Свидание по-подростовски

Чимин звучно стучит зубами по палочкам, стаскивая с них кружок пытавшейся развалиться суши. Он усердно жует, жмурясь из-за потрясающего вкуса, и протяжно, с наслаждением мычит: — Господи, Юнги… Они расположились в шумной школьной столовой за дальним столом, но Чимин отчетливо слышит урчащие нотки в низком голосе, когда Юнги хрипло смеется. Тот сидит рядом, совсем вплотную, прижимаясь к чиминовым бедрам своими, и двигает приготовленное им бенто с остальными кусочками суши к Чимину. — Можно без титулов. Вкусно? — Юнги вытаскивает из своего контейнера дольку вареного яйца и закусывает рисом. А на брошенный ему возмущенный взгляд только расслабленно смотрит в ответ, неторопливо перекатывая рисинки на языке. Чимин почти надувается от негодования: да с такими навыками готовки Юнги будет для него хоть Господом, хоть Буддой, хоть Сатаной. От последнего Чимин точно не отказался бы. Увидеть Юнги в образе горячего сексуального демона… такому хочется задаром продать душу. Чимин мотает головой, выбрасывая из нее образ Мин Юнги в кожаных сапогах и с хлыстом. — Шутишь, что ли? Я выйду за тебя, если будешь мне так готовить, — Чимин зажевывает окончание фразы вместе с целым куском суши, оттянувшим ему щеку своим размером. — Ты говорил это в прошлый раз. — Юнги кладет в рот ломтик яичного рулета и подпирает голову рукой. У Чимина еда застревает в глотке, когда он замечает, что Юнги решил полюбоваться. Им. Приходится туго сглотнуть. — Ну… Потому что ты все еще не берешь меня в мужья! — Легкое смущение выдают затрепетавшие ресницы и бегающий взгляд. В противовес неловкости Чимин дерзко закидывает ногу на миновы колени, выпячивая грудь и пытаясь выглядеть достаточно уверенным в себе. Но стоит Мину позабавлено усмехнуться, уверенность дает слабину, и Чимин невольно сутулится, сжимая губы из-за понимания того, сколько власти над ним имеет Юнги. Вообще-то он знает, что Юнги вряд ли сможет найти способ пожениться, когда они едва ли перешагнули порог старшей школы. Он и сам не может объяснить свое стремление стать с Юнги супружеской парой. Просто от этой мысли ему… тепло в груди. А когда ему тепло рядом с Юнги, это значит, что все его мысли и действия — правильные. Хорошие. Значит, так должно быть. Они встречаются уже почти год, скоро годовщина. И его мама совсем не против Юнги, но не обрадуется, если узнает, что ее сына зажимают под школьной лестницей с юных лет. Даже спустя год раскрывать перед ней карты все еще рано, поэтому они с Юнги продолжают рьяно делать вид, что находятся в очень тесных отношениях, дружа дружескую дружбу. Однажды она чуть было не застала их целующимися в его спальне. Их спасло лишь то, что до этого они играли в твистер, — который, собственно, и привел к страстным поцелуям с распухшими губами, — а шелестящий коврик с нарисованными кругами стал железобетонным аргументом. Чимин продолжает интенсивно пихать в себя суши, нанизывая на палочки уже пятую по счету. Он кладет кружочек на язык, раскусывая рис, и резко вдыхает, закашлявшись, когда ощущает теплое прикосновение к бедру. Юнги шустро меняет руки, освобождая ближайшую к Чимину, чтобы заботливо похлопать по спине. Вторая остается согревать ножку на миновых коленях. — Рис не в то горло попал, — сипит Чимин, стуча себе по груди. На глаза наворачиваются слезы. Он жмурится, из-за чего одна слезинка скатывается вниз, и слепо тянется к стакану с соком. Юнги помогает ему найти напиток и сделать спасительные глотки, придерживая стакан. — Ты в порядке? — Юнги всматривается в округлое личико, явно взволнованный, и получает в ответ кивок. — Чего ты вдруг? Глотать разучился? Чимин обретает возмущенный вид второй раз за обед: — Конечно! Ты бы меня еще у доски перед всеми облапал, — Чимин ворчит, звуча несколько обреченно. Вот надо Мину постоянно трогать его в местах, где куча людей — нет бы уединиться и тогда тискать, сколько захочется. Юнги скользит пальцами к внутренней стороне бедра, начиная медленно выводить узоры подушечками пальцев. — Тогда нам стоит научить тебя глотать как следует, чтобы ты больше не давился, — заботливо и участливо произносит Юнги, хотя Чимин клянётся, что видит в его глазах чертей. — Ну хё-он. — У него, кажется, повышается давление от смущения. Кровь приливает к щекам, припекая, и Чимин краснеет до плеч, утыкаясь в сложенные руки на столе. Он почти раскладывается на столешнице, светя кончиками горящих ушей, пока Юнги с улыбкой продолжает наглаживать чувствительную часть бедра. Чимин не предпринимает никаких попыток сопротивления, несмотря на демонстрируемое недовольство. Скучающе подхватывая последний ломтик яйца, Юнги закидывает его в рот и сразу проглатывает. — Отец сегодня в ночную смену, — как бы невзначай произносит он. Чимин поворачивает голову, лежа на руках, и смотрит на точеный профиль. Этот тон ему знаком до сладко поджимающихся пальцев на ногах. Мин Юнги приглашает. У хёна невыносимо красивые глаза, смотрящие куда-то вперед нарочито незаинтересованно, будто не он ждет от Чимина ответа, нетерпеливо сжимая упругое бедро. Немного потрепанные волосы и острые черты лица, которыми еще не обзавелся Пак, примагничивают взгляд. То, как, ко всему прочему, Юнги одевается в чуть помятую одежду, нося рубашку на выпуск под школьной жилеткой и кожаную куртку через плечо, делает из него героя девчачьего романа с крутыми плохими парнями. Чимин ведется хлеще любой девчонки, но гордо задирает нос, когда проходит по коридорам, потому что плохой-парень-Мин сам ведется не на хорошеньких послушных девочек или рано развратившихся шлюшек. Плохой парень Мин залипает на него, на Пак Чимина, живущего в соседнем доме и таскавшего в семь лет для Юнги мамино печенье, чтобы игравший в песочнице мальчик ел не песчаные куличики, а нормальные вкусняшки. Кто вообще придумал есть несъедобную еду? Чимин щурится, рассматривая спадающие на бледное лицо пряди черных волос, и