про зеркала, комплексы и краски

— Скажи, я правда так плохо выгляжу? Сынмин категорично смотрит в напольное зеркало, окаймленное золотистой витиеватой рамой. Он хмурится и дует губы, будто бы и взаправду видит каждый маленький изъян в отражении напротив или будто бы усиленно пытается сосредоточиться, чтобы в зеркальной поверхности — силой мысли, видимо, — таки появилось что-нибудь, помимо изящного дивана. Чонсу забрасывает ногу на ногу и складывает руки на груди, откидываясь на спинку кресла, обитого гобеленом с каким-то совершенно фантастическим рисунком. На сидушке вытканы львы — в противовес мильфлеру, который сейчас встречается на каждом втором предмете мягкой мебели. Это удивило и — одновременно с тем — позабавило Чонсу еще в самый первый раз, когда он здесь очутился. — С чего бы это? — удивленно спрашивает он и вскидывает брови — для пущего эффекта. Сынмин тяжело вздыхает, разворачивается на невысоких каблучках, оттягивая низ приталенной жилетки, и все так же недовольно сводит брови к переносице, словно Чонсу сказал ужасную глупость. — Люди обходят меня стороной, — говорит Сынмин с легкой меланхолией в голосе и упирает руки в бока — точно аргумент его такой весомый, что должен приниматься без лишних объяснений и возражений. — Это потому, что ты вампир, а не потому, что ты страшный, — отвечает Чонсу и пожимает плечами, мол, с каждым случается. Сынмин хмыкает и отводит от него взгляд — мол, тебе-то легко говорить. — Сам рассуди, — резво начинает Чонсу. — К примеру, ты находишь некрасивыми… — Он мычит, призадумавшись, и вдруг вспоминает про густые гривы, сложенные из ниток на обивке кресла. — Львов! Ты находишь львов некрасивыми? Сынмин хмурится пуще прежнего, но теперь уже задумчиво, а не недовольно. Узловатыми пальцами он обхватывает точеный подбородок, но на поставленный вопрос так и не отвечает. — Я считаю, что львы — довольно красивые звери, но если я с одним таким в жизни встречусь, то сразу же испущу дух со страху, — хохочет Чонсу. — С вампирами точно так же, не находишь? — Но ты же меня не боишься… — едва слышно и пристыжено бормочет Сынмин. Чонсу уверен: если бы внутри Сынмина исправно циркулировала кровь, сейчас бы его щеки налились ярким румянцем. Но кровь внутри Сынмина не циркулирует, и его щеки остаются смертельно-белыми даже тогда, когда он ужасно смущен. Чонсу думает, что это самая полезная из всех особенностей Сынмина, потому что смущен он довольно часто и показывать этого совсем не любит. Хотя, все-таки, каждый раз с головой выдает себя, когда опускает взгляд к носкам туфель, сцепляет руки в замок за спиной и сжимает губы в тонкую полоску. — А ты уже совсем все позабыл! — ухмыляется Чонсу. — Тебя я сначала тоже побаивался. — Значит, все-таки страшный… — устало вздыхает Сынмин и от отчаяния опускает голову вниз, совсем прячась от участливого взгляда Чонсу за своей смоляной челкой. — Да кто тебе это в голову вбил? — раздраженно цыкает Чонсу. — Сестрица твоя опять тебе нагрубила? — Нет, мы с ней не виделись с прошлого месяца, — тихо отвечает Сынмин. — К тому же, Юна никогда не говорила, что я уродливый… Говорила только, что я слишком мягкотелый для вампира. — Ну вот видишь! — почти победно восклицает Чонсу. — Раз даже твоя сестрица-грубиянка об этом не говорит, значит, это неправда. Было бы хоть что-то с твоим лицом не так, она бы тебя этим передразнивала до конца жизни, — объясняет он и тут же быстро захлопывает рот, понимая, что «до конца жизни» звучит совсем не к месту, покуда он все еще разговаривает с Сынмином, жизнь которого замерла сорок три года назад и заканчиваться не собирается. По крайней мере, так легко и просто, как человеческая. Сынмин на эту оплошность только слегка улыбается и