на дереве — пиратский корабль, а вместо леса — бескрайний океан? — Что?

-

Кот пялился на Ло, когда тот ел. От этого взгляда кусок не лез в горло, застревал где-то посередине, и его было невозможно запить. Кот приходил к нему ночью, и если Ло просыпался от жажды или лунного света, то неизменно видел его маленький пушистый силуэт у своей кровати. Укус на пальце зудел и кровоточил, сколько бы Ло его не обрабатывал; из раза в раз меняя пластыри, он разглядывал раны; они казались свежими даже спустя неделю; были такими глубокими, что доставали до костей. Оставлены не зубами, а иглами; в конечном итоге укус загноился и начал болеть не переставая. По отношению к Лами кот никогда не проявлял никакой агрессии, тыкался в ее щеку мордой, подставлял голову для поглаживаний, носил к ее ногам дохлых воробьев и чердачных мышей. Отцу Ло тоже не нравился кот, но он знал, как сильно его дочь расстроится, если от него избавиться; мать Ло брезгливо смотрела на животное и пятилась, когда то попадалось ей на глаза. — От него несет мертвечиной, — говорила она. Ло никогда не чувствовал стойкого запаха разложения, но иногда ему мерещилось, что в комнате, в которой находился кот, сгущался едва уловимый трупный чад. Скорее надуманное, чем реальное, но кот почти никогда не выходил без Лами на солнечный свет и спал только в темных местах. Он драл обивку мебели, опрокидывал вазы, копался в клумбах с цветами будто нарочно, специально, а после приволок в сад задушенного маленького цыпленка из соседского двора. Отец Ло гонял его по огороду, поливая водой из шланга; в еде и на одежде оседала шерсть, так много шерсти, что она чувствовалась на языке; Ло бесконечно счищал ее намотанным на ладонь скотчем, пока в конечном итоге его мать не сказала: — С меня хватит. Схватив шипящего кота за шкирку, она вытащила его на задний двор и оставила на улице; кухонная дверь, ведущая в сады и всегда остающаяся открытой, впервые за лето захлопнулась, и все вздохнули с облегчением. Все, кроме Лами.

-

— Укус не прошел, даже когда им занялся отец. Это казалось мне невозможным, в том возрасте я еще не знал, что врачи могут вылечить далеко не все болезни, — Ло уставился на руку, где у него остались шрамы от тонких зубов. Ран давно не было, но иногда, особенно в дождь, эти шрамы ныли и чесались так невыносимо, что хотелось разодрать кожу. — Говорят, кошки бывают злопамятны. Я не знаю, ко всем ли животным данного вида это применимо, но нам достался самый злопамятный кот из возможных. Отец спросил, как долго с ним будет происходить всякая чертовщина. Я уточнил у него в тот день, что он имел ввиду. Отец мне не ответил, сложилось впечатление, что вопрос был адресован не мне и даже не ему самому. — Твоя сестра нашла кота на пригорке, оставшемся от колодца, — сказал Луффи. — Это было как-то связано? — Колодец всегда находился там, — Ло сжал в руку в кулак. — Откуда взялся котенок в этом месте — такая же тайна, как и то, почему на поверхности колодца плавали монеты. Я много над этим думал. Как-то ночью мне пришла в голову мысль, что любой случайный прохожий, сокращающий путь через сады, мог остановиться у колодца и оставить там эти монеты. Мы ведь не знали, как давно в заборе сделали лаз. — Ну и кому это могло быть нужно? — Луффи запихнул в рот еще горсть крекеров. — В чем смысл? — А в чем смысл пинать камень, попадающийся тебе под ноги, когда ты куда-то идешь? Зачем люди считают количество окон в зданиях, встают с постели, чтобы поправить неровно висящую картину, стараются не наступить на шов плитки, которая у них под подошвой? Зачем? Это просто было моим предположением, я ничего не знал наверняка. — Как ты вылечил рану на руке? — Никак. Она сама прошла. — В смысле?.. — Когда мама вытурила кота, я понял, что она права: от него действительно разило мертвечиной.

-

Лами иногда спотыкалась о животное, но лишь потому что оно слишком упорно ластилось к ее ногами. Не давало ей и шага ступить, терлось своим боком, заваливалось на спину, подставляя беззащитный живот. Котенок запрыгивал на ее колени и топтал ее лапками, выпуская свои острые и длинные когти на одну пятую, чтобы не причинить боли; когти, которые были такими же опасными, как и зубы. Вышвырнув кота за порог, мама Ло утерла крупные слезы с щек дочери и позвала ее есть вишневый пирог; уныло жуя сладость, Лами не поднимала глаз от тарелки; из алой прослойки с ягодами в ее десерте сочилась настоящая кровь. Отец успокаивающе погладил дочь по голове — единственное утешение, на которое был способен. — Мы впустим его завтра, — сказал он, игнорируя неодобрительный взгляд жены. — Твой кот ведет себя плохо. Но, как оказалось, не глава семейства в этом доме принимал решения, кого впускать и когда. Кот забрался по растущему под окнами Лами дереву и уселся на карниз ее окна; мыльно глядя на знакомые картинки в «Русалочке», девочка подняла голову и увидела своего любимца. Открыла створки и приложила палец к губам, воровато оглядевшись; в ее фантазиях кот понимал ее язык лучше, чем кто-либо другой. — Ты не ужинал, — сказала Лами и слезла с кровати. Кровать была высокая и мягкая, как перина; Лами неуклюже забиралась на нее каждый раз, когда хотела почитать или лечь спать. — Пойдем, я налью тебе молока. Она направилась к выходу в коридор, и кот, распушив торчащий трубой хвост, последовал за ней. Со второго этажа вела крутая дубовая лестница, застеленная пестрой ковровой дорожкой, скрадывающей шаги. Ступени не скрипели, и Лами знала, что если прокрасться на цыпочках, можно без труда остаться незамеченной. Она не достала бы до высокой ручки холодильника, но всегда могла использовать стул; свет в доме не горел, однако бродить по большому дому с котом Лами было совсем не страшно. Кот сердито зыркал по углам, с предостережением глядя на всех монстров, которые могли бы там прятаться. У самого спуска он нагнал ее и потерся об ее ноги; едва успев сделать шаг, она споткнулась и кубарем полетела вниз.