чувствует слабую дрожь в теле, когда встречается с потемневшим взглядом. Юнги смотрит сверху вниз, молчанием настаивая на ответе, на что Чимин томительно вздыхает. Он кокетливо глядит из-под пушистых ресниц и слизывает с пухлой губы послевкусие сока. — Предлагаешь заняться учебой у тебя? — наконец произносит Чимин. Юнги с его фирменным лисьим прищуром выглядит дразнящимся. Разве мог Мин надеяться на какой-то другой ответ, когда так открыто флиртует со своим охочим до секса парнем? — Зову тебя… — Чимин видит, как продолжают шевелиться тонкие губы, но все слова перебиваются зашумевшими за соседним столом малолетними задротами. Красивое лицо Пака искажается в отвращении, когда по ушам проезжается чей-то ломающийся писклявый голос. Он бросает раздраженный взгляд на малолеток, уступающих ему в возрасте лишь пару лет, но быстро возвращает внимание на Юнги. Переживает, что его недовольство могут воспринять как реакцию на выдвинутое предложение, когда Чимин попросту не услышал слов. Будь это не Юнги, а кто-то другой, Чимин ответил бы отказом, не задумываясь, было ли важно услышать то, что сказал собеседник. Куда бы его ни пригласили, будь это самым крутым в жизни, что Чимин мог попробовать — проще упустить шанс, чем позорно просить повториться для него, словно для глухого. Перед Мином ему тоже ужасно неудобно, но чтобы между ними не возникло недопониманий, приходится переступить через себя и свою неловкость. В общем-то, это не такая проблема, когда это ради Юнги. — Ты, ам… От этих долбоебов мне заложило уши. Повтори, а? — Юнги на это вскидывает брови, и Чимин не может понять выражение его лица. Тонкие губы вновь размыкаются, а у Чимина начинают закипать нервы, потому что Юнги опять перебивают. Он сжимает ладони в кулаки и резко поворачивает голову в сторону сопляков, чтобы угрожающе подняться со своего места, как чувствует смыкающиеся длинные пальцы на талии. Тепло ласково окутывает все место под широкой ладонью, согревая нежные изгибы талии сквозь одежду. Юнги двигается близко, прикасаясь губами к чувствительному и стремительно краснеющему ушку: — Я поведу тебя на свидание сегодня, — мурлычет. Замечая появившийся лихорадочный блеск в чиминовых глазах, Юнги смеется. Чимин клянется, что не сможет прижать задницу к стулу и дождаться, когда они с Юнги встретятся вечером. Мир сужается до одного лишь Мина, никакие шумные школьники больше не беспокоят. — Правда? — Хочется задать глупый вопрос о том, пойдут ли они ночью, несмотря на то, что Чимин знает ответ. Ему лишь необходимо удостовериться, убедиться, что Юнги не задумал ничего нового. Хён намерен дать то, чего Чимин желает больше всего, когда старшего тянет сделать ему хорошо. Он кусает губы, сдерживая порыв побыть на мгновение глупой блондинкой. Юнги утверждающе мычит, неопределенно скашивая взгляд в сторону. Чимину приходится сдержать себя от нового порыва схватить своего парня за лицо и клюнуть радостным поцелуем в нос или куда прилетит, потому что они все еще в общественном месте. Но Юнги, зная Чимина слишком хорошо, поворачивается обратно и наклоняется к не успевающему ничего сообразить парню, чтобы поцеловать в пимпу носа. Растерявшись, Чимин тратит некоторое время, чтобы осознать внезапный сладкий поцелуй и заозираться по сторонам со вспыхнувшими щеками. Заставляющего его смущаться Юнги хочется ударить в плечо, что он и делает в отместку. После чего до него неожиданно доходит — в столовой почти никого не осталось, а Юнги, отводящий куда-то взгляд до этого, сканировал обстановку. Заранее знал, что Пака потянет целоваться. Чимин дует губы, ворча о том, что Мину так и надо, пока Юнги с превеселым лицом потирает атакованное плечо. В самом деле, сдержанный короткий чмок в нос от хёна — далеко не все, что тот мог дать тактильному Паку, чувствуй Юнги себя комфортнее и раскрепощеннее. Собранная, уверенная в себе, «взрослая» его сторона — невероятно горячая, и Чимин в полном восторге от нее. Но зная, каким открытым и озорным тот может быть, он с нетерпением ждет их уединения, чтобы насладиться маленькими дурачливыми представлениями. — Ты опаздываешь, — говорит старший. Столовая опустела по той причине, что с минуты на минуту начнутся занятия. Они с Юнги учатся в одном классе, но общие уроки кончились, остались факультативы, которые его хён не посещает. Чимин почти проклял тот день, когда решил, что записаться в какой-нибудь клуб будет потрясающей идеей. Он тяжело вздыхает: — А ты? — тон Чимина спокойный, будничный и слишком выверенный, чтобы не иметь двойного дна. По крайней мере, Мин Юнги знает значение вопроса, и оно не «что будешь делать, пока я занят?». Лисьи темные глаза подозрительно сужаются, пытливо выискивая скрываемую правду, и Чимин, видя, что его застали с поличным, усердно давит накатывающее на него смущение. Юнги почти всегда понимает его игры в молчанку, намеренные, скользкие ответы и вопросы, и всегда выводит на чистую воду: если не заставляет говорить прямо, то сам берет инициативу в свои руки, щадя стыдливую часть Чимина. Прямо сейчас Пак очень хочет знать, подождет ли его хён, чтобы потом заботливо проводить домой. Юнги не мучает его неведением: — Я заберу тебя после занятий. — Он неторопливо касается ладонью мягкой щеки Чимина. Смущенный Чимин сам не понимает, что буркает на это. И все же он с энтузиазмом притирается к ласкающей руке и говорит что-то более вразумительное, пытаясь побыстрее сменить тему, когда благодарит своего парня за потрясающий обед. Ласковая улыбка Юнги и нежные неторопливые прикосновения ему в этом не помогают. Не найдя выхода лучше, чем неловкий сконфуженный побег, Чимин уносит ноги из столовой. Скованные, маленькие, но такие резкие и неловкие движения с головой выдают его нетерпеливость и воодушевление от следующей встречи. Вот бы поскорее… Оставаясь наедине с неубранными контейнерами из-под еды, Юнги только провожает его взглядом, приятно прожигающим затылок.

