Послания Призрака

Яркие языки пламени еле освещали запутанные коридоры оперы. На светлые стены падали приглушённо-жёлтые оттенки, придавая абсолютно тёмному месту какие-никакие краски, хоть это и ощущалось немного жутковато. Языки света плясали на стенах, походя на неупокоенные души, готовые накинуться на двух гуляющих людей в любой момент. Звонкий стук низких каблучков старшего мужчины, что шёл твёрдой поступью по потрёпанной жизнью плитке, разносился по всей опере. Благо сейчас в здании практически никого не было, а немногочисленные охранники давно привыкли к звукам шагов и не пытались найти ночного гостя. Огонь свечей в канделябре освещал очертания фарфоровой маски Эрика, что будто бы светилась от близкого к ней пламени. Он нёс его в одной руке, в то время как другой рукой держал Рауля под локоть. Юноша часто отставал от Призрака оперы, и тому приходилось ждать, когда меньший его догонит. Шаг у мужчины был весьма длинный, и Шаньи с его коротким шагом просто не поспевал за ним. А Эрик по натуре человек нервный, поэтому на середине пути ему это начало знатно действовать на нервы. Замедлиться он чисто физически не мог: любые его попытки идти медленнее проваливались, поскольку он вообще не замечал, как снова начинал идти с привычной ему скоростью. И спустя недолгое время такого прерывистого шага Призрак просто подхватил Рауля под руку, чтобы тот не отставал. Ну а юноша и не был против. Любой, даже самый малейший, физический контакт с мужчиной заставлял его на секунду задержать дыхание, а сердечко — пропустить удар. Щёки сильно покраснели, благо в свете свечи этого не было видно. А когда этот контакт ещё и был по инициативе старшего, то было вообще страшно дышать. Авось спугнёт? За этими размышлениями Рауль и не заметил, как они подошли к укромной двери, что скрывала старый проход на крышу. Официально пользование им запрещено по соображениям безопасности, ведь лестница строилась ещё при закладке основы для крыши оперы и с того момента ничем не укреплялась, но проход не был закрыт. Поэтому сотрудники часто выходили туда развеяться и подумать о прошедшем дне или покурить. Это место не проверяется, и замки на дверь не вешаются, особенно при нынешних-то директорах. Да и бесполезно это было бы, поскольку это место было одним из единственных, где выступающие могли нормально провести время в одиночестве и подышать более-менее свежим воздухом, а поздним вечером — полюбоваться на звёзды с кем-то из труппы, кто им симпатизировал. Традиция парочек встречаться именно в этом месте, именно вечером, дошла до такой степени, что если два человека одновременно или с маленьким перерывом во времени поднимались на крышу и никто из них поспешно оттуда не спускался, то они подвергались тщательной промывке костей. И сплетни об отношениях этих двоих невезучих расходились по всей опере, заставляя парочку избегать друг друга до того момента, пока разговоры не сойдут на нет. Вообще таких лестниц в опере было две, и у обеих была одна и та же судьба. Рауль же узнал об этих, не побоюсь этого слова, достопримечательностях оперы только благодаря Кристине, что однажды привела его на одну из двух крыш поздним вечером. Собственно, как было замечено ранее, разговоры ходили долго.... Юноша тряхнул головой, отгоняя воспоминания о девушке, что сейчас, вероятнее всего, поёт в какой-нибудь опере в другой стране, в другом конце света или подалась в гастроли по всему миру. Кто её знает... Во всяком случае, сейчас он должен быть сосредоточен на мужчине, что проворно идёт впереди него по старой скрипучей лестнице, а его длинный плащ развевается за ним. К сожалению, контакт пришлось разорвать из-за того, что лестница была очень узкой. Сейчас Рауль никак не мог увидеть лицо Призрака оперы за белоснежной маской, но почему-то был уверен, что за фарфором скрывается сосредоточенное