-

— Никто не знал, что произошло на самом деле. Глухие звуки от падения разбудили меня и моих родителей. Мы бы даже не обратили на кота внимания. Когда Лами упала с лестницы, это было последнее, что нас тогда заботило. — Судя по тому, что ты рассказываешь, кот не пытался причинить ей зло. — Он бродил за ней, как тень, и не оставлял ее ни на минуту. Доставлял неприятности, но не такие уж и критичные, чтобы сильно злиться. Но мама действительно от него устала, особенно учитывая, что животных она не переваривала в принципе. До сих пор помню, как подошел к перилам и сонно посмотрел вниз. В сумраке тело Лами казалось переломанным и изувеченным. Потом отец сказал, что с травмами, которые она получила, было очень легко умереть или остаться овощем на всю жизнь. Отец спешно спустился на первый этаж и включил свет. То, что я увидел, видеть мне не следовало. Это один из тех кошмаров, которые мне до сих пор снятся. — А что… что ты увидел? — Лами ударилась головой, и вокруг нее расплывалась лужа крови. Я и раньше такое наблюдал, только в кино, но видеть свою сестру в столь плачевном состоянии оказалось для меня травмирующе. Она хрипло дышала и пыталась что-то сказать; в ее легкие упирались осколки раздробленных ребер. Кот сидел рядом с ней и лакал ее кровь, как молоко из миски. Кот был голодный, и на его усах и шести оставались темные разводы. Мать оттащила меня от перил, закрыла ладонями мне глаза. Сказала не смотреть, но было слишком поздно. Такое забыть невозможно. Луффи медленно пережевал остатки крекеров, царапающих его больное горло. Его переполняло ощущение брезгливости и голода, который он никак не мог унять. Машинально засунув в рот еще несколько соленых рыбок, Луффи понял, что больше не в состоянии что-либо съесть, но все равно продолжил двигать челюстью. Его желудок напоминал бездну, в которую проваливалось все съестное. Его тошнило от соли во рту; тошнило, потому что кровь тоже была соленая. — Отец засунул кота в мешок и оттащил в лес. Я не знаю, где он его оставил, но кот больше не вернулся. Он истошно визжал и драл ткань, пытаясь выбраться наружу. Отца не было долго — видимо, ходил далеко. У меня было предположение, что он дошел до самой реки, куда и кинул мешок. Мне было не жаль, и я не чувствовал к этому монстру никакого сострадания. Вернувшись, отец устало сел в кресло в гостиной и закрыл глаза. Его ладони были изодраны до мяса и кровоточили. — Если он бросил кота в реку, то тот с большой вероятностью утонул. — Поделом, — Ло едва заметно скривился, его глаза стекленели, когда он погружался в свои воспоминания. — Знаешь, я всегда боялся, что кот когда-нибудь вернется. Что я зайду в комнату Лами, а он свернется в клубок у нее на груди, как пригретая змея, и будет там спать. Отец в тот день сказал, что от кота воняло, как от пересушенного когда-то колодца. — С твоей сестрой все было в порядке? — Да, она поправилась, но с тех пор никаких домашних животных мы не заводили.

-

Лами пролежала в больнице полгода. Отец навещал ее каждый день, Ло — когда мать приводила его на выходные. Они заносили мягкие игрушки и сладости; Лами, обычно веселая и энергичная Лами, стала бледной и худой. Она улыбалась, но уже не так весело, как раньше, и не интересовалась сказками, которые ей покупали. Про кота она старалась не вспоминать и, вернувшись из больницы, почти никогда не ходила в сад. На Рождество ее отпустили домой провести праздник в кругу семьи; сидя у наряженной елки, Лами поглядывала в чернь за окном и ежилась. Зима выдалась снежной, такой снежной, что за ночь в день праздника занесло весь двор; снег падал крупными хлопьями, было не слишком морозно, но свежо, и когда Ло с сестрой вышли полюбоваться на вечерние фейерверки, они уже тонули в снегу по колено. Отец Ло знал, что в такую погоду, если что-то случится, ни одна машина скорой помощи не сможет пробраться через белоснежные насыпи. Снегоочистители заработают только на следующий день; у людей по стране был праздник, и каждый хотел хотя бы раз в году забыть о работе и, сидя за столом, спокойно поужинать. Лами пыталась лепить снежки голыми ладошками; руки быстро немели и становились красными; рыхлый сухой снег не принимал нужную форму, рассыпался в ее пальцах и был похож на сахар. На темном безоблачном небе холодным светом сияли далекие звезды; выдыхая пар изо рта, Ло смотрел наверх; единственный источник тепла и цивилизации находился за его спиной в доме с раскрытой дверью; в саду и за ним не было ничего, кроме пустоты. Ло нравилась пронизывающая тоска, переполняющая тело, когда он смотрел на непроходимые заросли сада; будучи ребенком, он ощущал себя невозможно маленьким в этом мире, и ему совсем не хотелось потеряться в саду в рождественскую ночь. Когда салюты закончились, они с сестрой вернулись в дом; на большом столе в гостиной остались тарелки с недоеденной едой и сок в стаканах; обычно отец Ло настаивал на том, чтобы дети после одиннадцати уже спали, но в рождественскую ночь было слишком рано отправляться в постель. Лами постоянно морщилась и ерзала на месте, сидя перед огромной елкой; ее едва зажившие переломы ныли, голова болела, и в свете гирлянд она казалась фарфоровой куколкой, готовой вот-вот разбиться от неосторожного движения. Хрустальная, бесцветная; Ло бродил за ней по дому, боясь, что с ней снова что-то случится.

-

— Снежная зима повлияла на уровень воды в колодце? — спросил Луффи; пачка его крекеров опустела, и он положил ее рядом с упаковкой из-под сэндвичей. — Засыпанную глиной яму не могла наполнить вода, даже если ее уровень начал подниматься по всему региону. Пруды прибавили в объеме, это бесспорно, и весной река вышла из берегов и затопила низины, но колодец остался закупоренным, как винная бочка пробкой. В марте слякотные дожди размыли верхние слои колодезной насыпи, там не осталось пригорка, но на колодце продолжал расти орешник, и за год он вымахал так, как не вырастало ни одно дерево в саду за десятки лет. — Внизу в любом случае оставалась грунтовая вода, — задумчиво сказал Луффи, — Орешники не растут в темных местах. — Орешники не дают корни на десять метров вниз, они разветвляются, и каменная кладка колодца в почве только мешала бы этому росту. Но под орешником активно цвела белена, и это было безумно. Как и дурман, белена ядовита, но об этом мало кто знает. Луффи вспомнил, как девчонки, с которыми он был знаком, плели из одуванчиков и полевых вьюнов венки; маленькие лесные нимфы, они играли в королев и украшали место своего обитания всеми цветами, какие находили. Дурман не был исключением; белый и пурпурный, неприхотливый, растущий в любых неприметных местах, он украшал металлические прутьеобразные заборы соседей и ковром стелился среди сорняков. Эйс и Сабо учили Луффи никогда не срывать волчьи ягоды и не пить из лесных ручьев; но никто из них не говорил ему, что дурман отравлял. — Орешник начинает цвести с конца апреля, а плоды дает только в августе–сентябре. В нашем саду в начале мая на лещине ветки сгибались от количества орехов, которые там созрели. — Как в мае мог созреть орешник? Ло, — Луффи сцепил руки в замок, — это невозможно.

