Невысказанное

      Нью-йоркская ночь шумна и подвижна — в этом городе Цезарь спит отвратительно; куда больше ему по душе безмолвие окраин и далёких деревень. Но Джозеф, конечно, настоял, чтобы у него была квартира здесь, в центре — так удобнее добираться до Джостаров, кинотеатров, больших торговых центров и прочих прелестей современной жизни, которых он порой совершенно не понимает.       Нет, не то чтобы Цезарь совсем закрыт к новизне — просто порой так сложно разобраться во… всём. Это ДжоДжо идёт в ногу со временем и объясняет старому другу новомодные движения, течения, чудеса науки и медицины… а ему, в свою очередь, объясняют работники Фонда Спидвагона (благослови Бог этого прекрасного человека), и так по кругу на протяжении последней половины столетия. Ну, почти.       Подумать только, минуло почти пятьдесят лет с момента их победы над людьми из колонн… даже его, регулярно тренирующего хамон, настигла старость — с долей разочарования Цезарь постепенно осознавал, что теряет былую силу и красоту; и, тем не менее, он ни за что не променял бы свою мирную и короткую человеческую жизнь на мнимое величие бессмертия.       Человек велик — и доказательства того он наблюдал собственными глазами; и их — его, Джозефа и Лизы-Лизы — достижения и по сей день несут в себе наследие всего рода людского.       Ах, под старость лет Цезарь стал совсем сентиментальным, но то нисколько не печалит, ведь прямо доказывает, что его страстное сердце с годами не очерствело, а, напротив, сделалось ещё более чутким и нежным.       Дрейфуя в ленивых размышлениях, он сперва не слышит дверного звонка — только когда настойчивость неизвестного гостя достигает пика, Цезарь сонно промаргивается и поднимается. Dio mio, а ведь он был близок к погружению в сон…       Каким-то внутренним чувством, красной нитью связавшим их двоих, он знает, кто именно трётся на пороге. И даже с точки зрения логики всё весьма очевидно — очень немногие имеют наглость явиться к нему в такое время ночи. Особенно в Нью-Йорке.       Просто он не ожидал, что это случится… столь рано. Обычно ДжоДжо сначала показывается Сьюзи, и только потом бежит к нему — если, конечно, в командировке не происходит ничего… экстраординарного. Что, сперва, на взгляд Джозефа, следует поведать лучшему другу.       Сонливость сходит окончательно. Цезарь хмурится и открывает дверь.       Предчувствие не обманывает: ДжоДжо перед ним — усталый с дороги, но к этой усталости примешивается что-то ещё, отяжеляющее обычно расправленные плечи и наложившее отпечаток на сияющую улыбку. Цезарь даже забывает привычно съязвить, помогая снять пальто. — Что такое? — мягко интересуется он, пока Джозеф разувается. Тот не отвечает — отставив сапоги на привычно место, молча утыкается в плечо. И не двигается ещё минут пять — кажется, почти успевает задремать. Цезарь с трудом приподнимает его с себя, стянув излюбленную шляпу друга и машинально отметив, что её не помешает постирать. — ДжоДжо, я не умею читать мысли.       Он ворчит и с трудом разлепляет веки. — Знаю, знаю. Прости, Цезарино. Надо было прийти в себя. У тебя не найдётся?.. — В холодильнике. Иди, помой руки.       Смирившись, что сна ему не видать в ближайшие несколько часов, Цезарь достаёт виски и колу, открывает окно и потрошит свеженькую пачку сигарет.       Пока Джозеф умывается и переодевается, будто нарочно медля, он успевает скурить одну и начать вторую. Что же такое произошло в Японии, да ещё в таком маленьком городке, как тот… Морио, кажется?       Вряд ли сбылись самые худшие опасения, какие частенько возникали много лет назад — когда шрамы едва-едва начали затягиваться, а воспоминания о пережитом роились в памяти, подобно трупным червям.       