***

После секции все тело ноет и Чимину тоже хочется. Он держался на одной силе ожидания встречи с Юнги, стараясь не думать, как ему надоела школа. Каким-то Богам он, видимо, в прошлой жизни все же молился, раз стал одноклассником Юнги, но когда того нет рядом, вся школа превращается в ученический ад. Чимин со стоном открывает парадную дверь здания вслед за таким же вымотанным согруппником и, завидев Юнги недалеко от крыльца, резво сбегает со ступеней. Тот стоит прямо у школьных ворот, подпирая стильный зелененький мотоцикл, такой сексуальный в своей кожанке и берцах, держит стаканчик с кофе, второй оставив на сидении. Чимин не замечает, как преодолевает расстояние. Но вместо того, чтобы обнять и насладиться долгожданной встречей, он бьет Юнги в грудь. От неожиданности Юнги чуть было не проливает кофе. — Ты опять у Хосока мотоцикл взял! Ты как расплачиваться с ним думаешь? Я уже со счета твоих долгов сбился, — Чимин ворчит недовольно и громко. Настолько, что кажется, будто он правда недоволен, пока, вжавшись в широкую грудь, безуспешно пытается скрыть расползающуюся на все лицо улыбку. Юнги снова взял у друга колеса, чтоб покатать Чимина по ближайшим улочкам и паркам. Этот парень… Чимин невольно шмыгает носом, опуская ладошки на его поясницу, и ощущает, как подрагивает тело в так-уж-и-быть-объятиях. Юнги смеется, прижимая его к себе и все еще стараясь не выронить кофе: — Я и так Хоби по гроб должен. Одним больше, одним меньше, — он жмет плечами и ослабляет объятия, отодвигаясь от мотоцикла, чтобы удобно подхватить второй стаканчик с напитком. — Держи, детка. Взял горячий шоколад, ровно два с половиной пакетика сахара, — улыбчиво уточняет Юнги, и Чимин не может ничего с собой поделать, когда в груди разливается тепло, а он тает от заботы. Для него огромная загадка, почему и за что ему достался такой потрясающий парень, смотрящий на него, словно на драгоценность, когда как остальные в их возрасте и ведут себя по-мудачьи, и выглядят так же. У него щемит сердце от нежности и в животе щекочут бабочки. Если Юнги уже сейчас так хорош, страшно подумать, что будет, когда они вырастут. Чимин жмурится, с трудом избавляясь от растекающегося в теле тепла, скапливающегося внизу живота. Юнги интересуется, как прошли занятия, и Чимин с восторгом спешит поделиться успехами. Одна из причин, по которой он до сих не бросил посещать секцию — то, как Юнги каждый раз участливо спрашивает о ней, выглядя при этом до невозможности влюбленным, восхищенным и гордым за Чимина, надувающегося от усердия спрятать свои румяные щеки. Юнги неизменно хвалит его, как и сейчас, склонившись к Чимину за эскимосским поцелуем, и с умилением напоминает об остывающем шоколаде. Солнце неторопливо катится к горизонту, намекая на утекающее время. Чимин, отчего-то особенно отчетливо ощущая эту потерю, спохватывается и говорит, что им еще нужно заехать к нему за тем, чтобы переодеться и оставить школьные вещи. Его не слишком заботит то, что их с Юнги дома находятся в нескольких десятках метров друг от друга, а Мин никогда не выгуливал Чимина слишком далеко от дома ночью. Гулять они, очевидно, собираются в темноте, когда видны лишь очертания силуэтов, и полагаться приходится на прикосновения, на физическую поддержку и тихий голос у ушка — так они делали в прошлый раз. И позапрошлый. Много раз до этого. Шоколад выпивается залпом. Чимин от удовольствия закатывает глаза и благодарит Юнги сладким, — буквально, — поцелуем во влажные губы, позволяя им любовную ласку, когда всевозможные нежеланные наблюдатели уже не застанут их, разбежавшись по домам сразу после уроков. Юнги прижимает Чимина ближе, многообещающе сжимая пальцами мягкую талию, но его отвергают, потому что времени у них немного, а нацеловаться вдоволь они успеют потом! Как бы Чимину не хотелось остаться в сильных руках, он выскальзывает из хватки и опирается на кожаное сидение, ловко перекидывая ногу через поблескивающий мотоцикл. — Веди, ковбой, — говорит он, игриво подмигивая своему водителю, за что получает еще один короткий поцелуй. Мин звонко чмокает пухлые губы, недовольно ворча о том, что за день полученных поцелуев ужасающе мало и ситуацию нужно исправлять. Мотоцикл просаживается под весом Юнги. Чимин, с обожанием ощущая эту разницу между ними, кусает губы, силясь избавиться от образа того, как недавно под Юнги проминалась кровать в его спальне. Юнги отдает ему водительский шлем, предупреждающе поблескивая глазами через плечо. Чимину хочется возразить, взбунтоваться, но он лишь поджимает губы, потому что да, они это проходили, обсуждали несколько раз. Если приходится выбирать между безопасностью Чимина и его, Юнги никогда не делает выбор в свою пользу. Поэтому Чимин с хмурым лицом послушно щелкает застежкой на ремешках, прижимаясь к теплой спине Юнги. Его любимого, заботливого и ужасно жертвенного Юнги. Дорога занимает не больше десяти минут, а вот на то, чтобы подготовиться к их свиданию, Чимин тратит много времени, суетливо бегая по квартире. Расположившийся на диване в гостиной Юнги вальяжно раскидывает конечности в стороны и выглядит при этом так, словно он хозяин этого места, мотоцикла, на котором привез их, рыбок на тумбе в углу, Чимина, снующего туда-сюда… Чимин позабавленно хмыкает, понимая, что Юнги позволяет себе это, пока дома нет госпожи Пак. При его маме Юнги всегда ведёт себя немного зажато и неловко. Чимин до сих пор посмеивается от воспоминания, как однажды Юнги уронил статуэтку-кошечку. От кошки откололось одно ушко, но Юнги чуть было не опустился на колени, лбом в пол. Чимин тогда успел подхватить Мина за локоть, не давая разбить голову в извинениях. Он и сейчас уверен, что если бы не остановил Юнги, тот раскланялся