-

На заднем дворе у клумб стояла уличная сушилка для белья. Самодельная, на полипропиленовых прочных нитях и с прищепками, которые болтались на ней на ветру. От горячего летнего солнца они выцвели и стали бледными, некоторые заржавели, но их все равно продолжали использовать. Погожим майским днем было тепло, но ветрено, и белоснежные простыни на сушилке надувались, как паруса. Пахло стиральным порошком и мылом; мама ходила в мокром фартуке, теплом от воды, которая попадала на него во время стирки, и вытирала обгоревший на солнце нос. С начала посадочного сезона она не оставляла попыток вырастить овощи, сажая и пропалывая на грядках картофель и редис; в кладовой стояла огромная початая фляга с медом, который привез ее двоюродный брат в последний раз, когда приезжал. Пятьдесят килограммов сладости в алюминиевом сосуде; болеющему Ло часто разводили столовую ложку меда в теплом молоке. Отвратительно приторное сочетание, не помогающее унять боль в горле; и почему вообще врачи, зная много действенных лекарств, использовали столь старые методы? Мед подавался на завтрак к горячим тостам и намазывался на блины поверх сливочного масла; он быстро надоел, есть мед весь год было просто ужасно. Он засахарился, фляга стояла в темной кладовой и ждала своего часа; после стирки мама Ло решила выйти в подсушенный душный сад, чтобы поискать там саженцы для пересадки. В зарослях новым молодым деревцам было тяжело тянуться к свету; мама Ло считала, что если посадить несколько хороших фруктовых деревьев на расчищенном заднем дворе, через несколько лет они дадут отличный урожай. На орешник она набрела случайно; тропинка к нему давно заросла, но ветки деревьев будто расступались вдоль того пути, который туда вел; заинтересовавшись, мама Ло вышла к закопанному колодцу и поморщилась — от орешника несло болотной тиной, долго киснувшей на солнце.

-

— Воды вокруг орешника не было, только белена. Мою маму удивило, что лещина дала плоды так рано, но это было ей только на руку — мед продолжал простаивать, и с ним надо было что-то делать. Заходя в сады, она не планировала что-то там собирать, только посмотреть, и орехи горстями посыпались ей в подол. Она набрала полный передник, щедро распихав орехи по карманам, и вернулась к дому по тому же пути, что и шла. — Твоя мама любила мед, да? — Просто обожала, — Ло поморщился. — Дома она раздробила скорлупу и достала ядра, к вечеру на ее столе уже стояли залитые медом орехи с сухофруктами. Большую часть она отправила в подвал, пару баночек оставила в навесном шкафу над плитой, чтобы подавать к чаю. Мед всем осточертел, так что даже с орехами его никто есть не стал, но не мама. Мама доставала его каждый раз. — Сколько белены росло у лещины? — Много, но дело было не в белене. Отец был слишком занят на работе, чтобы разбираться с этим, и когда мама заболела, это просто сочли обычным недомоганием. В период смены сезонов она часто смотрела на нас слезящимися глазами и мерила температуру, но это никогда не доходило до чего-то опасного. Первые симптомы были похожи на простуду, а после ей стало хуже. В конечном итоге она перестала вставать с постели. — Но ведь дело было не в орешнике? Не в нем же, правда?

-

На градуснике было тридцать семь и девять, когда она утром померила температуру. Легкий озноб колотил тело; было постоянно холодно. Закутавшись в одеяло, мама Ло сидела на кухне и пила чай с медом, надеясь немного согреться. Орехи хрустели в ее рту, но она не чувствовала вкуса; густо заваренный черный чай даже не вязал язык. Ей бывало плохо, но настолько — впервые; температура была слишком низкой, чтобы понижать ее таблетками, но стабильно держалась уже несколько дней. Ни ходить на работу, ни заниматься домашними делами; мама Ло бесцельно пялилась перед собой и не моргала, обнимая себя за худые плечи. Лами, обеспокоенная ее внешним видом, несколько раз спросила о ее самочувствии; с бледной улыбкой мама ответила, что с ней все в порядке, а после все-таки выпила жаропонижающее, которое, к ее удивлению, не подействовало в итоге. Разглядывая свое мутное отражение воспаленными глазами, она наклонилась над раковиной и сплюнула туда вязкую горькую слюну. Под ее кожей проступили темно-синие, будто черные вены, по кровеносным капиллярам пошла неестественная темная сеть. Отхаркивая несуществующую рвоту, она все ниже наклонялась над раковиной, ощущая, как ее ведет; легкие драло от невозможности дышать, но в них было чисто; ни хрипа, ни жидкости, будто все пути трахей просто набили медицинской ватой. В желтоватой слюне, стекающей по краю раковины, виднелись красные прожилки; безостановочно кашляя, она стошнила недавний чай в трубопроводный сток; кровь потекла из ее рта вместе с медом и орехами, будто где-то внутри у нее открылась рана. — Мам? — осторожно позвал Ло, застав свою мать за этим занятием; повернувшись, она уставилась на него невидящим взглядом. Длинная прядь волос выскользнула из-за уха и упала ей на лицо, нижняя губа дрожала; она не понимала, где она и кто она, и что вообще этот ребенок от нее хочет.

