Боги слепы, а на небе даже звёзд нет

Амен думал, что не способен полюбить кого-то. Ещё думал, что человека, готового полюбить его, тоже не найдётся, что не заслуживает любви. Но он ошибался. Всё пошло наперекосяк с того дня, как Амен встретил её в переулке, спасающую животинку. Принял её за бродячую жрицу любви. Тогда он и подумать не мог, что эта непокорная девчонка займёт столько места в его сердце. Она была, как распустившийся среди пустыни аленький цветок. Эвтида не боялась его и не лебезила ему, как это делали многие. Вместо того, чтобы опускать взгляд перед эпистатом — с вызовом смотрела прямо в глаза, дерзила так, как не осмелился бы ни один охотник. Своим поведением она выбивала Амена из колеи и ужасно завораживала его. Он силился игнорировать все чувства к ней. Не думать о горящих весельем ореховых глазах и насмешливой улыбке, просыпаясь по утрам, не думать о нежных девичьих руках и манящих губах, ложась по ночам. Но не мог. А стоило Эве только сделать шаг к нему, показать, что чувства взаимны, и Амен целиком отдался любви. Люди всегда любили совать свои носы в чужие дела, оттого и свидания устраивать им приходилось тайком. Временами и дожидаться этих встреч ему было не в моготу. Тогда ловил он Эвтиду в подворотнях, куда люди не сунутся и выкрадывал у неё поцелуи, а порой и не только поцелуи, а она неугомонная, только и радовалась. Продолжалось так уже месяц. И всё было у них хорошо. Но когда так всё хорошо, обязательно должен быть какой-то подвох, так ведь? А подвох заключался в том, что любимая его была шезму, одной из тех, на кого он охотился годами, из тех, чья кровь уже никогда не смоется с его рук. Узнал он новость утром от одного из младших охотников. Тот был ужасно доволен собой, мол, только на службу взошёл, а уже черномага поймал, хорошее дело сделал. Явно надеялся получить расположение Эпистата. У Амена же за один миг целый мир разрушился на глазах. Было бы ложью сказать, что он не догадывался о ремесле Эвтиды и её друзей, что верил в случайность её ночных прогулок, что накидку она держала просто на всякий случай. Если бы он желал, в первую же неделю вывел бы Эву на чистую воду, но он не хотел этого. Улик на неё, несмотря на все подозрения, он не искал, а раз доказательств нет, то и невиновна ни в чём, так ведь? О как же он жалел теперь, что так сглупил. Да, может он и готов был закрыть, ради своей возлюбленной, на всё глаза, но в отряде оставались и другие охотники, для которых Эва была лишь черномагом. Их не волновала её судьба. Они считали, что поймав очередную шезму, делают благое дело и служат богам. Он и сам когда-то так считал. Если бы он только сам сразу убедился в том, что она черномаг, этого бы не случилось. Он бы уберег её. Он бы запретил Эве заниматься своими делами под носом у охотников, забрал бы к себе домой и не отпускал, связал бы если понадобилось, может плюнув на всё, просто убежал бы с ней куда подальше, как это бывает в красивых любовных историях, но он не сделал ничего из этого, а просто закрыл глаза на правду, не думая о последствиях. Теперь же последствия настигли его в виде гордящегося своей находкой охотника, стоящего перед ним. Может он мог бы припугнуть юношу, отослать куда подальше, даже убить, если потребуется. Что, угодно, только бы спасти свою милую Неферут, но делать что-либо было поздно. Весь отряд теперь знал, кем является Эва и все отчёты были отправлены куда надо. Его любимую уже спасти было нельзя, а самое ужасное, что жизнь её забрать должен был он. *** И вот Амен подошёл к собравшейся толпе. Он заметил друзей Эвы. Они плакали, кричали, но никому не было до них дела. До последнего он надеялся, что всё не по-настоящему, что сейчас кто-то подойдёт к нему и скажет, что все было дурной шуткой, но ничего подобного не произошло, а вместо этого толпа расступилась перед Эпистатом, открывая вид на Эвтиду, сидящую в центре на коленях. Его маленькую Эвтиду. На её руках не было кандалов, но этого и не требовалось, сбежать всё равно не получилось бы. Внутри него бушевала буря эмоций. Только не это, только не она, он только нашёл свою любовь, так не может же сразу потерять её. Глаза уже щипало от слёз. Он Верховный Эпистат, не должен показывать людям свои