выражение лица и сияющие янтарные глаза. Эрик всегда был таким, когда они куда-либо шли. Такое ощущение, будто этот человек мог расслабиться лишь в своём логове, иногда пригревшись на плече у юноши, но последнее случалось редко. Воздух на улице был свежим и прохладным. Его поток обдал двух призраков оперы, что оказались на открытой крыше, по краям уставленной разными статуями. Свечи на канделябре потухли от резкого дуновения осеннего ветра. Эрик недовольно цыкнул: ему потом придётся вновь зажигать их... Взгляд янтарных глаз, в которых, кажется, совсем не было бликов, устремился вверх. Этой ночью на небе не было особо крупных туч, и благодаря этому было хорошо видно россыпь мигающих звёзд, что в мыслях некоторых фантазёров могли бы приобрести причудливые формы. Для мужчины же это всегда были лишь горящие точки в небе. Ему никогда не удавалось разглядеть каких-либо созвездий, он не мог выстроить картинку даже той самой Большой Медведицы или её меньшой копии. Как бы банально это ни было, раньше просто не было кому рассказать ему, где примерно находятся нужные ему звёзды, как ориентироваться и как оно хотя бы выглядит. А самому разбираться времени особо не было, да и, честно говоря, особой возможности не находилось. Цирк уродов был в целом жестоким местом. Хоть память и запечатлела лишь самые травматические воспоминания, а все остальные стёрла в попытке хоть как-то склеить разбитую в щепки психику, Эрик точно помнил, что на какие-то точечки на тёмном небе времени и сил у него не было. Во время работы инженером так же особо свободного времени на просмотр звёздочек не было. Хоть он и проводил тогда много времени с Хатимом, но небо его особо не интересовало. Сколько бы мужчина ни пытался, детали момента, когда он чудом избежал участи других инженеров, совсем стёрлись из его памяти, и картинка в его голове всегда перескакивала на картины насилия, насилия и ещё раз насилия. Вот только оно уже производилось его собственными руками и его механическими детищами. Сначала было правда страшно. Несколько лет в роли обычного, хоть и выдающегося, инженера притупили воспоминания о жестоком прошлом, и порция нового насилия, совершённая отчасти при его участии, окатила его холодной водой, заставив почувствовать себя монстром. Руки теперь вечно фантомно ощущали слой липкой крови: это ощущение было не смыть ни одним мылом и не стереть ни одним полотенцем. Время неумолимо шло, и в один злополучный день Эрик с ужасом обнаружил на своём лице лёгкую садистскую улыбку. Ощущение удовлетворения при наблюдении за чужими страданиями было до холода в жилах приятным, но в то же время до дрожи пугающим. В тот вечер он уснуть не смог, как бы ни пытался. Чувство вины, что он подавлял на протяжении долгого времени мыслями, что он не причастен, ведь сам этого не хочет, и что иного выбора нет, накатило в одно мгновение, сбив его с ног и вызвав тошнотворное отвращение не только к своему собственному лицу, а и ко всей своей сущности. Мужчина вздрогнул, вынырнув из мыслей, когда его плеча легко коснулась чья-то рука. Наконец обратив внимание на окружающий его мир, Призрак оперы поднял взгляд на обеспокоенные голубые глаза юноши, что стоял перед ним и нежно поглаживал его по плечу, видимо, думая, что мог напугать таким резким неожиданным прикосновением. — Ты в порядке? — начал Рауль, вглядываясь в янтарные глаза Эрика, пытаясь выловить оттуда хоть какой-то намёк на его состояние сейчас. — Ты просто застыл на месте и не реагировал на мои слова. — Юноша отпрянул от мужчины, видимо, не желая получить нагоняй за лишнюю тактильность. Его тон голоса и мимика выдавали с потрохами: он, по всей видимости, оправдывался. Призрак оперы на мгновение завис. Ему было непривычно, что кому-то есть дело до того, что он молчит. — Я просто задумался. Не бери в голову, — ответил Эрик, отведя взгляд