Часть 1
28 августа 2023 г., 23:24
— Ну? Ты скажешь мне, почему ты злишься? — его голос звучит слишком громко в сравнении с тишиной кабинета и бешеным стуком сердца.
Наполеону упрямства не занимать: он уставился на окно кабинета с таким недовольным выражением лица, словно из его рук выхватили уже торжествующую победу над врагом. Он не хотел говорить с Александром.
Последнего это, на удивление, не раздражало, потому что мало кто из окружения Наполеона мог стерпеть его тяжёлый, непокорных характер. Никому не хотелось попасть под горячую руку французского императора (что включало в себя крики на полдворца и швыряние вещей на пол) или нарваться на изгнание из страны. А Александр был тем, кто мог успокоить горящие, как пламя ада, корсиканские глаза. И делал это как можно безопасней для себя и Наполеона (так как он мог ой как быстро вспыхнуть снова). В зависимости от ситуации Александр мог поступать по-разному: он мог дать Наполеону время, чтобы тот остался наедине с собой или наоборот был подле него, когда его что-то тревожит. Но сейчас был другой случай. Наполеона всегда глубоко ранила обида, и не важно на что. И, пребывая в ней, он мог целый час просто стоять у окна, насупив нос и нахмурив брови, и пялиться в одну точку, не реагируя ни на кого и ни на что (маршалы по одному такому выражению лица понимали,что разговаривать с императором все равно что пытаться пробить крепость голыми руками). Тоже самое происходит и сейчас. И Александру нужно как-то расколоть Наполеона, не используя грубую силу. И он знал, как это сделать. Непревзойденный дипломат хорош не только в переговорах, но и в покорении сердец.
На вопрос Александра Наполеон промолчал, складывая руки за спиной. Тот видел в отражении окна его недовольное лицо: сегодня он огорчен сильнее,чем обычно.
Александр подошёл к нему со спины. Молча он положил руку тому на левое плечо и наклонился к уху.
— Ты чем-то огорчен, Mon petit diable?
Наполеон сглотнул, ещё смотря своим неживым взглядом в окно.
Александр мягко очертил костяшкой указательного пальца край правого уха. Он ожидал, что Наполеон содрогнется — это его чувствительное место. Ему очень хорошо известны слабые точки его тела, чем он не раз пользовался. Даже такой человек как Наполеон, что способен быть непоколебимым, как статуя, суровым, как ураган, растекался в ласке своего возлюбленного, как мальчишка.
Но ничего не произошло. Никакой реакции. Александра это не расстроило. Значит,он промахнулся. Придется подойти к нему с другой стороны.
"Гвардия умирает, но не сдается? Что же, проверим, насколько тебя хватит".
Все так же спокойно, медленно и размеренно, как будто перед Александром сейчас не находился вулкан, готовый взорваться в любую секунду, провел рукой, что лежала на левом плече, по верху спины и аккуратно поддел кончиками пальцев воротник мундира. Немного дергая за правый край, Александр увидел, как Наполеон опустил глаза на его пальцы.
"Что,нравится? Полки пущены в бой, защищайся или пади подо мной".
Открыл бледную шею, прошёлся по взмокшей коже пальцами. Наполеон всегда начинал потеть, когда касались тех мест, куда чужим рукам лезть не положено. Но по-настоящему он волнуется, когда шеи касаются губы. Хрупкие поцелуи Александра — одна из вещей,которая превращала сурового тирана в существо, жаждущее страсти до тряски и слезливых мольб на коленях. Он буквально сходит от этого с ума.
Он отворачивает голову, то ли пытаясь прекратить эту борьбу, то ли позволяя Александру наступать и дальше.
Рука скользит по груди, в которой, как грохот артиллерии, гремит сердце. Наполеон держится стеной, не сдавая позиций. Глаза опущены в пол, нижняя губа прикушена.
— Ты правда не хочешь мне рассказать? — ласковый голос соблазняет. Но расколоть не получается. Наполеон молчит,все так же нахмуренный.
"Вот ты как со мной? Стоит ли мне…?"
Стоит только кончикам пальцев правой руки слегка коснуться паха, все сомнения рассеиваются.
"Врем и не краснеем. У тебя стоит колом, хватит сопротивлений".
Стон и короткий смешок. Наполеон опустил голову, тяжело выдыхая.
— Хватит, я не хочу…, — жалкая попытка оправдаться.
— Но твоему члену это нравится.
Наполеон хочет этого, что бы он не говорил. Как бы не отрицал, он только и ждал того, чтобы получить удовольствие. Будь его воля, Александр оказался бы уже на подоконнике раздетым. Но мешает та мелкая обида, что пытается отговорить Наполеона сдаваться. Из последних сил он сдерживается, старается казаться отдаленным и совсем не заинтересованным в происходящем, но попытки эти слишком жалкие.