-

— Отец отвел ее в спальню и уложил на кровать. Она перестала различать мягкое и жесткое, касалась чистых простыней, которые сама же недавно стирала, и морщилась, говоря, что от них несет сырой землей. Она бредила, но бредила как-то сумасшедше, отец впервые ее такой видел. Да и мы с сестрой тоже, — Ло ненадолго прервался, слова давались ему с трудом. — Ее пальцы не отличали горячего от холодного, а язык — кислого от сладкого. Она пила бесконечно много воды, редко посещала туалет, но ее тело не отекало. А еще она постоянно кашляла кровью, и эта кровь была везде. — Пневмония?.. — осторожно предположил Луффи. — Туберкулез? — Отравление, — ответил Ло. — Безостановочное слюнотечение, жажда, боль в груди и тошнота. Я не знал, почему она кашляет кровью, и связано ли это с легкими, но я знал другое: ей было больно. И эта боль расцветала яркими пятнами на подушке и одеяле, которыми она прикрывала рот, когда ее заставал очередной приступ. Отец запретил нам с Лами к ней заходить, и мы начали беспокоиться еще больше. После того раза, как Лами упала с лестницы, беды нас не оставляли. Луффи даже приближенно не представлял, что мог чувствовать Ло, когда с его матерью происходила подобная чертовщина; слушая его рассказ, он всерьез задумался, как часто так легко и непринужденно ссорился с дедом или отцом по пустякам; любой мог бы оказаться на месте матери Ло, и это было страшно. Никто от подобного не застрахован — когда твои родственники умирают у тебя на глазах. — На этаже пахло спиртом и болезнью. К нам приезжали врачи, и машина очень долго стояла у дома. Доктор неотложки вышел из комнаты родителей хмурым и подавленным — так бывает, когда происходящее затрагивает того, с кем ты работаешь или кого знаешь. Одного взгляда на этого человека мне хватило, чтобы понять: помочь ничем нельзя. Я рисовал в гостиной портрет семьи, чтобы повесить его на холодильник, маме нравились мои рисунки. Когда она поправилась бы, я бы ей его показал. Наступила тишина, нарушаемая только стуком собственного сердца. У Луффи необоснованно кружилась голова, но он продолжал испытывать нечеловеческий голод; потребность съесть что-нибудь была такой сильной, что он едва ли не спросил Ло, есть ли у того что еще. Вовремя прикусил язык; при подобном разговоре такие вопросы — по меньшей мере дикое неуважение. — Меня тошнит, — сказал он. Луффи знал, что без причины не стоит тревожить ноющую ногу, но все равно подтянул колени к груди. Когда-то над ним рос орешник и цвела белена, а до этого — блевала своей черной кровью нечестивая вода, идущая из самого центра земли. Луффи находился на дне иссушенного колодца, и бояться ему было нечего, но, слушая Ло, он невольно задавал себе вопросы: а на дне ли? и иссушен ли он? а что, если вода начнет прибывать прямо сейчас? — Все нормально, — Ло взъерошил пятерней непослушные короткие волосы. — И тогда все было тоже нормально. Мы все знали, что ее нельзя спасти. Знали, когда впервые увидели, как к нам приехала скорая помощь. — Но ведь… это ужасно… неужели ничего нельзя было?.. — Ничего. Она умерла через четыре дня. Отец возил ее в больницу, чтобы в итоге просто привезти назад. И, несмотря на все явные признаки отвратительного состояния, знаешь, в чем был самый парадокс? Все анализы и все обследования показали, что она здорова.

-

Маму Ло должны были отвезти в областную больницу, а после — в столичную, если там бы не помогли. Его отец отказался оставлять ее в больнице; ослепленная кипенно-белыми стенами и яркими лампами, она бредила и бесконечно плакала. Просила ее забрать из этого ада, хотя всю жизнь проработала в этих стенах; ее моральное состояние было таким плохим, что смотреть на то, как она страдает еще больше, никто не стал. За сутки до того, как за ней приехал автомобиль, отец Ло нашел ее в кровати рано утром. Она была еще теплая, но не дышала; в уголках ее рта запеклась корка крови, на губах — тоже. Вокруг нее ореолом по подушке подсыхало темно-бордовое пятно, от липкой жидкости слиплись волосы. Она умерла в мучениях, захлебнувшись собственной кровью; умерла тихо, и никого не было рядом в эту минуту. Ее похоронили на кладбище в той части, где лежал весь их род; продолжив собой цепь долгой династии, далеко не первая, но не последняя, она упокоилась на синем бархате в белом платье, и на ее могиле до сих пор цветут сиреневые фиалки. После ее кончины отец Ло и Лами выпал из реальности на добрые три недели, в течение которых его дети остались предоставлены сами себе. Лишенные матери и впоследствии — отцовской поддержки и заботы, они слонялись по дому и подолгу просиживали в родительской комнате, оплакивая потерю. Родственники на похороны не приехали; это было неудивительно, никто не хотел после случившегося иметь с этим домом и своим наследием никаких дел. Точные причины смерти не установлены, вскрытие ничего не показало; с точки зрения здравого смысла эта преждевременная смерть была неоправданна и неясна, но отец Ло знал, в чем дело. Все в их семье знали, ведь сколько они себя помнили, в их садах всегда происходила какая-то ерунда.

-

— Отец много чего повыкидывал после ее смерти. Он не хотел брать себя в руки, но никто другой за него это бы не сделал. Назло и вопреки он возвращался к прежней жизни, сначала машинально, потом — более осознанно, и чем больше времени проходило, тем более живым он становился. Потеря мамы нанесла ему такую рану, которая кровоточила до конца дней, и он научился жить с постоянной острой болью внутри себя. Многие люди через это проходят. Ему было сложнее, чем нам, но мы все еще оставались друг у друга. Однако он никогда не рассказывал нам, в чем причина. — Он знал, из-за чего она умерла, но ничего не пытался с этим сделать? — А что он мог сделать? Он вырубил всю лещину и повыдергивал белену. Он залил землю над колодцем соляркой, чтобы там больше ничего не росло. Он запретил нам бродить по садам и — тем более — уходить в восточную их часть. Но это не отменяло того, что колодец все еще оставался погребен внизу, все еще был цел. — И твой отец не постарался его окончательно разрушить? — Я не знаю причин, по которым он не стал туда соваться, но, думаю, его гложила мысль, что если он раскопает колодец, в него снова начнет прибывать вода. После произошедшего он был не на шутку напуган. Для него оказалось проще сделать вид, что за задним двором ничего не существует, чем попытаться решить проблему, о причинах появления которой он ничего не знал. Дело было не в бобрах, не в снегах, не в прудах, которые сровняли с землей ради строительства парка. А как бороться с чем-то, о чьей природе ни черта не знаешь? — На его месте любой бы сошел с ума, — сказал Луффи, утыкаясь носом в грязные колени. Его голос звучал глухо. — Ты так просто об этом рассказываешь, будто это и не твоя история вовсе. — Не моя, — согласился Ло, — но до моей мы почти дошли. Мой отец не лишился рассудка, но это так или иначе каким-то образом повлияло на его восприятие и искалечило его жизнь. Он не выходил почти из дома и жил как затворник. Детям свойственно перенимать привычки взрослых, мы с Лами от него мало чем отличались. — Так вот почему мы никогда вас не видели и в школу вы не ходили, — сказал Луффи, хотя для него было странно, что органы опеки не интересовались данной семьей. Кто знает, может, они тоже не хотели иметь ничего общего с ними? А может, интересовались, но это в результате ничего не дало? Луффи подумал о том, как фальшиво в его голове прозвучало слово «семья». Из огромной династии, разветвляющейся в разные направления, на родовом участке осталось только три человека; остальные предпочли оказаться потерянными, стертыми из его истории; тени на фотографиях «Полароидов» и быстрой печати. И все, что имел Ло по итогу: огромная территория с пустым колодцем, закостенелый и вросший во время и неизбежность дом и кладбище с мертвыми людьми, которые уже никому и никогда не расскажут свои истории. — Почему вы не уехали? Если твой отец знал, почему все это происходит, почему вы не уехали? — На протяжении многих лет все было хорошо. Упавшая с лестницы Лами — не показатель того, что жизнь катится в пропасть, но первый его тревожный звоночек. К сожалению, картинка сложилась уже потом, когда одна трагедия последовала за другой. — После этого случилось что-то еще?.. — Конечно. Когда начинается черная полоса, она никогда не ограничивается парой несчастных случаев. — Ло, — позвал Луффи, вскидывая голову. — Сколько прошло времени? — Три с лишним часа. — Почти вечность. Как думаешь, они задержатся? — Я надеюсь, что нет, — Ло пожал плечами. — Но если задержатся, мы что-нибудь придумаем. — Мне не хочется становиться частью истории, которую ты рассказываешь. Ло коротко рассмеялся и наклонился так низко, что Луффи показалось — он обязательно свалится к нему, если потеряет равновесие. — Ты провалился в этот колодец, а значит, уже ею стал. В этих сраных садах ничего не происходит просто так.