Эта трагедия — более локальная, но очень значимая для самого ДжоДжо. Что бы ни случилось, Цезарь поддержит его (он уже давно не злится, ловя себя на таких мыслях) всеми силами.       Джозеф открывает рот только после целого стакана виски с колой (сколько Цезарь его знает, он никогда не пил неразбавленный крепкий алкоголь — «гадость несусветная»), и одной-единственной фразой едва не заставляет выронить сигарету из рук. — Я изменил.       Вот, что это такое: вина. Он по пальцам пересчитает случаи, когда ДжоДжо всерьёз раскаивался, и один из них — извинения за ту ссору в Санкт-Морице, едва не окончившуюся смертью Цезаря. И всё же, он не сдерживается в выражениях. — Ах ты, старый пердун! Как мог так поступить с бедняжкой Сьюзи, bastardo! Меня не хватило? А что подумает малютка Холли? — У «малютки» уже есть собственный сын, — вяло отзывается Джозеф в бесплодной попытке зацепиться хоть за что-то. — Для меня она всегда будет малюткой, — твёрдо отзывается Цезарь, после чего глубоко вдыхает, успокаиваясь. Криками делу не поможешь — чистосердечное признание не сотрёт свершённого греха, но ДжоДжо хотя бы не стал юлить и увёртываться. Видать, чего-то его свадебная клятва и стоит.       Цезарь честно старается не думать, что не в праве упрекать Джозефа — потому что и сам ничем не лучше. Почти пятьдесят лет он, прекрасно осведомлённый о семейном положении ДжоДжо, давно друживший с его дражайшей женой и являющийся крёстным отцом их дочки, пускает его в постель, всегда оставляет пустующей свою койку в отелях, если им достаётся номер с двумя; без зазрения совести улыбается Сьюзи и той же ночью стонет в рот её мужу.       На неохотные попытки пресечения Джозеф с праведным гневом восклицал, что Цезарь — это «другое», и никакая вовсе не измена.       Их общие друзья до сих пор любят шутить про «знаменитую связь Джостаров и Цеппели», намекая на глубокий уровень взаимопонимания и привязанности меж ними, заметный невооружённым глазом.       Сьюзи никогда ничего не говорила, но вряд ли она в неведении относительно… них с Джозефом, потому что далеко не такая ветреная и легкомысленная, какой хочет показаться. Она игнорирует слона в комнате — так проще им всем. Джозеф — муж и отец её ребёнка, Цезарь — практически старший брат; она искренне любит их обоих и вряд ли хочет усложнять или портить отношения.       А если закапываться глубже, то присутствует ещё одна, не менее значимая, причина.       Любовь между мужчинами не жаловали что пятьдесят лет назад, что сейчас; и пускай с тех времён ситуация несколько улучшилась, Цезарь сомневается, что доживёт до периода, когда сможет целовать или держать ДжоДжо за руку открыто, не прячась в темноте и укромных местах, как какой-то преступник.       И он убеждает себя, что не такая уж это и проблема — Джозеф женат, а он сам регулярно и вполне неплохо проводит время с синьоринами; его харизма, очарование и превосходное умение правильно подбирать слова всё ещё служат хорошую службу, да и лицо, красивое от природы, ничуть не испортили выступившие морщины.       Другое дело, что он не мог полюбить ни единую женщину, как ни старался. Сколь бы красивы и умны они ни были, сколь бы искренними в своей страсти, сердце Цезаря оставалось холодным и спокойным — только тело продолжало механические движения, а рот — произносить выскобленные на подкорках слова, всегда различающиеся, но при этом до зевоты однообразные.       Он научился игнорировать любые предположения, чем это вызвано, и всегда объяснялся перед собой тем, что банально не создан для любви, как бы абсурдно это ни звучало.       