снова смотрит ему в глаза. — Она тебе сильно докучает? — спрашивает он с заметной искрой сочувствия. — Только один раз сказала, что у меня ноздри на кошачьи уши похожи, — ровно отвечает Чонсу. — Ничего! Мне кажется, это ее язык любви. Видел, как она к одной девице постоянно притирается и говорит, что у нее уши до нелепого большие? И что родинка у нее на подбородке как прилипшая крошка хлеба? Они такими темпами никогда не сроднятся. А жаль, потому что Юна на нее такими глазами смотрит… прямо как ты на меня! — Как я на тебя… смотрю? — неуверенно спрашивает Сынмин и склоняет голову вбок — точно сам не имеет ни малейшего представления о своих влюбленных взглядах. — У тебя когда-нибудь была собака? — серьезно спрашивает Чонсу и, как только видит вновь насупившегося Сынмина, заливисто смеется. — У нас собачка была, Бусинка. И глаза у нее тоже были — как две черных бусинки. Она всегда смотрела так, будто ей чего-то надо. Так просила еду со стола, безмолвно, как будто я царское дитя и слово мне лишнее сказать нельзя, иначе тотчас лишишься головы. Но мяса-то все равно хочется… Чонсу широко улыбается, а Сынмин теряется в его словах, явно сбитый с толку внезапным рассказом про домашнего любимца. — Хочешь сказать, что я всегда выгляжу так, будто бы прошу у тебя кусок мяса? — хмурится он. — Дурак, — по-доброму усмехается Чонсу. — Хочу сказать, что ты всегда выглядишь так, будто бы не можешь своей жизни без меня представить. — Но это не «будто бы», — серьезно говорит Сынмин. — Я правда не могу. — Да, да, да, — лепечет Чонсу в ответ. — Я тоже. Вообще припомнить не могу, как раньше жил без клыков в своей шее стабильно раз в неделю. — Не говори так, словно я заставляю тебя это делать. Чонсу чувствует, как глупая улыбка медленно появляется на его губах. Сынмин прав: никто его силком не заставляет подставлять шею с темной родинкой под зубы вампиру. Сынмин может питаться иначе: заранее собранные и охлажденные пакеты с донорской кровью, кровь животных или и вовсе попытка отказаться от ее регулярного поглощения. Сынмин способен контролировать свою жажду и не питаться практически месяц, но Чонсу в корне против этой затеи, потому что такая голодовка плохо сказывается на его здоровье. К тому же… Сынмин не только берет — он и отдает в ответ. Это немного, и это всего лишь природа. Во-первых, слюна вампира действует сродни анестезии, и боль от укуса ощущается только в самые первые секунды — более того, постепенно процесс даже становится приятным. Во-вторых, эта же самая слюна — как рассказывал Сынмин — способна сделать укушенного человека более сильным и здоровым. Чонсу поверил ему на слово, да и с тех пор, как он перебрался в поместье молодого господина О, он действительно стал реже болеть. Или дело все-таки в том, что здесь чуть что — его сразу же окружают разными причудливыми склянками с дорогими медикаментами. В родительском доме о таком лечении можно было только мечтать… Чонсу заметно расслабляется, опускает ступню обратно на пол, чуть раздвинув ноги. Он тянет руки вперед, и Сынмин неуверенно ныряет к нему в объятия, устроившись у него на коленях и прижавшись боком к груди. Чонсу крепко сцепляет руки, обвивая ими тонкую талию и притягивая Сынмина еще ближе к себе. — Сынмин-а, — тихо мурчит Чонсу в его жилетку. — Ты очень красивый. — Ты говоришь это, только чтобы я успокоился, не так ли? — грустно вздыхает Сынмин, холодными пальцами касаясь ладоней Чонсу. — Я даже не знаю, как я выгляжу. Вдруг я правда стал чем-то чудовищным и уродливым после обращения? — Ты не видел других вампиров? — лениво отвечает Чонсу. — Скажи, по-твоему, Юна некрасива? Сынмин устало вздыхает и опускает голову ему на плечо. — По-моему, есть много вещей, которые