-

Не было никаких причин, по которым Лами могла замкнуться в себе, но она замкнулась. Большую часть времени она бродила по дому подавленной, слоняясь из комнаты в комнату, и, кажется, знала каждый угол этого огромного дома как свои пять пальцев. Знала лучше, чем Ло, чем ее отец, чем все люди, жившие здесь, вместе взятые. Она могла часами читать книгу, сидя на подоконнике, или вязать что-то в кресле в гостиной. Она долго и задумчиво смотрела на сад, и по весне, когда пошли дожди, Ло заставал ее за разглядыванием заднего двора. Лами глядела так пристально, что от напряжения у нее начинали слезиться глаза; она терла их, когда дискомфорт становился слишком сильным, куталась в плед и продолжала глядеть в окно. За задним двором сплетался в арабески мир, в который ей запрещалось вторгаться, но даже если умом она понимала, что ей туда нельзя, ее безграничный интерес не был ничем обоснован. Холодные ливни вперемешку с сырым снегом принесли сезон простуд и вечно холодных ног; Ло утягивал Лами в теплые места подальше от сквозняков; вечерами они своей маленькой семьей ужинали при свете настенной лампы в давящем траурном молчании; больше полугода миновало с тех пор, как матери не стало, но от этого не делалось легче. Дом, как и сад, постепенно приходил в запустение, на его поверхностях множилась пыль, его некому было убирать и за ним некому было следить. Отец Ло единожды забрался на крышу, чтобы починить течь; этой весной он не смазал ни одной дверной петли, и те ржаво и протяжно скрипели, когда домочадцы ходили из комнаты в комнату. Большая часть дома стала необитаемой и холодной; Ло предпочитал делать вид, что ее не существует, и не ходил в нее без особой надобности; но запустение было подобно чудовищу, которое стремилось поглотить как можно больше территорий; оно бы однажды добралось и туда, где всегда горит прикроватный ночник. В начале апреля во дворе появились глубокие лужи; вода, стелящаяся по дорожке, залила все клумбы и огород; отец Ло, куря на кухне, разглядывал через грязное оконное стекло сады и постоянно трогал ткань футболки; нервный жест обеспокоенного чем-то человека; жест того, кто догадывался, в чем могло быть дело. Солнце было холодным и сюрреалистично белым, ненастоящим; город подсыхал, но участок дома все также продолжал плавать в воде. Лами надела смешные желтые резиновые сапоги, чтобы измерить глубину луж на заднем дворе; Ло следил за ней пристально с крыльца дома, параллельно черкая в тетрадке корявые учебные записи; следил долго и напряженно, но когда он в очередной раз поднял глаза, Лами уже не было.

-

— Она ушла в сад, и я знал, в какую сторону. Луффи не ответил, ему не пришло на ум ничего, что выразило бы спектр эмоций, которые он ощутил. Колодец давил на него своей неотвратимостью, каучуковое время шло, но как будто бы и нет, и не было никакого ощущения, что солнце тащится по небосводу. Отсюда, со дна, казалось, что на поверхности все еще позднее утро; время завтрака и сразу же — обеда, от мысли о котором накопилась слюна во рту. — Я не был глупым и не пошел ее искать сам. Отец сказал не ходить в сад, и я его слушался. Он жил здесь дольше нас и знал свои территории лучше, чем мы. Когда я сказал ему, что Лами ушла, шлепая своими смешными сапогами по лужам, он не стал задавать никаких вопросов. Наспех натянул куртку, обулся и хлопнул дверью. Я вышел за ним следом, наблюдая, как его спина удаляется. Страшнее всего для меня была мысль, что я вижу его в последний раз. Тепло, вырабатываемое организмом после подпитки, постепенно начало исчезать, и Луффи почувствовал, что снова мерзнет. — Он пошел за ней по пятам в калошах, слишком коротких, чтобы миновать лужи. Вероятно, он знал, что Лами никогда бы не заблудилась в садах, те, кто здесь живут, всегда находят верную дорогу. От него не укрылось и то, как долго она смотрела на сад все это время, и он пошел к колодцу, зная, что найдет ее там. — Ло, — голос Луффи дрогнул, — я очень хочу есть. — Прости, у меня больше ничего нет, — его голос не звучал виновато. — Я мог бы сходить, если ты хочешь… Луффи потребовалось немного времени, чтобы взвесить это предложение; отмеренное время почти истекло. Голод действительно был неистовым, но какие-то полчаса — это просто ерунда по сравнению с тем, что уже прошло. — Нет, не уходи. Спасатели скоро будут, я не хочу оставаться один до их прихода. — Хорошо, — Ло колебался, не зная, стоит ли продолжать, — знаешь, это была скверная идея. — Рассказывать эту историю? — Ну… — Ло ничего не добавил, оставив вопрос без ответа. — Все нормально, я хочу знать, причем здесь я. — Как скажешь, — ответил ему Ло. В его словах не было уверенности.