бы во всех возможных позах, чтобы выпросить прощение. Госпожа Пак, едва сдерживая смех, пыталась собраться из уважения к тому, насколько отчаянно выглядела мордашка Мина, и только говорила, что никакого серьезного ущерба Юнги, в общем-то, не нанес ни ей, ни Чимину, ни имуществу. На ванную уходит больше всего времени. Чимин достает из дальнего угла самой нижней полки в тумбе упаковку быстродействующих клизм и, честно говоря, до сих пор пользуется ими сквозь пальцы на зажмуренных глазах и с самыми красными щеками, какие у него только могут быть. Все потому, что… ему стыдно. Безумно стыдно. Не сказать, что они с Юнги слишком часто занимаются сексом — все же подобрать внеурочное время, когда их родители не дома и не могут убедиться, точно ли спят их сыновья, довольно сложно. И подними Юнги с ним столь постыдную тему, он залился бы краской, ударил бы его в плечо пару раз, наверное, и ни за что бы не ответил ни на один вопрос. Юнги просто однажды прикоснулся к нему сзади во время взаимной дрочки в кабинке школьного туалета. Чимина уверенно вжали в хлипкую стенку лицом, притеревшись пахом к заднице так плотно и жарко, что приходилось позорно скулить в прикушенную кисть. Еще более неловко было от того, что он спустил на пол сразу же, стоило Юнги надавить на нежную, сжимающуюся тугую дырочку. Тогда-то ему отчетливо дали понять, что именно от него хотят. И Чимин просто… разобрался в этом сам. Сам узнал о всех прелестях анального секса и сам раздвинул подрагивающие от стыда первого раза бедра, приглашая Юнги к себе. В себя. Чимин судорожно выдыхает и включает в раковине воду, рассчитывая шумом отвлечь себя и сидящего за двумя стенами Юнги, заглушить возможные позорные звуки. Он на это надеется. В самом деле, Чимин не до конца понимает собственные чувства по отношению ко всему, что происходит между ним и Мином. Особенно он путается в чувстве стыда и смущения. И если с первым хоть что-то понятно, то второе для него — непроходимый лес. Из-за всего, что они успели попробовать вместе с Юнги, очевидная неопытность стала сходить на нет, забирая с собой почти всю неловкость. В сравнении с первым разом, — в котором, справедливости ради стоит сказать, он вел себя бесстыже, по его мнению, несмотря на внутренний смятенный пожар, — теперь Чимин может с самым невинным и умиротворенным выражением лица оседлать миновы бедра, чтобы достичь бурного оргазма петтингом, и не покраснеть от физического старания. С другой стороны, его могут загнать в краску ставшие привычными голодные взгляды Юнги, ласковые собственнические пошлепывания по бедру в публичном месте, полные нежности прощальные поцелуи в щеку и простые признания в любви. Особенно признания в любви. Чимин сам не скупится на них, облекая порывы чувств в эти теплые слова и ластясь нуждающимся котенком. Но если это делает Мин, маленькое чувственное сердце одного влюбленного Пак Чимина не выдерживает и сходит с ума. Ему, очень чуткому к чувствам своего парня, всегда легко уловить перемены в настроении Юнги. Если вдруг тому захочется смутить своего возлюбленного, будет достаточно мягко шепнуть Чимину на ушко о том, как сильно его любят. Часто хватает ощутить лишь миново намерение загнать его в краску, чтобы вместе с лицом загорелись уши и шея. Все, конечно, зависит от ситуации. Но этот непонятный ему парадокс собственного поведения оставляет его в смятении каждый раз. Исключая постыдные процедуры, душ дает почувствовать себя обновленным и свеженьким. Чимин выключает всю воду в ванной комнате и заталкивает вспомогательную коробочку с клизмами на прежнее место — куда подальше. К Мину он выходит с довольным лицом, кокетливо повиливая бедрами. Юнги на диване уже лежит, положив на подлокотник голову и уставившись в экран телефона. Его интенсивное прожимание экрана заканчивается, когда в дверном проеме, ведущем в зал, он замечает Чимина, призывно облизывающего влажные губы. Юнги не выглядел скучающим, занимаясь каким-то бессмысленным делом, но когда Чимин появился в поле его зрения, в темных лисьих глазах заблестел интерес. — Соскучился? — первым подает голос Чимин, игриво щурясь. Коротенькие пальчики скользят по деревянному проему, очерчивая подушечками линию вниз, и останавливаются на уровне обернутого в джинсы бедра. Едва прикасаясь к себе, Чимин сразу переключается на мягкую внутреннюю его часть, получая будоражащее удовольствие от того, как жадно за ним наблюдает Юнги, отслеживающий движение маленьких рук. В животике что-то щекотливо переворачивается, и Чимин списывает это на любовных бабочек, порхающих всегда, когда Юнги рядом, когда смотрит на него. — Мысли о тебе не давали мне заскучать, — отвечает Мин, плавно убирая телефон в сторону. Чимин понимает, что для него освободили место, и, кусая губы, идет к Юнги, продолжающему расслабленно лежать. Тот выглядит хозяином положения — как выглядел и тогда, когда Чимин стоял в проеме и кокетничал на расстоянии, словно это была не его инициатива, а Юнги захотел увидеть откровенный флирт и Чимин покорно выполнял его пожелание. — Ты что, придумывал ответ все это время, пока я был в ванной? — Чимин упирается ногами в диван. — Кажется, мы двое слишком очевидны, да? — усмехается Юнги и по-хозяйски обхватывает заднюю часть бедра Чимина, упруго сжимая длинными пальцами. Он вытягивает свободную руку, приглашая. — Иди ко мне. Неторопливо переплетая их пальцы, Чимин садится Юнги на пах, перекидывая через него ногу. — Ты такой красивый, — произносит Юнги, разглядывая его снизу вверх своими лисьими влюбленными глазами. Чимину честно хочется его ударить. Нельзя быть сексуальным Мин Юнги и говорить такие вещи совершенно внезапно. Они незапланированно вгоняют одного чувственного Пак Чимина