отличают вампира от человека. Болезненная худоба, бледность кожи… Разве это может кому-то нравиться?.. А еще перед обращением у меня была глазная инфекция, вдруг мой глаз все еще красный и опухший, а я просто не чувствую этого? — Сынмин, — строго начинает Чонсу. — С твоим глазом все в порядке. А все остальное… Оно завораживает, понимаешь? Ты красив по-особенному. — Но… я… Сынмин не может продолжить — скорее всего, не знает, чем возразить. Оно и к лучшему: Чонсу, конечно, может спорить вечно и даже написать Сынмину оду, лишь бы до него дошло, лишь бы он поверил и лишь бы он сам увидел свою красоту, но чем быстрее Сынмин сдастся, тем лучше. Такая дискуссия и попытки поймать за хвост нужные слова, которые бы в полной мере выразили все его чувства, утомляют Чонсу не хуже, чем целый день, проведенный в мастерской. В мастерской… Чонсу хмурится, обдумывая спонтанную идею, и аккуратно дотрагивается до волос Сынмина, нежно их поглаживая. Они шелковистые, мягкие и блестят под светом газовых светильников, от которых металлические рамы картин и единственного зеркала нещадно разъедаются, но которые для пугливого Сынмина оказываются намного более безопасной альтернативой свечам с их зловещими и кусачими языками пламени. Разве его волосы не должны были стать жесткими и непослушными после обращения? Чонсу отвлекается на эту мысль, пропуская гладь черных волос сквозь пальцы и позволяя Сынмину уткнуться носом себе в шею. Мурашки расползаются сами собой — то ли от холодка чужой кожи, то ли от предвкушения очередного укуса, хотя сегодня Сынмин не должен его кусать и он определенно никогда не сделает этого без предупреждения. — Сынмин, — тихо зовет его Чонсу. — Ты хочешь узнать, как ты выглядишь? Он дожидается неразборчивого угуканья, раздающегося у него под ухом, прежде чем продолжить: — Хочешь, я тебя напишу? Сынмин бормочет что-то вопросительное и нехотя отрывается от его шеи, только чтобы заглянуть в блестящие глаза напротив. — Ты сделаешь меня красивее, чем я есть на самом деле, — дуется он. — Обещаю быть предельно объективным, — улыбается Чонсу, подаваясь вперед и оставляя на губах Сынмина быстрый невинный поцелуй.

***

— Должен ли я написать парадный портрет или что-то более… интимное? — говорит Чонсу, прокалывая тонкую стенку мешочка и выдавливая краску на палитру. Он переводит взгляд на Сынмина, щурясь и пытаясь выведать ответ на свой вопрос по меняющемуся выражению его лица. Опять кажется, что оно горит ярким румянцем, хоть и кожа остается белой с легким фиолетово-розовым подтоном. — Жаль, что при естественном освещении не попишешь… — Может, вообще не будешь писать?.. — опасливо спрашивает Сынмин, ерзая в кресле. — К чему тратить на меня время и краски, раз я даже шторы раздвинуть не могу, чтобы тебе было удобно? — Сдурел? — Чонсу окидывает его тяжелым взглядом, чуть нахмурившись. — Мне удобно. И я обещал показать, как ты выглядишь. К тому же, в этой полутьме и глубоких тенях есть свой шарм… Да и краску я уже выдавил. Сынмин выдыхает слабое «Ладно» в ответ. — Ну так что? Ты не ответил. Как тебя рисовать будем? Сынмин дергает плечами. — Ты решай. Ты же художник. Чонсу приставляет кончик кисти к губам и щурится пуще прежнего. — Скажу раздеться, ты разденешься? — задумчиво спрашивает он, и взгляд Сынмина моментально устремляется в пол. — Да ладно, я шучу, — хихикает Чонсу. — Холодно же. Сынмин кивает словно сам себе и, кажется, расслабляется. Его фигура расплывается в кресле и становится менее вытянутой и статной, чем секунду назад, но Чонсу считает, что так даже лучше. Во-первых, Сынмин не сильно устанет, если будет долго позировать в этом положении, а во-вторых, если изобразить его именно так, то в картине будет куда больше