-

Лами стояла по колено в воде, но не чувствовала холода. Ледяные потоки, несущиеся через сады, вмиг заставили тело окоченеть, она не ощущала пальцы на ногах, не ощущала тепла в своем теле. Ее нижняя губа подрагивала, будто она собиралась вот-вот расплакаться; в ее глазах отражалась бездна, которую был не в силах осознать ни один человек. Отец Ло нашел ее именно там, у колодца, у самой кромки; она стояла, комкая в руках подол своей весенней куртки, и смотрела вниз. Глину, наполнявшую колодец, подчистую смыло водой; она растеклась по садам и смешалась с грязью, удобрила своей нечестивостью фруктовые деревья и дикие цветы, готовые расцвести в мае пышными бутонами. Лами смотрела на колодец, как самоубийца смотрит на пропасть, готовый вот-вот в нее шагнуть, и ее ватное тело собиралось сделать этот шаг. Отец Ло подхватил ее на руки в тот самый момент, когда блестящий от воды тупой носок желтого сапожка поднялся, чтобы коснуться темной жидкости в колодце; от увиденного сперло дыхание и сбился ритм сердца; стоя в стремительно текущей ледяной воде, отец Ло видел перед собой то, чего никогда предпочел бы не видеть. Колодец изрыгал из себя воду, вибрируя монотонно и гулко; засыпанный столько лет, он наконец-то самоочистился, и его ядовитая вода хлюпала в калошах и оставляла на коже ожоги непонятного происхождения. Он казался еще чернее, чем раньше; в нем не было видно дна, и на миг отцу Ло показалось, что вода идет не из земли и не из ее центра, нет, она выделяется в самом колодце, течет из его стен, безостановочно, непрерывно, опасно. Каким надо быть глупцом, чтобы поверить, что крайняя мера в этом случае поможет; никто никогда не рассказывал, сколько людей за всю династию их семьи могли умереть из-за этого колодца, а такие наверняка были. Не первые и не последние; этот колодец был зачат во время рассвета их рода, сплелся с ним и стремился врасти в него так прочно, что этого было не избежать. Чужие останки, омытые мертвой водой; эта шершавая влага слизала бы все мясо с костей Лами, если бы она ее коснулась. — Боже, — прошептал отец Ло, пятясь подальше от колодца; Лами, прижатая к нему, тянула свои ледяные негнущиеся пальцы к дыре в земле, и ее онемевшие губы сказали: — Папа, — он едва ее слышал, — там монетка…

-

— Там монетка, — Ло умолк, наблюдая, как Луффи боязно касается стен колодца и ковыряет их, будто пытается найти подтверждение услышанному. Стены колодца не крошились и не обсыпались, изнутри он казался таким же, каким был заложен в самом начале. — Русалки заманивают моряков своим пением, а удильщики добычу — светом тусклого фонаря. Корабли-призраки вынуждают людей очаровываться проклятыми сокровищами, а колодец хранит монеты, которые всплывают на поверхность, чтобы очередной ребенок попробовал их достать и утонул. Блестящие и красивые монеты, — Луффи поднял тусклый взгляд. — Где они? — Я не знаю, — это было правдой, — если в прошлый раз монетку мог оставить кто угодно, то в этот раз она могла Лами просто померещиться. Колодец пузырился, как газировка, и внутри его темной воды все казалось одинаково ужасным и одинаково прекрасным. — Так не бывает, — Луффи шмыгнул носом. Ло смотрел на него сверху вниз пустыми глазами, в которых не было никакого сочувствия. — Сколько людей могли умереть, когда сокращали путь через ваши сады? Я никогда не натыкался на это место до сегодняшнего дня. — Когда что-то не хочет, чтобы его нашли, это не будет найдено. Я перелопатил много архивов и искал похожие случаи, я сидел в интернете сутками, но это не дало результатов. Я не верю в черных кошек и в то, что сны бывают вещими, но разве это не странно? Все, о чем я говорю, однажды случилось, я не умею придумывать небылицы. — Твой отец спас Лами. Но вы живете вдвоем. Почему? — Жить в этом доме никогда не было безопасно, пока на его участке находился колодец. Отец знал это. Он надеялся, что все обойдется, — люди не учатся на своих ошибках. Но после этого случая он поменял свое мнение. После смерти матери он не хотел потерять никого из нас, и он очень настаивал, чтобы мы уехали к нашим родственникам погостить. Я знал, что это означало уехать навсегда, но для Лами так было действительно лучше. Она заболела, у нее диагностировали переохлаждение, и она снова вернулась в больницу. Эта коробка со скучными окнами стала ее вторым домом. — Зачем ты остался? — Я не остался, — Ло натянул на озябшие пальцы рукава куртки, ему тоже становилось холодно. — Как и велел отец, мы с сестрой уехали. В конечном итоге, что я мог сделать? Он бы отправил нас отсюда насильно. Я волновался, что с ним что-то случится, но волновался зря. Когда мы переехали, с ним не случилось ни одного несчастья. Будто наша семья была причиной, по которой все это происходило. Единственный хозяин остался жить в доме до старости. — Это глупо, — сказал Луффи, — твой отец мог бы поехать с вами. — Он пытался, но каждый раз, отсутствуя в поместье больше недели, начинал страшно болеть. Однажды он прислал мне письмо, в котором написал, что заколотил все двери в доме, потому что ночью слышал, как из комнаты в комнату кто-то ходит. Он писал, что шаркающий звук чужих шагов сводит его с ума. Писал, что петли постоянно скрипят, сколько бы он их не смазывал, а свет в гостиной гаснет, если он оставляет его включенным. Это были просто галлюцинации, рожденные на почве его безумной и неспокойной жизни, но, приехав однажды погостить, я охотно поверил в то, что через пару ночей мог стать похожим на своего отца. В доме постоянно ощущалось чье-то присутствие. — Какая-то паранормальщина. — Согласен. Я окончил школу, прожив больше пяти лет у двоюродного дяди, отец уволился из больницы и плохо переносил даже легкую простуду. Он старел, и с этим ничего нельзя было сделать, время его не щадило. Его рассудок рассыпался, грань между реальностью и вымыслом истончалась, и я не хотел, чтобы он умер в одиночестве, а я бы узнал об этом, приехав и обнаружив его труп. Поэтому я перебрался сюда, поступил здесь в вуз, и в целом моя жизнь ничем не отличалась от той, которая была до переезда. — По дому действительно кто-то ходил? — Это было больше похоже на самовнушение, чем на факт. Проводя время в обществе своего слабого здоровьем отца, я все больше замечал, что становлюсь таким же, как он. Но я сохранил ясность ума. И я ходил гулять в сады вопреки его просьбе этого не делать. Летом они не казались опасными, люди бродили в них, срывали спелые яблоки и по вечерам качались на ржавых качелях. Кто-то срубил девичий виноград, оплетающий их до самой макушки. — Я не понимаю, — Луффи медленно отнял руку от стены и поглядел на свои пальцы. На них не осталось ни грязи, ни слизи, только конденсат, — в чем заключается твоя история? — Однажды отец сказал, что пьет колодезную воду. Это было дико слышать на фоне произошедшего и в целом, потому что это казалось несусветной глупостью. Он каждый раз заваривал ройбуш с колодезной водой и выпивал стакан перед сном, говорил, что так лучше спалось. Это началось в середине второго года, тогда я периодически переписывался с Лами, спрашивал про ее успехи в школе. Она заканчивала последний класс, но ей было тяжело социализироваться в обществе, за столько лет она так и не научилась нормально общаться. — Колодезная вода же ядовита? — Я подозревал, что именно в ней и дело. Он пил ее, помешавшись, пил, потому что решил, что все это время принимал неправильные решения. Говорил, что это спасло бы маму, если бы он вовремя до этого додумался, и что это панацея, которая однажды вылечит любую болезнь. Но коробило не то, с каким жаром он об этом рассказывал, а то, что, по его словам, колодец снова пересох и стоял пустым все то время, что нас не было с Лами. И наполнился опять по весне, за несколько месяцев до моего приезда. — Он пересыхает и наполняется сам по себе, — сказал под нос Луффи, — куда девается эта чертова вода из него? — Я хотел бы знать, потому что после очередного завтрака пошел посмотреть на колодец. Я не видел его десяток лет, и мне было интересно, что с ним. Такой ли он, каким его описывает отец, идет ли из него вода, черная ли она, есть ли на ней монетки. Большую часть о колодце я всегда слышал из вторых уст, мне хотелось увидеть собственными глазами то, из-за чего мой отец сошел с ума. Я помнил это место в деталях и знал, что ни за что не пропущу его, отец сказал, что накрыл колодец плотным деревянным щитом, чтобы он не загрязнялся, и я предположил, что колодец наполнен всклянь. Ло мельком глянул на экран смартфона, чтобы узнать время. — Мне не составило никакого труда найти нужную тропу и пробраться через заросли деревьев. Отец говорил, что часто ходил сюда, но я не нашел никаких признаков его присутствия. В какой-то момент я поверил: он бредит и ни к какому колодцу не ходит, но я был уверен, что так или иначе он точно поставил там щит. Мой отец всегда пытался скрыть этот колодец, сначала от себя, потом от других, а теперь — просто от внешних воздействий. И щит правда был. Он оказался круглым, плотным, от него пахло древесиной, и он отчетливо выделялся на зеленой траве своим цветом. Пробираясь через кусты, я не отводил от него взгляд, отец не говорил, что вокруг колодца плотно выросла новая лещина, а потому прорывался я сквозь нее с остервенением и недоумением. — Как иронично, — Луффи скривился. — А что было в колодце? — Ничего, — ответил Ло. — Когда ты поднял щит, воды не было? Он снова оказался пересушен? — удивился Луффи. — Или он все это время был пересушен, а твой отец действительно это придумал? — Я не знаю, но щит я не трогал. — В смысле? — Он лежал на земле рядом с колодцем, и отец, вероятно, просто забыл поставить его назад. Так или иначе, едва выйдя из лещины на небольшую поляну, заросшую травой, я провалился в открытый колодец.