в краску, из-за чего стабильное желание стукнуть виновника, как следует, постепенно превращается в инстинкт. Кто ж так делает — прямо в лоб и без спросу?.. — Я просто умылся… — Ты умывался полчаса? — усмехается Юнги и все-таки получает кулаком по плечу. Чимин строит недовольную мордашку и высовывает язык, когда Юнги бессовестно начинает смеяться. Застыдил, так еще и смеется над ним своим красивым смехом. Лисьи глазки щурятся из-за улыбки, оставляя щелочки. И даже через те Чимин видит плещущуюся в них нежность. Ему приходится спрятать алеющее лицо в изгибе теплой шеи. Он сжимает пальцами ткань рубашки на миновой груди, понимая, что смотреть на это невыносимо. Невыносимо приятно. Они оба — влюбленные глупцы. Юнги первым целует Чимина — касается губами теплой шеи, прижимается к местечку за ухом и, когда Чимин выглядывает из изгиба плеча, открываясь для ласк, пленит пухлые мягкие губы. Чимин томительно вздыхает, облизывая их, припухших от поцелуя, и смотрит на Юнги поплывшим взглядом. Стоило им с Мином научиться целоваться так, как нравится обоим, Юнги бессовестно стал пользоваться этим для того, чтоб подразниться или сделать из Чимина возбужденную несвязномыслящую лужу. Юнги прижимается поцелуем к уголку влажных губ, лижет их языком, делая более мокрыми, и, прикоснувшись длинными пальцами к бедру, ловит судорожный выдох. Чимин слаб перед ним и его прикосновениями. Он сказал бы, что особо чувствителен, когда Юнги трогает его в опасной близости к наливающемуся кровью члену, но и от поцелуев в шею приходится сдерживать тонкие отзывчивые стоны. — Детка, — любовно мурчит Юнги ему в ухо, посылая по шее мурашки. Чимин с силой вжимается ушком в свое плечо, резко втягивая воздух носом, и это звучит как всхлип. Он позорно опускает голову, сжимается весь и сползает пониже, стараясь незаметно потереться о миново бедро полувставшим членом — то, как Юнги заводит его, не делая почти ничего, тоже возбуждает до поджимающихся пальчиков. Умиротворенное «детка» пропускается мимо ушей, пока Юнги не повторяет властно и настойчиво: — Детка, — узловатые пальцы проминают бока под толстовкой, сменившей школьную жилетку после душа. Чимин судорожно выдыхает от этого, понимая, что Юнги прав — они не могут сейчас погрузиться с головой в ласки. Не смогут променять их редкий шанс устроить ночное свидание на пусть и потрясающий потенциальный оргазм. Да и новенькие джинсы на нем — единственные с дизайнерскими дырками на коленях и бедрах, которые под уговорами согласилась купить мать. Еще больше Чимин может опозориться, кончив в них, как во время первого секса с Юнги. Воспоминания о скорострельном фиаско, когда Чимин впервые решил отдаться Юнги, отрезвляют. Он глубоко и разочарованно вздыхает: — Напишу маме записку. — С Юнги приходится привстать. Чимин с явной неохотой отрывается от горячего сильного тела, морщась на окутавший их прохладный воздух квартиры. Юнги поддерживающе гладит его по спине, плавно оглаживает поясницу и внезапно хлопает по сочной ягодице, заставляя ее запружинить под крепкой рукой. Чимин растерянно ойкает и тут же хмурится, опуская на Мина взгляд, обещающий жестокую и кропотливую месть. Оставление маме записок стало особым для них ритуалом, оповещающим исключительно о том, что Чимин находится у Юнги, в действительно хороших, надежных руках, и что волноваться не о чем. Пак невольно прислушивается к ощущению жара на ягодице от шлепка, пока придумывает текст. Подтянув к дивану журнальный столик со стопкой гостинных принадлежностей, он аккуратным натренированным почерком прописывает самый безопасный маршрут их с Юнги прогулки, который только может прийти ему в голову и по которому они, конечно, не пойдут. В уголке листка красиво помещается каллиграфическая подпись, после чего лист передается в руки Юнги. Юнги пишет размашисто под внимательно выведенными аккуратными строчками, обещая мисс Пак позаботиться о Чимине как следует. У Чимина сладко трепещет в животике при виде того, как Юнги хищно облизывается, расписывая это. Дальше Мин привычно объясняет, во сколько приведет Чимина домой и во сколько пойдет проводить до школы. Он на минуту останавливается, прижимая ручку к тонким губам, и смотрит на Чимина, уточняя: — У нас же завтра уроки после обеда? Получив положительный кивок, Юнги заканчивает писать с победным видом, на что Чимин позабавленно хмыкает. Рядом с чиминовой росписью появляется вторая. И есть что-то в том, что даже роспись у Юнги внушительнее, чем у него. В объятиях, в которые Чимин напрашивается перед прогулкой, ластясь котенком, тепло и уютно. Они стоят в центре гостиной, крепко обнимаясь. Комфорт, который он испытывает, прижимаясь к размеренно вздымающейся груди и слушая неторопливо колотящееся сердце, будит отголоски его нежных фантазий. Он мечтает однажды вот так в обнимку лежать вместе с Юнги в их общей постели где-нибудь далеко от всех, в красивой стране и уютном доме, где их никто не потревожит, не помешает проводить друг с другом все время. Им не нужно будет торопиться, а ласкам они будут уделять столько внимания, сколько им только захочется. Чимин кусает губы, сдерживая мечтательную улыбку, и поднимает взгляд на хёна, невесомо поглаживающего его по спине. Юнги опускает голову, когда Чимин смотрит на него. Их губы трогают улыбки, Чимина — довольная и с хитринкой, Юнги — умиротворенная. — Идем? — мурлычет Юнги, целуя задранный к нему кончик носа. Чимин радостно морщится и согласно отвечает: — Идем. Уже на пороге они с Юнги обуваются довольно резво для тех, кто минуту назад не мог стащить зад с мягкой поверхности. Чимин сбрасывает в рюкзак, выделенный для прогулок, телефон и ключи. Юнги свешивает с плеча кожанку под жадный сопровождающий взгляд, и