от обеспокоенного лица Рауля, правда, немного более грубо, чем ожидал. Рывком сняв с себя маску, мужчина вдыхает полной грудью влажный ночной воздух. Приятная прохлада выбивает из его головы все тёмные мысли, наконец заставляя трезво мыслить, а не зарываться глубже в пучину болезненных воспоминаний. Рауль неоднозначно посмотрел на него, немного скривив мордашку. Он явно не мог не брать в голову. Понимание, что мужчину что-то гложет и что юноша ничего не может сделать, чтобы облегчить это бремя, давило на молодую душу мёртвым грузом. Тяжело вздохнув, бывший виконт взглянул на звёздное небо своими глубокими голубыми глазами. В последнее время Эрик ощущал себя беспомощным утопленником, глядя в эти глубокие глаза цвета чистого моря. Стоило Раулю взглянуть на него этими яркими озёрами, и мужчина был готов положить собственную голову к ногам парня. Эрик был черт побери влюблён, даже если не был готов это признать. Влюблён в этого отважного виконта, что, несмотря на прямую угрозу своей жизни, упрямо рвался спасать Кристину из ужасных лап Призрака оперы, очаровав своим образом того, от кого пытался спасти свою спутницу. Влюблён в того, кто оказался в нужный момент рядом и буквально за шкирку вытянул его из петли и вправил мозги. Заставив жестокого монстра внутри Эрика метаться из угла в угол, словно загнанное и раненое дикое животное, заставив ледяное сердце оттаять и желать иметь виконта рядом с собой. Несмотря на остервенелые крики мозга, что столь чудное создание не заслужило такой кары, как бедняга Эрик. — Помню, как Филипп ещё в детстве объяснял мне принцип того, как понять, где какое созвездие. — Уже второй раз за вечер вытянул Рауль мужчину из размышлений. Обеспокоенное выражение сменила лёгкая улыбка от воспоминаний далёкого детства юноши, когда всё казалось проще, дни яснее, а соседская вишня вкуснее. — Потом мне это пригодилось во время учёбы в военной академии. — Добавил парень, подходя к краю крыши, чтобы сесть, свесив ноги. Он протянул руку вверх, ладонью к небу, а тыльной стороной — к себе. Будто пытался понять, где находится определённая звезда. Эрик пристроился рядом с ним бесшумной тенью. Рауля всегда удивляла эта способность Призрака оперы ходить настолько тихо. До того момента, пока юноша не присоединился к мужчине в его укромной жизни в подвалах оперы, он даже какое-то время не ходил в оперу не только из-за ухода Кристины из неё, но и потому что ему постоянно казалось, что за ним везде наблюдают. — Вот, смотри. Видишь шесть звёзд, которые создают ковш? — спросил юноша, указывая на определённую точку в небе. — Это созвездие Большой Медведицы. А если смотреть от этой звезды по диагонали вверх, то это будет Полярная звезда. Хвост созвездия Малой Медведицы. Это созвездие тоже похоже на ковш, только меньше и будто перевёрнутый. Видишь, Эрик? С непроницаемым лицом Эрик практически не слушал слова парня, явно размышляя о чём-то своём. Тем не менее зоркий глаз подметил, что Раулю идёт улыбка. Эта мысль заставила и на лице мужчины приподняться уголки губ. С тяжёлым вздохом Призрак оперы упёр локоть в колено, подперев голову ладонью, и буравил янтарными, светящимися в темноте глазами небосвод, тщетно пытаясь провести линии между сияющими точками, чтобы собрать узор. Спустя пять минут этого бесполезного занятия, недовольно скривившись, мужчина покачал головой, уставившись на замечтавшегося под открытым небом юношу. Словно почувствовав взгляд, тот взглянул на Эрика. По выражению его мордашки было видно, что его терзает какой-то вопрос. — Мне тут стало интересно.... — аккуратно начал он, пытаясь правильно подобрать слова. — Как же вышло, что ты вдруг захотел видеть меня рядом? Ты ведь до этого буквально терпеть меня не мог. — С тихим смешком закончил Рауль. Эрик отвёл взгляд в сторону, задумавшись. А и правда. Когда они, словно два