правды. Не в том смысле, что Сынмин на самом деле ни черта не вытянутый и не статный, а в том, что внутри он намного менее угловатый, чем снаружи. Даже несмотря на свою природу, Сынмин остается мягким и нежным. Юна видит в этом слабохарактерность и повод для передразниваний, потому что настоящие вампиры так себя не ведут. Но на деле это лишь забота, идущая рука об руку с самопожертвованием ради близких ему людей. И вампиров, конечно же, тоже. Чонсу хочет показать именно это. Он пообещал, что будет предельно объективным, поэтому далеко от реальности в своем изображении уходить не станет. Но никто не запрещает ему поиграться с плавностью контуров — особенно если натура перед ним сама принимает позу, как нельзя кстати отражающую его задумку. Сухой кистью Чонсу делает набросок, пока что не вдаваясь в подробности. Ему очень хочется прочертить аккуратный изгиб носа, поставить полупрозрачную родинку над веком, добавить маленькие блики в глаза, чтобы сделать их живыми, но Чонсу придерживается всех правил, давно вбитых ему в голову старым мастером, и ведет работу поэтапно. Постепенно начинает вырисовываться что-то, отдаленно напоминающее человека. Затем на холст добавляются новые цвета — и схожестей становится чуть больше. Несмотря на тихие нашептывания совести и порывы сэкономить, Чонсу не жалеет краски и не оставляет кипенно-белый лен приветливо махать ручкой каждому будущему созерцателю картины в местах, где запечатлена обнаженная кожа Сынмина. Вместо этого он намеренно добавляет на нее как можно больше оттенков, возможно, делая их немного насыщеннее, чем он видит их на самом деле. Потому что это еще один художественный инструмент в его руках, о котором увлеченно рассказывал один из приятелей мастера. В Салон его работы не берут, да и он успел сполна нажаловаться на тонны критики в свой адрес, но Чонсу видит в его словах смысл. Сынмин не бледный. Он яркий. Его кожа может быть обесцвечена, но глубоко внутри Сынмин намного чище, чем берлинская лазурь. И дело не в крови цвета киновари. Капли на неосторожно порезанных руках насыщеннее, чем подтеки, остающиеся на шее Чонсу после укусов, и могут посоперничать с алой краской в его арсенале, но даже так — сам Сынмин намного ярче, чем его кровь. Сынмин интересный, заботливый, любвеобильный, жертвенный. На такой спектр раскладывается его душа, проходя через призму взора Чонсу. И такой же спектр он отражает на холсте. Кожа Сынмина мертвецки-белая, но белый цвет по природе своей никогда не будет полностью белым. В нем лучше всего читаются цветные рефлексы, на нем лучше всего видны теплые разводы от вытекающего из лампы света. В тенях мешаются темная маджента, гамбургская синь и умбра жженная. Темнота волос и одежд тоже не остается открыто-черной. Это неправильно. Так строго-настрого запрещает делать мастер — попросту не добавлять в густую тьму других цветов. Да и о каком глупом и некрасивом черном цвете может идти речь, когда это Сынмин? Черный цвет в шелке его волос и складках одежд — богатый, раскатистый, и Чонсу не стесняется вмешать туда оттенки пурпурного и темно-синего. Монохром образа Сынмина под кистью Чонсу превращается в настоящий взрыв красок. Он кладет цветные мазки мягко, аккуратно, по чуть округлой траектории, чтобы сполна передать все те чувства, что расцветают у него в груди, когда Сынмин находится рядом с ним. Чонсу так увлечен рефлексами на щеках и под носом, блестящими пуговицами на жилетке и сиянием в волосах, что напрочь забывает подтягивать фон — книжные полки позади так и остаются на этапе подмалевка. За такое ему бы оторвали руки. Какое счастье, что Сынмин не его мастер и не заметит ошибок. Да и какая к черту разница, если сам Сынмин намного интереснее, чем