Чимин может только догадываться, что в его глазах Мин разглядел нечто большее, раз следующее, что говорит тот с ухмылкой, это: — Накинешь? — кожанка протягивается Чимину, встрепенувшемуся от внезапного предложения. — Боюсь, что не выдержу твоей сексуальности, если увижу тебя в своей куртке, но я стану грешником без права на прощение, если не сделаю этого. В коридоре наступает тишина, разбавляемая дыханием одного из них, и Юнги несдержанно прыскает, потому что Чимин очевиднейше плывет. Пак выхватывает несчастную куртку, дергано просовывая руки в рукава, и, ворча, риторически спрашивает, репетировал ли Юнги эту фразу тоже. Юнги, открыто любующийся попыткой Чимина спрятать покрасневшие уши и шею, довольно щурит глаза. На улице стремительно сгущаются сумерки. За ними захлопывается металлическая дверь, посылающая звук в отражающие его стены рядом стоящих домов. На дворовых дорогах почти не видно людей — в окнах все чаще зажигается свет. Ловко перекинув ногу через байк, Юнги заводит его коротким движением, свободную ладонь привычно укладывая на упругое бедро севшего сзади Чимина. Первой и довольно скорой остановкой становится ларёк за поворотом в конце улицы. Юнги берет им по энергетику, всем своим видом излучая ауру человека, у которого продавцы не спрашивают возраст, пожелай он купить мальборо, мартини. Мужчина за стеклом странно косится на Чимина, обнимающего переданные ему бутылки с невинным видом, но не возникает, желая Юнги приятного вечера. — Мне не нравится то, сколько своих карманных ты тратишь на меня, — улыбка слетает с пухлых губ, и Чимин бубнит с кислым выражением лица, когда Юнги возвращается за руль. Его начинает гложить что-то ужасно привычное, но непонятное до сих пор: то ли чувство долга, которое он не любит; то ли неловкость от того, что тратятся на него, когда могли бы взять что-то полезное для себя… У Юнги меж бровей залегает складка. Он поворачивается к Чимину, молча давая понять, что готов слушать. — Сначала кофе, занятый у Хосока байк, теперь энергетики, — Чимин говорит взволнованно, покусывая пухлые губы. — Я чувствую себя обязанным… — Обязанным что? — Обязанным сделать что-то для тебя. — Чимин кусает губы, крутя в руках сменивший энергетики шлем, который Юнги продолжает неизменно отдавать ему, заботясь о безопасности. — Чимин, посмотри на меня, — строгость в низком голосе заставляет Чимина нахмуриться также, как когда его собирается отчитывать мать, махая пальцем с нюдовым ноготком перед носом. Но он заламывает брови, не смея перечить, и смотрит исподлобья на Юнги, ожидая выговора. Шлем забирают длинные пальцы, вещающие тот на ручку руля, чтобы Чимин не отвлекался на лишние телодвижения. — Во-первых, я бы никогда не увидел столько карманных от отца, если бы у меня не было тебя. Я получаю их не за просто так, и других причин так стараться у меня нет. Ты для меня мотивация, а не обуза. Это ясно? Чимин кивает, и Юнги невольно повторяет за ним, словно пытаясь убедить себя, что его нервничающий по пустякам бойфренд все понял. Выражение на его лице смягчается, принимая нейтральный оттенок, а складка меж бровей разглаживается: — Какой мне смысл от получаемых денег, если я не могу баловать своего парня? — от расслабленного, невозмутимого пожатия плечами и тона, которым говорит Мин, Чимину немного легче. — Во-вторых, если нужно будет — отработаешь. Цепкий взгляд пробегается по всему Чимину, задерживаясь на грешно поблескивающих губах и мягкой коже бедер, немного выступающей из-за впивающихся контуров дизайнерских дырок. Одна часть Чимина хочет взбунтоваться и возмутиться, что он не шлюха какая-то, чтобы деньги отрабатывать телом. Другая же сладко сжимается внутри от мысли, каким услужливым Чимин сможет стать для Юнги под предлогом отработать. Волна жгучего возбуждения прошивает с копчика до загривка, запульсировав в кончиках пальцев. Чимин не властен над собой, когда поддается жару в своем животе и трепетно прижимается к сильной миновой спине. Короткие пальчики вышагивают по крепким бедрам Юнги, достигая коленного сгиба, и с шершавым поглаживанием возвращаются к горячему паху, чтобы ловко обогнуть его и сомкнуться на торсе в невинном объятии. Он не выдерживает того темного взгляда, который Юнги бросает на него через плечо, и закрывает глаза, но все равно заканчивает свою маленькую шалость. Мягко прижавшись губами к уху, Чимин шепчет томно и совершенно возбужденно: — Сделаю для тебя все, чтобы не остаться в долгу. Дернувшийся от его слов выступающий минов кадык тешит самолюбие. Конечно, это не поможет Чимину разобраться с противным страхом находиться перед кем-то в долгу, но поможет переводить проблему в горизонтальную плоскость так долго, как получится. А этот исключительно плюс в их с Юнги отношениях добавит причин оказываться под крупным горячим телом гораздо чаще. Юнги так и не говорит ничего, поэтому Чимин все же возвращает себе шлем, щелкая застежкой под челюстью, и закидывает рюкзак на плечо под звук стукнувшихся в нем банок, ожидающих прибытия на конечную станцию. Перед ними красуются заброшки. Брошенные когда-то здания, не успевшие отправиться на перестройку или не растасканные на материалы: старая развалюха с прогнившими досками, напоминающая усадьбу; нечто отдаленно похожее на пагоду, от которой остался один ярус — слишком захламленный, чтобы туда попасть. При свете дня они выглядели бы обычными скучными сборниками хламья. Но спустившаяся ночная темнота, окутывающая локально обнаженные каркасы, нагоняет жути, искажая ходящие в разные стороны тени. Атмосферу нагнетает звон цепей, которыми Юнги приковывает мотоцикл к нетолстому дереву, коих здесь по всем пальцам не пересчитать — Чимину пришлось слезть с нагретой сидушки. Редкий