одержимых, боролись за сердце Кристины, он терпеть не мог тогда ещё виконта. А теперь, словно влюблённый идиот, сидит с ним на крыше оперного театра и смотрит на звёзды. Как омерзительно слащаво. — Я не знаю. Может, просто отвык от тишины пустых катакомб... — тихо пробормотал Призрак оперы, вновь устремив взгляд в звёздное небо. Оправдание было глупым, он знал, что юноша в курсе о его любви к тишине. Но правду так не хотелось говорить... Ведь он сделал это по наитию, из-за сердца, что так долго тоскливо тянулось за Раулем, который неведомым образом пленил его. Между ними воцарилась тяжёлая тишина. Рауль знал, что мужчина врёт, но не хотел докучать, зная, что тот может быть иногда вспыльчивым, если задеть ненужную струну глубоко внутри. — На самом деле... Я долго думал об этом, прежде чем отправить то письмо. — Начал Эрик, привлекая внимание юноши своими словами. *** С момента побега Кристины из Парижа прошло около двух недель, а может, и трёх... Точно Эрик сказать не мог: в катакомбах чувство времени терялось, а на улицу ему смысла выходить больше не было. Как бы ему тогда ни было не по душе, редкие прогулки девушки из его тёмных владений, сейчас он скучал за этим временем. Хоть он это отрицал даже самому себе, ему нравилось ощущение ветра снаружи, но выходить в одиночестве ему не хватало смелости даже ночью. В тёмное время суток на улице всё ещё были люди. Поэтому Призраку оперы оставалось лишь в одиночестве страдать от того, что его любовь буквально ушла у него из-под носа. Теперь его рутина ощущалась скучной и монотонной, и он даже начал жалеть, что вообще увязался за этой светловолосой дьяволицей. До её появления всё было так спокойно и стабильно, а теперь не было даже Мелек: Кристина при побеге забрала и её с собой. Так что теперь в катакомбах было мертвецки тихо и холодно. Эрик плохо ощущает температуру, его одежда очень плотная и не пропускает холод, так что ему нет смысла часто разжигать камин. Он делал это исключительно для комфорта теплолюбивой Кристины. Мужчина в целом пытался не заходить в комнату, где жила девушка, она казалась без неё такой.... пустой. Работа над «Дон Жуаном» остановилась. Каждый раз, как Эрик садился за стол с намерением продолжить работу своей жизни, ноты переставали лезть в голову, а сцены начинали казаться полной бессмыслицей и идиотизмом. Его муза покинула его жизнь, вероятнее всего, навечно. Он начинал новые оперы, дабы не растерять мастерство, которое он оттачивал годами, но вскоре вновь забрасывал, не добиваясь того результата, которого он от себя требовал. Словно в дне сурка, он проживал каждый новый день, спутывая его с прошлым. Вновь и вновь. Иногда он думал, что умер и это стало его личным адом. Будто бы та тишина, окружающая его, была чем-то живым, мерзким, кровожадным, сдирающим плоть с костей в надежде добраться до давно сгнившего изнутри сердца. И то, что даже его любимая тишина стала врагом, било больнее и глубже всего. Иногда складывалось ощущение, что не может у него больше быть комфортного уголка в этом бренном мире. И всё, что хоть когда-то было дорого его сердцу, ему суждено потерять. Напоминанием о лучших днях у него осталась лишь одна личность. Рауль. Тот, кого он искренне ненавидел, кого пытался убить одним из своих самых мерзких и жутких изобретений, тот, с кем враждовал, стал той соломинкой, что держала его на плаву все эти дни. Эрик постепенно начинал ловить себя на ужасающей мысли. Каждый раз, пытаясь взяться за очередную партитуру, что никогда не будет закончена, он представлял Кристину всё реже и реже с каждым днём. Деталь за деталью в его голове вырисовывался образ кого-то более... мужественного. Военной статуры. Того, чьи волосы переливались перламутром в свету ламп и факелов. Рауль. Это проклятое имя преследовало его с тех пор, как его бывший соперник вызволил его