В детстве Цезарь частенько представлял себя на месте отца — с любящей женой и множеством милейших детишек, но с тех пор многое изменилось. Изменился и сам Цезарь. — Расскажи, что произошло, — просит он без злости и осуждения, затушив сигарету в пепельнице. И со вздохом ДжоДжо — его лучший друг, любовник и самый близкий человек — начинает свою печальную историю. — Да рассказывать-то нечего… мне порекомендовали приобрести несколько новостроек в этом Морио, мол, хороший туристический город, растраты быстро покроются… а там эта…студентка, — он бессильно растекается по столу, кладя щёку на прохладную скатерть. — На молодых потянуло? — выгибает бровь Цезарь. — Не потянуло. Просто… а-а-а, святое дерьмо! Она смотрела на меня как, как… оленёнок! Таким жалобным, заискивающим взглядом! Мне казалось, если я оттолкну её… она сломается. — Теперь ты здесь, её сердце разбито, и вы больше никогда не увидитесь. — Ага. Как ни погляди, мудацкий поступок, — Джозеф облегчает Цезарю задачу, озвучив его же мысли, — но… тебя не было там, Цезарь. Ты не видел её. Я и не думал, что кто-то ещё может в меня влюбиться. «Но я же всё ещё люблю», — едва не срывается с языка сентиментальное. И, что самое страшное, мысль совершенно машинальная: столь твёрдая и естественная, что при всех стараниях Цезарь не может её отрицать. Уже давно не может.       Поняв, что затягивает с ответом, он вздыхает и в знак утешения хлопает по плечу, растянув последний лёгкий шлёпок в осторожное поглаживание. Этого хватает, чтобы ДжоДжо, всегда приветствующий тактильный контакт, немного расслабился. — Если бы женщина бросилась на меня с признаниями в любви, вряд ли бы я смог отказать, — честно признаётся Цезарь, так и оставив руку на крепком загорелом плече. — Будто ты и без признаний не отказываешь, — отзывается Джозеф — незлобно, но с оттенком ехидства. — Ну, так я и не женат. — И мне всегда было интересно, почему. Насколько известно, у твоего отца была большая семья. — А однажды он взял и ушёл, и к чему это в итоге привело? — отзывается Цезарь чуть грубее, чем хотел. ДжоДжо, однако, ни на йоту не меняется в лице — почти детское любопытство в зелено-голубых глазах, не потерявших блеска юности, мгновенно охлаждает его пыл. — Прости. — Ты боишься, — Джозеф ненадолго замолкает, подбирая слова — алкоголь сказался, — наших семейных дел? — Раньше боялся, — передёргивает плечами Цезарь, — спустя пару лет перестал. — В чём тогда дело?       Ох, сколько же раз он слышал такой вопрос — с осуждением, жалостью или просто непониманием. В голосе ДжоДжо нет ничего из этого — потому что он наверняка знает ответ. Им всего лишь следует продолжить эту маленькую игру длиною в пятьдесят лет, игнорируя давным-давно известную неудобную правду. Необходимая формальность, что не позволит иллюзии истончиться. Цезарь отвечает — не ложью, но и не всей правдой. — Я долго думал, что мне надо от жизни, когда всё… закончилось. Чувствовал, что мой долг — стать уважаемым семейным человеком, каким был отец, но, — он задумчиво хмыкает, — что-то не срослось. Я искренне считаю, что семью надо создавать только с теми, кого любишь, и мне вовсе не хотелось обманывать какую-нибудь несчастную синьорину лишь потому, что так положено… поэтому в какой-то момент бросил поиски «той самой» и стал жить, как жил до этого.       За исключением того, что у него появился ДжоДжо — когда Цезарь во время Второй Мировой прятался в штатах (не без помощи Фонда Спидвагона, разумеется), он жил в одном доме с четой Джостаров. Его братья и сёстры тоже были в безопасности — изначально он обратился лишь ради них, но Спидвагон, разумеется, не мог попросту бросить старшего внука его дражайшего друга. Джозеф, в свою очередь, любезно предложил ему комнату. Сьюзи была только за.       