жалобный скрип деревьев удушающе забирается под кожу, будя чувство предосторожности. Чимина посещает мысль о том, что стоит тщательно смотреть под ноги, когда они соберутся проникнуть внутрь зданий, и сразу же отвлекает звук интенсивно расстегивающейся молнии. Юнги тянет его за портфель ближе к себе, доставая оттуда банки с энергетиками. В ночи щелкают вскрытые за собачки металлические крышки. С горделивым чувством Чимин воображает, что намеревается пить со своим парнем пиво. — Чимин-а, тебе с яблочным соком или обычный? — портфель Чимин стягивает с плеч и вешает на ручку мотоцикла, оборачивается к Юнги. Тот усердно всматривается в буквы, прижимая бутылки почти к самому носу. С пухлых губ слетает нежная смешинка. — С соком. Остуженное сидение тихонько скрипит вместе с покачнувшимся рулем, когда на него опираются два тела. Металл банки неприятно холодит коротенькие чиминовы пальчики, но соприкосновение их с Юнги бедер компенсирует этот неважный минус. Стоять вот так бок к боку в отдалении даже дорожных фонарей — уютно. Морозный ночной ветер напористо борется с опавшими листьями на асфальте, все никак не научась делать то же, что дворники, практически не заглядывающие сюда: за уборку покинутой всеми территории им не платят. Чимин делает глоток яблочного энергетика, отдаленно думая о том, что жалко это — забывать места, которые могли служить вполне себе достойной усладой для глаз, будь они починены. Еще больше он жалеет о том, что бывшее помещение пагоды слишком сильно обрушено и недоступно даже для таких независимых мимопроходцев, как они с Юнги — было бы иронично и славно заняться сексом в когда-то священном месте… Чимин невольно цокает, одновременно с тем пытаясь выкинуть затею из головы и не краснеть от того, насколько его мысли грешны. Он делает судорожный глоток, скашивая взгляд на замычавшего Юнги, предваряющего диалог: — Завтра тест по математике. Тебя от меня отсадят. Юнги шумно сюрпает с банки, привлекая внимание Чимина к фразе, даже с учетом того, что все внимание принадлежит ему в данный момент и в большинство других моментов — в буйной столовой, на людной улице, порой на уроках в классе. Паку очень тяжело не отвлекаться от тех же формул на доске, когда между бедер скользят миновы узловатые пальцы. — Что будешь без меня делать? — серьезно спрашивает Юнги. Чимину хочется возмутиться, он до вопроса собирался заявить, что, вообще-то, это Юнги отсаживают от него каждый раз, потому что едва тянущий на хорошие оценки разгильдяй мешает хорошему мальчику учиться. Быть прилежным, заставлять родителей и школу собой гордиться — чиминов долг. То, что у Юнги стремительно улучшался средний балл после того, как они начали встречаться тесно общаться, безусловно порадовало всех, особенно их старосту-статиста, который, вероятно, тайком подрачивает на цифры. Но учителя продолжают с подозрением коситься на Мина. Иногда кажется, что у тех выработалась профессиональная привычка. Юнги снисходительно приводит этот аргумент возмущающемуся Чимину всегда, когда случается писать тесты бок о бок, а Юнги проставляют оценку ниже, чем у Пака, несмотря на практически идентичные правильные ответы. — Полагаю, что и обычно, — умиротворенно произносит Чимин, смирив свое возмущение и решив подыграть любимому королю драмы, поскольку озорной блеск в глубине родных глаз не остается незамеченным, какую бы напускную серьезность Юнги ни демонстрировал. — Что же именно? — Юнги щурится, предчувствуя дерзкий ответ, и полностью поворачивается к Чимину, замечая проступающую на его лице сучесть. — Получать высший балл, конечно же. Лукаво стрельнув глазами, Чимин скользит по губам языком, прежде чем смочить их сладким энергетиком. Юнги вскидывает свободную руку, прижимая ее к сердцу — все его лицо вытягивается в шокирующем признании поражения. Чимин не сдерживается, позабавлено закатив на эту сцену глаза. Ну какой драматичный, святые небеса. — Как же… Не может быть… Да ты… Да ведь я… Я думал, что мы были всем! Только мы, вместе и навсегда. Но теперь понимаю, материальные блага для тебя важнее нас. Не будет больше никаких мы! — Юнги ставит полупустую банку на сиденье мотоцикла с глухим стуком, словно ставит не ее, а точку во всей своей речи и, конечно, их с Чимином отношениях. Это было бы эффектнее, ударься банка о металл, а не упругий кожзам, думает Пак. — И что тогда останется? Ты и твое «удовлетворительно» в журнале? — насмехается Чимин. Он тоже повернулся к Юнги полностью, оставив мотоцикл сбоку от себя с полупустыми банками их энергетиков на нем, чтобы не упустить ни одной детали шоу театра одного актера. — Останусь одинокий я на всем одиноком свете с холодной банкой энергетика, чтобы не спать по ночам и не видеть твою очаровательную мордашку в своих снах, — заявляет Юнги. На мгновение Чимин опускает взволнованный взгляд на его руки, озаботившись тем, что длинные пальцы замерзли из-за длительного соприкосновения с металлом. Он не поднимает глаза, упорно игнорируя краснеющие не от холода щеки. Его назвали очаровательным… Признались, что видят во снах… Чимин обхватывает крупные ладони своими маленькими, но еще теплыми, обреченно выдыхая вместе с воздухом накатившее смущение: — Кое-кто обещал, что порвет со мной, только когда склеит ласты. — Чимин флиртующе скользит пальчиком по крепкой груди, понимая, что и двумя своими ручками не сможет согреть миновы, поэтому оставляет только одну на них, не желая терять касание. Под толстовку себе их, что ли, засунуть? Юнги хмурится, откровенно и проникновенно сознаваясь: — Я не смог найти подходящий клей. Чимин останавливает вышагивающие по груди пальчики. Смотрит на Юнги, удерживая немигающий взгляд. Хлопает ресницами. Он чувствует, как сильно