из смертельной хватки жгута, туго обернутого вокруг шеи. И иногда Эрик задумывался о том, что лучше бы проклятый виконт оставил его в объятьях смерти. Ведь теперь, однажды выдернутый из холодных рук леди в капюшоне, он более не мог выносить вида петли, что предназначалась для него самого. Хотелось придушить чёртового выскочку, придушить за то, что из-за него Кристина оставила их обоих. За то, что заполнил все мысли, не оставив ни единого уголочка жалости и скорби, бурлящей в нем не так давно. Оставив лишь одну навязчивую мысль и цель, скребущуюся о черепную коробку с каждым днём всё сильнее и сильнее, заставляя сцеплять зубы и сжимать руки до тряски в жалких попытках бороться со столь нежеланными порывами. С каждой ночью в его голове всё более чёткими небрежными мазками, словно работа художника, оставившего своё произведение незаконченным на позднем этапе, когда не хватало лишь пары финальных штрихов, в его порочной голове вырисовывался образ, преследующий его во снах, чьё содержание делало его недостойным того возвышенного звания, что он взял на себя когда-то давно перед столь юной и прекрасной Кристиной. В тех снах, что чудились ему столь же реальными, сколь была реальна явь вокруг, в угрожающих тенях его родных катакомб он, словно грифон, жаждущий плоти, нависал над молодым виконтом, чей взгляд был затуманен неподдельным ужасом, столь прекрасно и гармонично сочетающимся с наслаждением, появившимся в более поздних вариациях этого наваждения. Словно две веточки колючего заколдованного терновника, они были столь же опасны, сколь и притягательны для его взора и касаний. В самые первые встречи с этими утешениями от его бредущего разума он видел в ясных, голубых глазах лишь панику белоснежного кролика, загнанного в угол ужасным, прожорливым волком, столь же уродливым, сколь была сама смерть, чья пасть уже была разинута в миллиметре от дрожащей тушки. Дрожащие руки всё сильнее и сильнее сжимались на бледном сильном горле, наполняя воздух последними предсмертными хрипами, прежде чем в оглушающей тишине одиночества не звучал хруст и тело не обмякало в его хватке, а глазки, ещё мгновение назад смотревшие со сталью живого неприкрытого ужаса, не стекленели, уставившись в потолок с бесстрастным безразличием. Это наваждение приходило к нему вновь и вновь с неизменной регулярностью и всегда заканчивалось одним и тем же хрустом. Пока в один момент его руки не отпустили в самом конце, дав юнцу схватиться за ушибленное горло и начать откашливаться, хватая воздух. С каждым разом всё становилось лишь хуже. Он больше не ломал ему горло, не видел остекленевшего взгляда и предсмертных хрипов. Теперь его руки отпускали в самый последний момент. Он начал замечать подозрительный розоватый оттенок на щеках виконта, а в столь ненавистных глазах, заместо лишь страха, мелькало тёмное удовлетворение. В этих снах он никогда не опускал взгляд вниз по простой причине: а зачем? Он наслаждался видом Рауля в агонии, в осознании его бедственного положения — под злейшим врагом, перекрывающим всякий доступ к кислороду. Но когда эти фантазии начали менять свой спектр, он заподозрил неладное и опустил взгляд. *** Резко прервав свой рассказ, Эрик покосился на Рауля, смотрящего на него с неподдельным удивлением и любопытством, достойным юнца, но никак не морпеха знатного рода. Неловко прокашлявшись, он пробормотал: — Данную часть повествования твоему разуму знать не стоит. — Эй! Невежливо прерывать рассказ на полуслове! — возмутился юноша, нахмурив брови. В голубых глазах плескалось мутное недовольство. — Сейчас вообще прекращу, — буркнул Эрик, своей угрозой заставив слушателя стушеваться. *** С каждой ночью, проведённой в напряжении сладострастных фантазий, терпение и самообладание терялись в недрах сознания всё больше и больше. Любые связные мысли, словно доисторический