шкаф позади него? Чонсу не хочется добавлять оттенки на его лакированную поверхность, потому что на этой картине право быть ярким имеет только Сынмин. Да и к тому же, как только Чонсу заканчивает с изображением всех его подробностей, он делает пару шагов назад, стараясь оценить результат издалека, и чувствует внезапную ломоту в коленях. Как долго он пишет? Он не знает, темно ли уже на улице, потому что плотно задернутые бордовые шторы не дают ни малейшего намека на то, что солнце в принципе существует. Сынмин успел задремать, прикрыв глаза, но с места так и не сдвинулся. Он покорно остается все в той же позе, чтобы у Чонсу не возникло… сложностей с поменявшимся положением руки или мазнувшим по другой щеке светом. Чонсу улыбается, откладывая палитру в сторону и скача взглядом между Сынмином настоящим и Сынмином написанным. Разница в сочности цветов, безусловно, есть, но все его черты переданы точь-в-точь, будто снятая с лица маска. Как Чонсу и сказал — он был предельно объективен. Чонсу вытирает руки тряпкой, но краска с них не сходит полностью — она остается на коже тонким слоем, и разные цвета смешиваются между собой. Неизбежная часть процесса — пигмент успевает въесться, если не отмыться от него сразу. Но Чонсу находит это несколько… завораживающим. Будто бы он смог собственными руками притронуться к внутреннему миру Сынмина, который так старался изобразить. Он идет осторожной поступью к креслу и замирает, останавливаясь прямо перед Сынмином. Его веки умиротворенно сомкнуты, грудь не вздымается — он, как обычно, не дышит. Вампирам не нужен кислород — Сынмин редкий раз пользуется обонянием, уткнувшись в волосы Чонсу или изгиб его плеча. Перепачканными руками Чонсу не хочет трогать его лицо, чтобы не замарать его. Будить Сынмина резкими словами он тоже не желает, поэтому склоняется над ним и целует в холодную щеку. Глаза медленно открываются, сонливо смотрят на Чонсу с вопросом, но после снова закрываются, когда Сынмин кладет ладонь на его затылок и притягивает ближе к себе, касаясь губ губами. Чонсу смеется в поцелуй, но поддается ему. Он ощущает все яркие цвета, что использовал на своей картине, прямо сейчас. Сердце наполняется красками — Чонсу уверен, что оно превращается в мешочек для хранения, и совсем скоро художник проткнет его, чтобы выдавить немного на палитру. Краска внутри него новая, жидкая и брызгает сразу же после прокола. Она выливается поцелуями по всему лицу Сынмина и облизывает даже его шею, но Чонсу не способен остановиться, пока не зацелует его полностью. — Я закончил, — шепчет он между осторожными касаниями. — Взглянешь? Сынмин кивает, и Чонсу через силу заставляет себя отстраниться от него и выпрямиться. Он протягивает ему руку, помогая встать, и поздно вспоминает о том, что она вся грязная от краски. Сынмин будто бы не обращает на это внимания, принимая помощь, и будто бы совсем не ощущает легкую влажность и липкость на своей ладони. Доски слегка поскрипывают под ногами, когда Чонсу и Сынмин подходят к мольберту. Чонсу с замиранием сердца ждет реакции Сынмина, но тот словно намеренно медлит, молча кладя голову ему на плечо. Его рука находит руку Чонсу, и их пальцы сплетаются в крепкий замок, размазывая краску между двумя ладонями. Но Сынмин нисколько не брезгует, хотя во всем любит чистоту и порядок. Чонсу считает это забавным — тот факт, что даже книги на полках в кабинете расставлены по алфавиту, но Сынмин не ворчит на него и его грязное ремесло. — Я правда так выгляжу? — наконец произносит Сынмин, но сердце Чонсу не спешит отдаться постукиванием в ушах. — Правда, — отвечает он. — Правда-правда. Губы Сынмина трогает застенчивая улыбка. Чонсу может увидеть ее, даже не заглядывая ему в лицо.