Ох, сколько ночей они провели вместе… сколько тайком целовались, пока его дорогая подруга, жена его же лучшего друга, готовила им ужин… и сколько же усилий Цезарю требовалось, чтобы не отворачиваться от неё! Она смотрела с пониманием и лучистым дружелюбием, и всегда говорила, что Цезарь — тоже часть их семьи (ДжоДжо не забывал впихнуть свои отвратительные шутки про полигамию — похоже, у него осталась травма после обручальных колец смерти) и ему всегда рады в их доме. — Женщины, вино и одиночество? — выгибает бровь Джозеф. — У меня куча племяшек! — И Холли. — И Холли.       Джостары сами по себе.       Пока Джозеф продолжает медленно напиваться разбавленным виски (ох и коварная же штука), Цезарь достаёт вышеупомянутое вино — ему тоже захотелось выпить. — Иногда мне снится странный сон, — бормочет ДжоДжо, укладываясь щекой на сложенные ладони, — кругом темно и тесно, а рядом кто-то лежит. Кто-то… кого я очень люблю. И мне ужасно грустно. И страшно. — Действительно, странный сон, — задумчиво тянет Цезарь, — но сомневаюсь, что есть повод для беспокойства. — Если бы! Я чувствую себя ужасно, когда просыпаюсь после него. Мне кажется… что-то грядёт. — Ничего хуже бессмертных полубогов уже не будет, — твёрдо заявляет он, — ДжоДжо, послушай: ты победил сверхсущество. Вряд ли человечество столкнётся с более серьёзной угрозой. С чего ты вообще начал думать об этом? Столько времени прошло… если вдруг, не знаю, Дио решит воскреснуть, я лично пойду и надеру ему зад за то, что посмел тревожить стариков. Никакого уважения!       ДжоДжо, на удивление, не смеётся. — Мы особенные, ЦиЦи, — шепчет он, — я всё время думаю, что это никогда не закончится. Боюсь однажды проснуться и застать мир на грани гибели. — Что бы ни случилось, мы спасём его, — продолжает настаивать Цезарь, — и будем спасать снова и снова. До тех пор, пока это не прекратится. — Мы же не бессмертные… — Но могли бы быть, — он перекладывает руку на чужой бицепс, ласково сощурившись, — совсем ненадолго. — Иногда я вообще тебя не понимаю. — Тебе и не требуется. Оставь всё старому-доброму Цезарю, он разберётся, — пальцами он зарывается в колючие седые волосы и треплет снисходительно — совсем как в их первую встречу. — Разбежался, — ворчит Джозеф, чуть оживляясь, — ты забыл наше обещание?       Тут он не сдерживает смущения — хорошо, румянец можно списать на вино. Но ДжоДжо, конечно, всё понимает. Как всегда. — Больше никогда друг друга не бросать, — Цезарь откашливается, чувствуя, что краснеет даже под усами. — Поэтому я ни за что не оставлю тебя перед лицом опасности. Даже если это будет жук. — Да не боюсь я насекомых! — Ты всегда так говоришь, а потом просишь меня или Сьюзи снять со стены какого-нибудь безобидного паучка… — Такого, как чёрная вдова? — Она была только один раз. Ради бога, Цезарино, мы дрались с богами! — У них было всего лишь по четыре конечности! Четыре! — Тебя только это волнует? И вообще, ЭйСиДиСи… — ДжоДжо! — рявкает он и вскакивает, пошатнувшись и едва не опрокинув табуретку. — Нарываешься? — А может, и нарываюсь! — незамедлительно реагирует Джозеф, поднимаясь следом. Для пущего драматического эффекта осталось только перевернуть стол — всё равно, если сломается, ДжоДжо купит новый, как всегда. — Может, — медленно повторяет он, сощурившись — глаза его темнеют в смутно знакомой эмоции, — я хочу взбучки за то, что сделал.       И вскинувшийся было адреналин сходит на нет. Бывает, они устраивают спарринги — выпустить пар, да и просто потренировать хамон на всякий пожарный никогда не бывает лишним; но никогда — в акте самобичевания. Джозеф в принципе редко за что-то раскаивается. Цезарь… давно преодолел этот этап. — Вечно ты всё портишь, — тихо говорит он, плавно приблизившись вплотную и чуть запрокинув голову.       Не один Цезарь остался красивым, постарев. Эту студентку, кем бы она ни была, можно понять. — Поправь меня, если ошибаюсь, но мне кажется, что преступнику нужно не наказание, а познание боли прощения.       