паразит, которого ничто не сможет уничтожить, занимал милый образ, предстающий во всё более греховных и ужасных позициях. Сам того не понимая, словно нечисть, ведомая лишь инстинктом, он начал подготавливать всё для скорого прибытия кого-то, не привыкшего к наклонностям хозяина лабиринтов под хищным фасадом оперы. Вглядываясь в очертания мягкой кровати, покрытой слоем пыли столь же не толстым, сколь и на его сердце, перед янтарными глазами стоял настолько же привлекательный, сколь и отвратительный образ. Образ фигуры, преследующей его всю вечность, что он провёл здесь наедине со своими дьяволами в черепной коробке. Связанной толстой верёвкой, такой, которую не перегрызть и не выпутаться. На бледной коже, словно первые весенние цветы, расцветали бутоны синяков. Некоторые формой напоминали пышные пионы, другие же — розы, а некоторые — ирисы, от упоминания которых Эрика выворачивало наизнанку. Голубые глаза, мерцавшие в темноте дьявольским сиянием, были застелены пеленой чего-то среднего между страхом и тёмным, хищным удовлетворением, коего Эрик в своей жизни ещё не видел. В этой тьме он видел исполнение своих самых тошнотворных видений, в которых крики сливались с хрипами, ненависть — с блаженством, хрусталики слёз — с рубинами крови. Но каждый раз он был вынужден отдёргивать себя от желания воплотить всё то, что не давало ему спать. Он не был слепым невеждой. Рауль был военным с влиятельными родственниками. Его исчезновение без каких-либо объяснений или весточек наведёт громкого, словно выстрел в глубокой и тихой ночи, шума. Шума, который ему не нужен ни в коем случае. Его новый предмет зависимости не был идентичен ни одной из дам в прошлом. Он не был кем-то, кого не станут искать. Его исчезновение не спишут на внезапную истерию или побег с любовником. Его исчезновение вызовет вопросы. И главной опасностью в этом был Филипп. Чёртов граф слишком любил совать нос не в своё дело. За Раулем он следовал, словно курица наседка. В голове проскочила мысль, что назревала в мыслях каждый раз, как он видел назойливых людей. Придушить. Закончить однажды начатое. Просто и без церемоний устранить проблему. Но при таком решении виконт ни под какими условиями не останется рядом с ним. Он был хитёр и извилист, словно змей, и непременно сможет выбраться даже из катакомб, как бы он ни связал и как бы ни пытался выжечь волю. Оставался лишь один единственный верный вариант. Сделать так, чтобы виконт САМ возжелал остаться с ним. Опыт с Кристиной и Мелек показал, что силой и заточением подобного желания не добиться. Других путей в своей жизни он никогда не знал и что-то новое начинать не любил. Но с каждым днём пустота и тишина его дома давили неизмеримо тяжёлым грузом всё сильнее с каждым часом, проведённым в одиночестве. Нервы, натягивающиеся всё сильнее, не могли выдерживать подобную нагрузку вечность. И в один вечер, не продумывая плана и не думая о будущем, в его руках оказалась бумага и чернила. *** На мгновение между мужчинами повисла тишина, прерываемая лишь звуками ночного Парижа. Рауль смотрел на Эрика широко раскрытыми глазами, в которых читался весь спектр эмоций: начинающийся от шока, продолжающийся смущением и наконец пониманием. За этот десяток минут он узнал о нём больше, чем за всё время, проведённое вместе. Всегда окутанная мрачной тайной фигура вдруг стала проясняться в его сознании, приобретая очертания человека, который прошёл путь от желания плоти до внутренней нужды в компании. — Знаешь.... — с трудом начал парень, словно забыв, как говорить. — Я понимаю тебя. Все эти странные чувства к своему, вроде как, врагу. Записывая свои мысли в дневник, я думал, что схожу с ума от отсутствия кого-либо важного. Кого-либо, но только не тебя! Он снова замолчал, опустив взгляд куда-то вниз, туда, где под крышей терялась ночная темнота. Похожие