чувства, не должен оплакивать смерть шезму. Но уже было плевать на всё. Всё равно, что подумают люди, когда перед ним сидит возлюбленная, которую он должен убить собственными рукам. Говорят, что всегда можно найти выход, но оказывается — нет. Вот она — безвыходная ситуация. Может Амен и Верховный Эпистат, но теперь, когда все знали кем является Эва, даже он не смог бы остановить её казнь. Жизни её лишил бы кто-то другой, а самого Амена обвинили бы в прикрытии шезму. Он мог бы не убивать её сам, а просто дать приказ другому охотнику и тот бы посчитал честью избавить мир от очередного черномага, но это было бы эгоистично и неправильно по отношению к Эвтиде. Нет, Амен должен был сделать всё сам — быстро и безболезненно, насколько это возможно. Даже при самых тяжёлых ранениях, шаги не давались ему ещё так тяжело, как сейчас. Но выбора никто не давал. Даже погода сегодня была совсем непривычной для Фив. Солнце закрывали серые тучи, издали слышались раскаты грома. Приближалась буря. Будто сами боги гневались. Но почему же до сих пор они были так слепы? Где же был Сет — покровитель всех шезму? Почему Маат допустила такую несправедливость? И почему, в конце концов, сам Незримый Бог — повелитель света и добра, не сумел отогнать тьму из его мира, почему не спас своё дитя от этой участи? Так зачем же Амен всё это время с надеждой смотрел на небеса, верил, что боги слушают его молитвы, что служит им не напрасно и получит он счастье за всю пережитую им боль. И Амен действительно поверил, что они вознаградили его, отправив Эвтиду на путь его. И снова ошибся. Теперь же он понимал, что всё, что он знал, во что верил было обманом. Богов никогда не волновало его счастье и благополучие. Они просто эгоистичные существа, которым наскучила бессмертная жизнь на небесах, поэтому и играют людскими жизнями, как им вздумается. Всё это время, пока Амен служил им с открытой душой, боги только смеялись над ним. И любовь послали ему только затем, чтобы тут же забрать, опустошив его сердце. А Эва ведь как-то рассказывала ему о своём сне, где она встретила Анубиса. «Это конец, и это новое начало», — вот что сказал ей тогда бог. Тогда большого значения видению её он не придал, мол, всякое может присниться. Но Эва умолчала, что видеть любые сны для неё было совсем несвойственно, не говоря уже о видениях с богами. «Это конец, и это новое начало». Так значит с самого начала было всё предрешено. Анубис всегда был готов забрать к себе Эвтиду. Для него она была лишь шахматной фигурой для очередных божественных игр. Амен и сам был пешкой. По злой иронии Бога Смерти, вместо того, чтобы стать благоверным Эвы, он стал её палачом. И Амен не понимал о каком новом начале может идти речь, если любимой его суждено умереть. Всё что он мог представить после её смерти — это огромная беспросветная тьма. До Эвы оставался всего шаг. Он собирался оборвать ее жизнь, а она всё также смотрела на него снизу вверх. Даже в этот миг, сквозь пелену слёз он мог разглядеть в её глазах бесконечную любовь и нежность. И это было больнее всего. Амен бы хотел, чтобы она кричала на него, била, проклинала. Ненавидела его. Он бы вынес даже это. Но готовность Эвы отдавать ему всю свою любовь без остатка даже в последние минуты своей жизни, которую он должен оборвать, просто разрывала сердце. — Каково твоё последнее желание? , — произнёс он, напрасно пытаясь унять дрожь в голосе. — Я хочу поцелуй. Твой поцелуй, Господин. Это было последним ударом и сдерживать слёзы уже было невозможно. Пусть все видят, как плачет их Эпистат, какое теперь это имеет значение. И заметить он не успел, как оказался на одном уровне с Эвтидой. Амен выполнил её желание, хотя желание это принадлежало не ей одной. В последний раз держал он вот так в руках свою маленькую шезму. В последний раз целовал её. Поцелуй был полон любви и отчаяния, нежности и печали. Амен старался выразить через него всё, что не успел сказать ей, вложить все свои чувства, всю горечь от предстоящей потери. И Эве не надобно было слов. Она всё понимала, и прощала его за то, что предстоит сделать Эпистату. Она ничего не говорила, но он знал это. Наверное, это и есть любовь, когда хватает одного прикосновения, чтобы понять друг