-

— Колодец был пуст, но на дне хлюпала вода. Она отчасти смягчила мое падение, но меня все равно нещадно приложило. Несколько ноющих ушибов и полная дезориентация. Едва разлепив глаза, я осознал, что это конец. Отец не выходил из дома по вечерам, а если бы и взбрело ему в голову выйти, не было никакой гарантии, что он принял бы происходящее. Что он мог сделать? Единственная наша лестница была слишком коротка, чтобы подняться по ней, а я никогда не отличался физической выносливостью и не смог бы выбраться, если бы мне сбросили веревку. Ло рассказывал об этом равнодушно, будто это его не касалось; Луффи находил в его отстраненности больше ужаса, чем в том, что он на дне этого гребаного колодца. Обильное слюнотечение вынуждало его сглатывать каждые несколько секунд, и Луффи незаметно для себя засунул большой палец правой руки в рот и начал его покусывать. Он был таким же, как и этот колодец — ему всегда казалось мало. — Я провел в колодце всю ночь, и когда наступил рассвет, ожидал с первыми его лучами увидеть отца. Но он не пришел, в садах царила могильная тишина, такой вакуум, что мой собственный стук сердца казался мне придуманным. Я озяб и хотел спать, мои ноги сводило судорогой оттого, как сильно они замерзли. Сверху постоянно что-то происходило — так мне, по крайней мере, казалось, но время тянулось невероятно медленно. Сидя дома за привычными делами, я никогда не замечал, как пролетали часы, но когда находишься в стрессовой ситуации или тяжело болеешь, часы тянутся вечностью, потому что мозг очень долго обрабатывает информацию. У тебя нет ощущения течения времени, и ты прав, оно не течет. Я прекрасно понимаю это чувство безнадеги, которое испытываешь, когда сюда попадаешь. — Ты тоже хотел есть? — спросил Луффи, чувствуя себя несколько отстраненным. На его коже появились алые следы от зубов, которые он зализывал, не обращая внимание на то, что рука была грязной. — Не хотел, но я умирал от жажды. И единственной водой, которую я мог достать, была вода под моими ногами. Грязная колодезная вода, похожая на наждачку. Отец не врал — это было ужасное чувство, то, как эта вода касается кожи. Сидеть сутки без средств к существованию было обречением, отец не пришел ни в обед, ни вечером, ни на следующее утро. Он не пришел бы уже никогда, потому что мертвые не стремятся помогать живым. — Твой отец… умер? — Преждевременный инсульт. Вся наша семья была здоровой и имела хорошую генетику, но чем дольше мы здесь жили, тем больше заразы в нас поселялось. Мне пророчили жить до глубокой старости, но я провалился в колодец и остался там. Я говорил, что не глупый, и знаешь, с возрастом глупость тоже можно взрастить в себе. — Как ты выбрался? Тебя нашел кто-то из местных, как ты меня? И почему после этого ты все еще здесь живешь? — К колодцу не было прямой дороги. Никто бы не пошел шататься по садам просто так. Люди вообще редко сходили здесь с троп, потому что для них потеряться в этом месте было слишком просто. Кто угодно мог бы набрести на дом в этом случае, но никто не набредал. Наверное, они считали, что это очередная странность? Такое обоснование не подходило, но они с Ло это уже обсуждали; излишне сильно прикусив палец, Луффи зашипел и с удивлением посмотрел на влажную фалангу. Вся грязь была слизана его шершавым языком, и от этой мысли затошнило пуще прежнего, но ему все равно хотелось вновь вцепиться в нее зубами. — Уже прошло четыре часа, — сказал Луффи. — Уже давно прошло четыре часа. — Прошло, — Ло разблокировал телефон, холодный яркий свет озарил его лицо, и сложилось впечатление, что на улице не день, а поздние сумерки. — Похоже, спасатели не приедут. — Ло, — тон Луффи стал ниже, и, кусая себя за другой палец, он поднял взгляд. — За четыре часа ты мог добраться до любого из соседей и попросить их о помощи, — это будто его осенило, — почему ты не пошел? Совместными силами можно было мне помочь. — Тебе ничем уже не помочь. — Что за чушь? — брови Луффи сошлись на переносице, он начинал сердиться. — Тебе тоже никто не мог помочь, но ты выбрался из колодца. Ты тоже свихнулся, как твой отец? Считаешь, что раз я сюда попал, моя судьба решена? Это глупо. Ло отвернулся, потому что не хотел видеть осуждающие злые глаза, и Луффи выбесился еще больше. — Ты чертов придурок! Ты мне солгал! — он нашел в себе силы подняться. — Ты не вызывал никаких спасателей, ты даже не собирался мне помогать! Ты сидишь там, наверху, имея в любой момент возможность встать и уйти, и дуришь мне голову! Тебе нравится наблюдать, как я тут медленно умираю? Скажи мне, зачем тебе это?! — Ты сорвешь голос, если продолжишь так кричать, — сказал Ло, не поворачиваясь; он разглядывал деревья и пожухлые цветы, прячущиеся под шапкой желтых листьев. — ДА ИДИ ТЫ! — голос Луффи дрогнул. — Как ты выбрался из колодца? Ты прекрасно знаешь, что это ужасно страшно, но все равно надо мной издеваешься. Если, конечно, ты не лжец, а твои рассказы — не вымысел, которым ты развлекаешься, пока наблюдаешь за моими страданиями. — Я не лгу тебе, — сказал Ло; он не издевался и не спорил. — Как ты выбрался из колодца? — уже тише повторил Луффи. — Как? — Я не говорил, что я из него выбрался, — Ло наконец повернулся. — Что? — Я упал в колодец, и мне никто не помог. Я гнил заживо в воде, и мое тело разбухало, как переспелое побитое яблоко, долго лежащее на солнце. А потом кто-то закрыл колодец крышкой. — Что ты несешь? — Я умер здесь через четверо суток, как сюда попал. Это было отвратительное лето.