Он распахивает руки, нежно обхватывая огромную тушу Джозефа. И тот с силой прижимает Цезаря к себе, негромко вздохнув. Жёсткая борода почти царапает нежную кожу лица, но ему не привыкать. — Прости меня, Цезарь, — ДжоДжо мелко дрожит, стискивая его практически до боли, — я такой идиот. Я так боюсь потерять тебя или Сьюзи, но в итоге… — Из нас ты всегда был более мягкотелым, — прерывает его Цезарь, — ты предпочитаешь избегать лишних трудностей, но легко поддаёшься жалости. — Я так познакомился со Смоки. — Ага. И ты до сих пор иногда плачешь, как девчонка, вспоминая Вама. — Как будто ты не плачешь. — Проливаю скупые мужские. — И над мелодрамами? — Это сериалы о жизни! — Ну-ну, — Джозеф вдруг с силой трётся колючей щекой о цезаревскую, — или, может, мы два старых сопливых пердуна, которые стали настолько сентиментальными, что в любой удобный момент ищут повода пореветь. А следующее, что ты скажешь: «нет, это только ты». — Нет, это только… mamma mia, Джостар! Заколебал! — Мой ум ещё сильнее обострился, Цеппели! — Что-то по тебе не видно, идиот. — Придурок. — Неженка. — Коротышка. — Amore mio.       Джозеф замирает и щурится. — Мне так Сьюзи говорит. — Она тебя оскорбляет.       Цезарь немного отстраняется, по-прежнему сцепив руки вокруг шеи ДжоДжо. Тот, в свою очередь, недвусмысленно давит пальцами на талию — под одеждой протез почти не отличить от живой плоти. Порой он до сих пор ловит себя на чувстве вины — тогда он только-только приходил в себя после стычки с Вамом и ничем не смог помочь Джозефу, вынужденному броситься в жерло вулкана, чтобы победить грёбаного бога.       Сьюзи Кью ухаживала за ними обоими. Немцы непринуждённо вытащили Цезаря с того света, разрабатывали совершенный протез для ДжоДжо. Хамон ускорял процесс заживления; и всё же, им приходилось бороться с болью. И кошмарами.       Кошмары терзали особенно сильно — Цезарь едва ли мог припомнить хоть одну ночь, когда кто-то из них не просыпался в криках, после чего спешно лез будить другого, пытаясь выдернуть из чудовищного сновидения.       В один такой раз Джозеф — тяжело дышащий, дрожащий, взмокший — увидев нависшего Цезаря, жёстко потянул его за волосы и крепко поцеловал. Он ответил машинально, автоматически, не задумавшись ни на секунду — потому что они постоянно так делали. После суровых тренировок, где неустанно сыпались напоминания о глобальной важности их миссии, под покровом темноты, они приходили друг к другу за облегчением. Неопытный, неумелый Джозеф в его руках таял, как масло — Цезарю нравилось ощущение пьянящей власти над кем-то настолько сильным и крупным, нравилась мимолётная покорность обычно строптивого и склочного.       ДжоДжо, в свою очередь, быстро учился — не слепо повторяя за Цезарем, а, как и во всём, находя свой собственный, уникальный стиль — неловких, но странно милых комплиментов, жажды ни за что не уступить и отвратительной выносливости, что вкупе с тренировками хамона давала фору даже ему. Судя по туманным слухам о Джостарах, это у них наследственное.       Секс был даже близко не нежным — Джозефу, по его словам, «не упёрлось всё это сопливое дерьмо», и Цезарь с удовольствием забывал обо всякой сдержанности, что при его габаритах не представлялось возможным с синьоринами; и столь же охотно позволял другу вымещать всю его неуёмную энергию.       Однако тот раз… был другим. Стал другим. Потому что всё существо Джозефа умоляло о нём — но каким-то иным, отличным от их животной связи, образом. Они оба едва не погибли и только-только восстанавливались — лезть друг к другу было попросту безрассудно и опасно, и прежде всего болезненно неприятно для их тел, но…       Но Цезарь поддался. Очертания забинтованной культи белели перед глазами чудовищным напоминанием — он виноват, он подставился по своей глупости, он не был рядом в самый ответственный момент — но ДжоДжо глядел без тени укора или разочарования.       