чувства — он их тоже помнил. Пусть без таких тяжёлых, почти болезненных фантазий, но помнил. Жажда сражений, злость, желание отомстить за Кристину — это было тогда. А потом, спустя всего пару дней.... Всё перекрыло другое воспоминание: заплаканные глаза Эрика. Тот миг, когда юноша вытащил его из петли, а мужчина, ещё не веря до конца в своё спасение, спросил тихо и просто: «Почему?» Рауль тогда не нашёл, что ответить. Сказал только, что тот идиот, раз выбрал такой жалкий конец для их вражды. Но вопрос засел где-то глубоко. Почему? Ведь по всем правилам он должен был если не радоваться, то хотя бы остаться равнодушным. Они же враги. Кристина рассказывала о нём такие вещи... Но в ту секунду, глядя, как её «чудовище» висит в петле, он не увидел монстра. Или увидел, но совсем другого — загнанного, потерянного, уставшего. Он ведь и правда чуть не убил Филиппа. Чуть не забрал Кристину. Чуть не убил его самого. Но... разве он делал это оттого, что был просто зверем? Или оттого, что всю жизнь, хоть раз, хотел, чтобы его любили? Рауль сдался. Наверное, для закалённого военного и знатного юноши это случилось слишком быстро. Но в его дневнике, который он вёл с начала года, уже к концу первой недели после тех событий осталась только одна мысль: понять. Понять Эрика. И эта мысль привела его к тому, что он был готов спуститься в логово Призрака оперы, даже если оттуда не возвращаются. — И в итоге я, как последний пёс, прибежал к тебе по первому письму, — усмехнулся он грустно. — Как думаешь, почему? Эрик молча наблюдал за тем, как Рауль обдумывает свои слова. Его задумчивый взгляд, устремлённый куда-то внутрь себя, не давал ответов. И тогда Призрак оперы сделал единственный вывод, тот самый, к которому привык за долгие годы одиночества. — Тебе жаль меня, — произнёс он тихо, но уверенно. Без тени сомнения. Рауль удивлённо вскинул глаза: — Жаль? Эрик, я бы тогда не пришёл к тебе. Не согласился бы ни под какими условиями пойти с тобой, понимаешь? Жалость — слабое чувство. В его голосе звучала горечь — от того, что мужчина так легко обесценил всё, что между ними было. Но Рауль не привык отступать. Вместо лишних слов он просто схватил Эрика за руку — крепко, почти до боли, желая передать этим жестом то, что не мог высказать. Эрик вздрогнул от неожиданности: юноша всегда был осторожен в прикосновениях, словно боялся спугнуть. Но сейчас он не отшатнулся. Не выдернул руку. Только замер, затаив дыхание. — Это не жалость, — голос Рауля звучал твёрдо, как тогда, когда он пытался отговорить Эрика от страшного шага. — Никогда ею не было. Это... это были стадии принятия. Самые настоящие. Я прошёл их все. Даже принятие. Этот месяц и был той самой стадией. А сейчас... сейчас это что-то новое. То, чему я боялся дать имя. Но сегодня, слушая тебя, я понял: я не придумал это. Повисла тишина. Длинная, тягучая, словно время решило остановиться, давая им эту минуту. Рауль глубоко вздохнул, собираясь с духом. Слова, которые он не решался доверить даже дневнику, рвались наружу. Запретные. Страшные. И до дрожи желанные. — Я люблю тебя, Эрик. И очень надеюсь, что всё, что ты описывал, — это любовь ко мне. А не желание придушить меня во время полового акта, — выдохнул он почти шёпотом, и в конце фразы проскользнула нервная усмешка. Эрик судорожно вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Слова Рауля эхом отдавались в голове, накладываясь на крики его прошлых жертв. Но сейчас эти крики стихали, уступая место чему-то... тёплому. Незнакомому. Такому, отчего сжималось сердце, которое он давно считал мёртвым. — Нет... Нет-нет-нет, Рауль, — выдохнул Эрик, и сердце юноши на миг остановилось, готовясь к отказу. — Я... может, и хотел тебя убить когда-то. Но это в прошлом. Наверное... это и была моя любовь. Уродливая. Извращённая. Жестокая. Но сейчас... когда ты рядом... я