-

Гарп не мог дозвониться внуку, хотя звонил ему не меньше шести раз. Это не было поводом для паники, но вызывало легкое беспокойство; обычно Луффи поднимал трубку после первых двух гудков, за редким исключением — через один пропущенный. В этот день его телефон был отключен, его онлайн не горел и из друзей его никто не видел с тех пор, как он пошел домой; считается, что спустя сутки после пропажи человека шанс найти его снижается с каждым часом, и это было правдой. Даже если Луффи бы нашли, никому счастья это бы не добавило. Особенно учитывая положение, в котором он оказался. — Ты больной, — сказал Луффи, и Ло принял это как факт. — До тебя еще не дошло осознание твоей смерти, но это временно. Обычно требуется несколько дней, если местную смену суток можно так назвать. Я не зря завел разговор и не зря выбрал определенный тайминг. История должна была тебя к этому подвести, но не подвела. Мне жаль, я не очень хорошо довожу до сути. — Я уверен, что ты просто поехавший. Череда несчастий в твоей семье свела тебя с ума, а твой рассудок оказался не таким выносливым, как ты заносчиво считаешь. И теперь ты думаешь, что умер, что тоже является заблуждением, но это не так. Тебе просто надо лечиться. — Если бы от смерти можно было вылечиться… — Ло усмехнулся, прозвучавшие слова ничуть его не задели. — Ты голоден так сильно, что готов съесть свои пальцы. Твой мозг отказывается признавать смерть, пробуждает в теле бессмысленные потребности и болевые ощущения. Фантомные чувства, которые приближают тебя к прежней жизни. Но это невозможно. Пять стадий принятия рано или поздно сработают так, как завещано психологией. — О чем это ты? Это звучит как бред. — А обгладывать свои руки — не бред? Ты можешь есть сколько угодно, но это чувство пустоты внутри тебя не пройдет. Это потеря, оторванность от физической оболочки, потом ты просто научишься с этим существовать. И твоя боль, такая агрессивно-ненатуральная боль, слишком яркая для обычного вывиха, не дает тебе покоя, но ты можешь спокойно стоять. Почему? Почему ты до сих пор не замерз так, что тебя бы отключило? Почему ты продолжаешь лихорадочно думать, хотя не в состоянии это делать? — Я… — Луффи на миг задумался, выискивая логические объяснения происходящему, как отец Ло выискивал их когда-то, стоя перед блюющим водой колодцем. — Это адреналин. — Конечно. Мое присутствие успокаивает тебя, потому что человеку нужен человек, и это еще одна имитация прежней жизни. Но мы не люди, уже давно нет. Ты лежишь мертвый на дне колодца, щит которого сломался под твоими ногами, лежишь поверх моих костей, и ты уже остыл. У тебя открытая черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью без первой помощи, а помочь тебе было некому. И ты умер здесь, так и не придя в сознание, пока твои родственники пытаются найти тебя, но в этом тоже есть плюс. В глазах Луффи отразилось лихорадочное понимание, и Ло остался собой доволен. Наблюдая, как злость сменяется рассеянностью, он подпер подбородок ладонью и облокотился о согнутую ногу. Его тело не затекало, у него ничего не болело, и быть мертвым в какой-то степени казалось даже приятным. — Вот откуда ты узнал, что у меня два брата, — Луффи задрал голову так, что мог бы сломать себе шею. — Эйс сказал, что будет рад тебя видеть, хотя он и огорчен тем фактом, что ты умер. — Где он? — Ждет за территорией садов. Мертвые не могут попасть в чьи-то владения без разрешения, а я все еще считаюсь членом семьи, которой принадлежит эта земля и этот, черт бы его побрал, колодец. Я запретил ему сюда идти, не хотел, чтобы ты был шокирован. — Это невозможно, — сказал Луффи. — Ты просто манипулятор, — он был готов расплакаться. — Ты зря переживаешь, все рано или поздно сюда попадают. И со своей семьей, со своими друзьями ты здесь встретишься, когда настанет час. Ло поднялся с места; Луффи оживился, он находился на грани, ему требовалось высказаться, обвинять и злиться, и он был категорически против того, чтобы в этот момент Ло просто взял и ушел. — Ты куда это?! — Манипулировать и врать в какое-нибудь другое место, очевидно, — иронично сказал он, и Луффи понял, что Ло так шутит. — Но вообще тебе нужно побыть одному. — Вытащи меня отсюда, какого хрена?! — Мне нет нужды тебе помогать. Ты просишь невозможного. Пока в твоей голове нет принятия, ничего не поможет, а я, заметь, пытался. — Это нечестно! — Еще как, — Ло поднял с земли покрывало. — Когда будешь готов, приходи к дому. Думаю, мы с Эйсом к этому времени успеем приготовить что-нибудь на ужин. — Хватит надо мной издеваться, я ни за что один отсюда не выберусь. — Выберешься, — Ло махнул ему перед тем, как уйти. — Ты мертв, для мертвых нет ничего невозможного.