Ты не должен меня прощать, хотелось сказать Цезарю, это ты убил их всех, не я. Всё это время я был бесполезен. У меня была блестящая возможность — и даже её я упустил! Только и делаю, что подвожу и подставляю. Сначала отца, затем Мастера, а теперь — тебя.       И как бы он ни упрекал себя, Джозеф безмолвно отрицал каждое слово — несмотря на неудобства, тянулся уцелевшей рукой, гладил Цезаря по испещрённому мелкими шрамами лицу, слегка ёжился от неприятных ощущений и остаточных уколов страха.       В тот момент Цезарь будто бы стал всем его миром — и ничего другого ему не требовалось. Как он мог отказать? Как он мог закрыть глаза на столь болезненную потребность — отражение его собственной?       Потому Цезарь проигнорировал и протест израненного, хрупкого, тела, и потенциальную опасность, и, в конце концов, общую сомнительность как действа, так и ситуации в целом — с учётом того, что ДжоДжо продолжал обмениваться флиртом с Сьюзи Кью, и у них всё идёт во вполне очевидную сторону…       Но не на неё Джозеф смотрел так открыто и умоляюще — и не посмотрит никогда. А это — всё, что волновало на тот момент Цезаря; и он, стянув чужие пижамные штаны и задрав рубашку, по-быстрому растянул себя дрожащими пальцами и опустился на стоящий колом член. Двигаться слишком интенсивно — шанс навредить как ДжоДжо, так и себе. Цезарь не позволял себе даже опираться о забинтованную грудную клетку — только осторожно щупал выпуклые, жёсткие мышцы, словно впервые осознав, насколько Джозеф привлекателен.       Ни доли женственности, изящества или грации — топорная грубая сила, широкие плечи, огромный рост — но всё же Цезарь нашёл его самым красивым живым существом из всех, что ему доводилось видеть. Даже ослабший, израненный и без одной руки.       И той ночью — почти как сейчас — Цезарь машинально шепнул «ti amo», проигнорировав вопрос ДжоДжо о том, что это вообще значит.       С тех пор минуло почти пятьдесят лет. Сьюзи — такая же коренная итальянка, как Цезарь — наверняка не раз говорила ему то же. Более того — Джозеф давно научился бегло понимать их диалоги при переключении на родной язык. Разумеется, ему прекрасно известно значение.       Просто у них очень крепкая, очень странная, но всё-таки лишь дружба. — Как скажешь, — легко соглашается Джозеф, — ну что, друг мой, не составишь компанию? — он отпускает и отступает на шаг, протягивая руку — ту, что живая и тёплая. Настоящая. Но и протеза Цезарь касается без тени отвращения — разве что с долей тоски и сожаления.       Цезарь принимает её — как всегда, безо всяческих сомнений. Потому что по-другому и быть не может — нет, ни с ДжоДжо. Ни с его ДжоДжо.       Потому что он любит Джозефа Джостара, и Джозеф Джостар любит его — и любил бы, даже погибни Цезарь в тот роковой день их ужасной ссоры; перепалки, что могла бы стать последней.       И Цезарь наваливается грудью на мускулистую спину; задушено стонет и кусает родинку-звёздочку, даёт и принимает, обнимает и позволяет обнять себя в тёплом уюте, блаженной пустоте и свободе — от запретов, моральных устоев и отрицания, сковывающих его на протяжении целой жизни. Отпускающих лишь в подобные редкие, но столь ценные моменты.       После всего, прислушиваясь к беззаботному храпу ДжоДжо, что недавно распинался о любви, Цезарь сонно думает лишь о том, что обречён находиться подле этого человека до самого конца. Но предназначение это нисколько не тяготит, сколь бы суровым и страшным ни было — ведь Джостары и Цеппели связаны самой судьбой, разве нет? Но и без этого Цезарь хочет оставаться рядом.       От всего сердца хочет.