чувствую, как это старое, никуда не годное сердце бьётся. Бьётся так, будто ему есть для кого. Рауль, что неосознанно задержал дыхание, выдохнул и со слабой улыбкой рассмеялся. Он так испугался резкого отрицания мужчины, чтобы потом понять, что тот не отрицает своих чувств к нему. Это было то, что они оба жаждали в глубине души последние месяцы. Медленно юноша приблизился ближе, сокращая то небольшое расстояние, что между ними оставалось. Их дыхание смешивалось в обжигающем кожу контакте. — Вот так должна закончиться наша вражда, — сказал парень, повторяя и немного меняя свои старые слова, что запомнились им обоим. Медленно Рауль первый сократил расстояние и первый начал поцелуй. Не успел Эрик ответить, как со стороны лестницы послышался звук, словно кто-то резко закрыл дверь. Это отвлекло их обоих, заставив вздрогнуть. Кто-то следил за ними и мог всё слышать. Рука сжала руку Рауля с силой, способной ломать самые твёрдые человеческие кости, и он неосознанно задался вопросом: всегда ли в этом мужчине было столько силы? Даже он, видавший множество военных, да и сам будучи не из слабых, ахнул. Резко прервав поцелуй, Эрик судорожным, отточенным за годы рывком нацепил маску, почуяв опасность от неизвестной фигуры в темноте забытых всеми душами оперы коридоров. Юноша последовал его примеру, но гораздо более неуклюже. Однако когда они оказались около прохода, незнакомец уже скрылся в хищной темноте. В немом согласии призраки оперы разминулись по своим, привычным душе путям погони. Эрик, махнув тёмным плащом, словно сгоревшими крыльями падшего ангела, сливающимся со тьмой ночи, сокрыл свою фигуру в извилистых секретных проходах, структуру коих знал лишь он один и призраки тех, чьи души остались в этих стенах навека. Рауль же, ведомый военной выучкой и своим от природы прямолинейным нравом, ринулся за стремительно удаляющейся фигурой прямым путём, не отставая ни на шаг. Его ботинки отбивали хищный, неизбежный такт по половицам, словно бой часов, предвещающих близящийся час, который, возможно, станет для любителя следить за людьми из-подтишка последним. Рука стальной хваткой вцепилась в эфес верной с недавних пор шпаги, готовая в любой момент выдернуть оружие из стесняющих ножен и нанести один единственный, смертельный в своей точности и неукротимости удар. Фигура петляла, унося ноги, вероятнее всего, от животного страха быть пойманным теми, кто убивал обычно без сожаления ввиду своих профессий и вынужденных умений. Жертву они, словно хищники, преследующие обречённую на гибель газель, настигли одновременно. Эрик, служа живым щитом, закрыл проход к отступлению, сверкая во тьме янтарными, словно проклятое золото дракона, которое так и манило беспечного путника к своему проклятию, глазами. Фигура затормозила, и в тот момент её и настиг Рауль. Со свистом, подобным пуле, лезвие разрезало густой от пыли и затхлости воздух, воткнувшись в мягкую человеческую плоть, разорвав дорогие на вид одеяния незнакомца. По шпаге, стекая на эфес и руки юноши, потекла тёплая, живящая кровь, наполняя воздух лёгким шлейфом металла, такого знакомого им обоим. Лишь тогда, когда адреналин погони осел на глубокое дно сознания, смывая дымку с застланных глаз, Рауль поднял взгляд на того, кто пал жертвой перед его оружием. Он наткнулся на до боли знакомые волосы, точно такие же, как у него самого, на хмурый прищур глаз, в котором угадывалась боль на грани агонии, на усы тёмно-каштанового цвета. — Филипп? — со вздохом вырвалось с его губ. Голос хрипел и срывался от тяжести простого факта, упавшего на его плечи за те доли секунды, ушедшие на осознание. Осознание своей ошибки, того, что он продолжал разрушать всех, в чьих сердцах всё ещё теплилась любовь к нему. В мраке коридора, в затхлом воздухе, наполнявшемся флёром крови, на его шпагу истекал кровью его собственный брат.