друга. Никогда так крепко не обнимал он никого. Боялся отпустить, боялся, что этот поцелуй не может длиться вечно и ему придётся завершить начатое. Она же лишь мягко обхватывала рукой его шею, а другой поглаживала щеку. Эва не винила его. Казалось, она уже давно смирилась с этим, с самого начала знала, чем всё обернётся и покорно ждала конца. Но Амен не мог смириться. — Я не жалею ни о чём, что было между нами. Единственное о чём жалею, что врала тебе всё это время и узнал ты обо всём так. — Я должен был уберечь тебя. Я не сдержал своё обещание. -Прошу, не кори себя за то, что собираешься сделать. Наша судьба давно была предрешена, но благодаря тебе я успела ощутить вкус счастья. — Я люблю тебя, Эва, — эти слова Амен должен был говорить намного чаще, пока у них ещё было время. — Я люблю тебя, Амен. Он сжимал кинжал у её спины, а она говорила, что любит его. Сердце Амена разбивалось на тысячу осколков. Как бы он хотел взять её на руки и убежать туда где их не нашли бы даже боги. Туда, где их любовь и счастье не были бы под запретом. Туда, где они могли бы не надевать маски. Но он не мог. — Когда настанет время мы встретимся. А пока помни: за гранью жизни, за гранью смерти — моя любовь к тебе бесконечна, и никто не в силах это изменить. — Я найду тебя, моя милая Неферут, где бы ты не была, найду. И ни один бог не сможет мне помешать. — Я знаю. Я буду ждать. Она положила голову на его плечо. Накидка сразу же промокла от слёз любимой. — Амен, пора. Он не хотел отдавать её Анубису, но и мучить Эву ожиданиями больше не мог. Ещё крепче прижав к себе свою маленькую шезму, Амен воткнул нож прямо ей в спину. Среди толпы доносились крики, но слышал он всё будто откуда-то из далека. Прошли последние удары сердца Эвтиды, и увядая, аленький цветок опал засохшими лепестками. Казалось и его сердце перестало биться в этот миг. Да лучше бы так и было. Но Амен был жив, а душа возлюбленной его ушла. Теперь это было просто тело. Но он всё ещё не мог отпустить её. Пошёл ливень, каких давно Фивы не видывали, к тому же ветер совсем разбушевался. Люди разбегались по домам, лишь бы скорее спрятаться от стихии. И самого Амена кто-то пытался оттащить. Кажется то был Тизиан. Но всё, на что был способен Эпистат — это сидеть на холодной земле, всё также сжимая тело любимой. Бесполезные попытки поднять его прекратились. Никого уже не осталось на площади и Амен вместе с небесами оплакивал смерть своей милой Эвы. Так и прошёл час, второй затем третий и четвёртый. Уже темнело и небо начинало утихать. Амен же будто очнулся ото сна и ещё раз взглянув на бездвижную Эвтиду в своих руках, только теперь в полной мере осознал, что всё-таки натворил. И порицательно, пряча лицо, начал винить от ярости себя и отрицать это. Всё понимал, она мертва и это никак уже не исправить. И зрела в нём ненависть неимоверная. Ненависть на этот мир, царя, охотников, на всех богов, в особенности Бога Смерти. Ну а того, кто ненавистней всех, узреть он мог бы только в зеркале. Решил Амен, что больше так быть не может, и коль любить нельзя, то приказано уничтожить. Забыл давно он о прощении и не поняв мотивы Бога, плюнул на суть вещей. И будучи одержимым мщением, избавился от страха и вообще от любых оставшихся ощущений. Направился он к Богу Смерти. Не знал даже откуда знает путь к божьей обители, лишь ненависть и жажда мести были его его компасом и путеводителем. Увидев бога, Амен тут же сорвал с него маску. Бывали смельчаки, что делали это раньше, но познав в божьем лице ужас сути самой смерти и бесконечную тоску все храбрецы тут же погибали. Но лицом к лицу не дрогнул, узрев необъятную пустоту, герой, ведь оказалось, что в его лице та же тоска и боль. Вот поэтому он и выстоял, там лишивший Бога Смерти жизни и у смерти последнего в жизни смысла. И чтобы забыть бы всё навсегда — он решил посмотреть своей пустоте в глаза. И надеялся свести с ума свою ненавистную оболочку, но от того, что он увидел, только треснуло зеркало на кусочки. Не понимал к тому же, как уместить бы внутри весь свой необъятный ужас. И коли в прстом человеке тесно, надев маску Бога Смерти, теперь займёт его место, чтобы любить. И коль не видели, то поверьте: нет печальней в мире любившего Бога Смерти.