Рука скользнула в штаны и расстегнула их. Уверенным движением ладонь обхватила член и повела вверх. Наполеон запрокинул голову, громко вдыхая, а Александр отвёл ладонь, наблюдая, как между пальцами и головкой члена тянется неприлично длинная нить смазки. Он впервые видел, чтобы мужчина так возбуждался.
"С тебя течет, как с суки. А говорил, что не хочешь".
Зубы содрали кожу на губах. Наполеон давно подчинился желанию, ему уже ничего не хотелось кроме как предаться любовным утехам. Он мычал в потолок, языком облизывал обсохшие губы. Тело дрожало, когда рука ласкала член слишком медленно. Головка органа покраснела, стала такой чувствительной, что даже порыв воздуха заставлял ее пульсировать. Он был на пределе.
— O-o-oh, mon ange…, — шептал он, как в бреду.
"Уже умоляешь меня? Думаешь, позволю тебе кончить так рано?"
Движения стали быстрыми и резкими. Наполеон давится воздухом, цепляется Александру в руку с такой силой, что оторвать невозможно, хлюпает смазка, которой слишком много. И тут же Александр останавливается, не давая излиться. Француз хнычет, сжимает зубы до треска. Он злится, но уже не на то, что вызвало в нем обиду. Александр. Чертов дьявол!
"Да, я та ещё мразь."
— Так ты мне скажешь, что тебя огорчило?
Ангельский голосок совсем выбивает Наполеона из колеи. Всего пару минут назад он доводил его до исступления, а сейчас так спокойно говорит, словно ведёт светскую беседу! Как — Наполеон не понимал. Как Александр может быть таким спокойным? Это просто невероятно!
Палец нежно прошёлся по члену, погладил каждую распухшую от возбуждения венку и обвел головку. Наполеон задрожал, зажмуриваясь и прижимаясь к Александру спиной.
"Такой мокрый…Уже стекает на пол."
— Ты же знаешь, я очень настойчив…
Это было действительно так. Александр мог дразнить его до тех пор, пока не добьется своего. Но тот уже забыл о своей обиде и злости. И когда Александр снова потянулся к его шее, то своей рукой схватил его за щеки и подставил к своим губам, не в силах терпеть.
"Какой послушный. Но никогда не признается напрямую".
Александр даёт ему желаемое. Левой рукой окутывает его шею и заставляет поднять голову, прижимает к своей груди. Теплая, упругая, влажная плоть отдает пульсацией в правую ладонь. Рука снова скользит по члену, уже не пытаясь дразнить, а губы обцеловывают покрасневшие от вожделения широкие скулы. Александру приятно видеть, как Наполеон сладко прижимает язык к верхним зубам и равно вдыхает через рот ( в такие моменты он испытывал эйфорию и выглядел так,словно был под каким-либо дурманящим веществом). На подкосившихся ногах Наполеон извивался насколько ему позволяли положение и пластика собственного тела: прогибать спину от наслаждения было той ещё задачей, но такому импульсу как поглаживание головки члена большим пальцем и тихим шепотом в ухо вряд ли можно воспротивиться. Ему оставалось глотать воздух,дабы не задохнуться — да и это с трудом получалось: Александр несильно сжал горло. И каждый раз, когда Наполеон сглатывал густую слюну, Александру хотелось сжать шею сильнее, чтобы почувствовать, как бьёт в этих артериях горячая кровь.
Тело бьётся в судорогах. Александр,схватив русые пряди на затылке, повернул голову Наполеона к себе и заглянул в его серые глаза, в его зрачки, которые были расширены так, что отражали яркие искры. Раскрасневшееся лицо отражало все то удовольствие, которого жаждал этот непокорный корсиканец.
"Vas-y, cum, salope".
— Mon petit diable…, — так легко слетает это ласкательство с его губ.
Наполеон в последний раз выгибается в спине, так крепко и красиво прижимает бедра к телу Александра. Дрожит так сильно от достигнутого оргазма, зажмуривает глаза. На руке Александра — капли белесой, почти прозрачной спермы. Размазывает ее остатки по органу, с которого она спешит стечь на чистый, надраенный до блеска, пол.
— Надеюсь, ты больше не злишься…
Не успев опомниться, он почувствовал, как сильные руки толкнули его к подоконнику и чуть ли не оторвали пуговицы мундира. Его крепко прижали и отпускать не собираются. И Александр не против. Он только сел на подоконник и обнял Наполеона за спину, шепча в губы:
— В следующий раз не обижайся.
— Даже не буду пытаться.
И посмеялся. Ведь кто откажется от такого способа забыть свою обиду?