растягиваются губы и напрягаются щеки в несдержанной улыбке. Ему ничего не остается, кроме того, чтобы повержено уткнуться в изгиб плеча лицом, пряча то, как счастливо он светится, стоя вот так с Мин Юнги рядом и слушая его потрясающие, глупые, — потрясающе глупые! — ответы на флирт. Один — один ни в чью пользу. Невыносимый. Кажется, радость не удается скрыть ни широким плечом, ни темнотой, в которой они едва видят друг друга, — воображение по привычке рисует мимику, слух улавливает интонации и звуки движений, а сильно оттеняемые черты лиц меняются смутно, — Чимин пыхтит, смахивая на недовольного ёжика, и затихает лишь когда крупная ладонь ложится на волосы. Пропитанные нежностью касания заставляют Чимина ластиться, подстраиваться под легкие поглаживания. Одна из основных причин, по которой он без памяти любит Юнги — умение того быть с ним невообразимо ласковым. Узловатые пальцы перебирают пряди, щекотно спутывая корни волос. Чимин думает о том, что кожа на голове практически всегда теплая, и искренне надеется согреть хотя бы подушечки юнгиевых пальцев. — Допивай энергетик и пойдем, — произносит он совсем разморенно. Разделять тепло тел на холодной улице так уютно и романтично, что не хочется заканчивать. Но упускать возможность заняться с Юнги ярким сексом не хочется больше. Он сам себе напоминает пиявку, которая отклеивается сначала хвостом, потом ртом, когда оттопыривает первым зад, чтобы как можно дольше не сбрасывать руку Юнги со своих волос. В общем-то, Мин ловко находит выход из положения, укладывая освободившуюся ладонь Чимину на талию. — Ты прав. Пора поискать место, которое мы украсим тобой этой ночью, — Юнги слабо похрипывает, тоже подверженный влиянию наступившего умиротворения. Он слабо поглаживает Чимина по пояснице сквозь ткань собственной кожанки. Тьма мешает увидеть, как Пак опускает глаза, покусывая губы. А ведь если бы Юнги целовал сейчас эти губы, то ощутил бы трепетание ресниц… Чимин подхватывает энергетик, впихивая Мину ответственность за опустошение обеих банок, и дразняще порывается вперед. Он совершенно не хочет разрывать контакт их тел, но хочет оторваться от Юнги, чтобы тонко намекнуть: ждать не будет, начнет все веселье без него.

***

Когда они переступают порог затхлой усадьбы, в радиусе десятков метров стоит гробовая тишина. Чимин невольно кутается в куртку сильнее, находя руку Юнги своей. Так спокойнее. По бедрам скользит легкий сквозняк, облизывая обнаженные участки кожи. Мягко крадясь по оглушительно скрипнувшим под Юнги доскам, Чимин сжимает его пальцы в руке, не видя почти ничего поблизости. Он вынужден полагаться только на хёна, утягивающего их куда-то вглубь, на тихое дыхание в метре от себя и шуршание одежды, когда это все не перебивает прогнившее дерево, жалующееся на грубую подошву берц. Стоит сказать, довольно скоро влажный липкий воздух сменяется сухостью, витающими в помещении пылинками, щекочущими нос. Чимин не уверен, почему Юнги действует столь спокойно и уверенно, однако смеет думать, что его парень заранее озаботился тем, куда их привести. Не то чтобы Чимина хоть сколько-то волновала чистота, порядок и комфортные условия помещения, когда Юнги собирается беспардонно взять его в заброшенном здании, нарушая не только закон, но и родительские запреты. Смогла бы представить его мама, что ее примерный сын будет в нетерпении кусать губы, ожидая первого шага от парня, стоя посреди забытого Богом здания глубокой ночью? Чимин глубоко вздыхает, понимая, что напряжен чересчур сильно. От внезапно выскользнувшего из его хватки Юнги холодный мандраж пронзает хребет. Он делает резкий рывок рукой, но хватает лишь воздух, ощущая накатывающую панику. Паническая дрожь пробегает по всему телу, ему многого стоит звучать не испуганно: — Юнги?.. Голос предательски срывается на писк, когда совсем близко что-то шебуршит. Всей силой и правдой он верит, что это Юнги. — Детка? — зеркалит вопрос Мин, и в тоне его ничего из того, что заставило бы засомневаться в происходящем. Все под контролем, когда делом занят Юнги. В это Чимин тоже свято верит. — Все в порядке? — Щурясь, Пак пытается разглядеть во тьме родной силуэт, но то ли перед глазами все плывет от волнения, то ли Юнги намеренно прячется в каком-то кромешно-темном углу. Он делает неловкие шаги в сторону, где приблизительно находится его парень, слабо шваркает по доскам носками подошвы, предостерегая себя от падения или, не дай боже, поцелуя с какими-нибудь шкафами, стенками и прочими вещами. Его застает легкая растерянность, когда в следующий момент Юнги звучит из другого места: — Все прекрасно. А что такое? — Юнги продолжает чем-то шуршать. Чем-то подозрительно не похожим на одежду. Звук такой, словно тот достает что-то из пакетика, но Чимин не помнит, чтобы Юнги проносил хотя бы приблизительно подобное в дом. Куда бы он его запрятал? Кожанку забрал Чимин, а под школьную жилетку и рубашку ничего особо не засунешь. К нервному напряжению добавляется абсолютная озадаченность: может, Юнги фокусник, а ему не рассказывал?.. Юнги появляется за его спиной совершенно неожиданно. Его мог бы выдать легкий поток воздуха, дунувший Чимину в спину, но в своих раздумьях Пак совсем не обратил на это внимания: — Детка испугалась? Чимин крупно вздрагивает. Томный шепот на ухо посылает мурашки по всей спине, заставляя поежиться. Он открывает рот, не успевает собрать мысли в одну кучу, из-за чего с губ слетает невнятный растерянный звук. Собственная потерянность сбивает с толку, поселяя в голове еще больший хаос. То, как Чимин расслабляется в плечах и прижимается спиной к груди Юнги, происходит интуитивно, неосознанно. Сейчас он точно знает, что Мин рядом, несмотря на легкое смятение. — Ничего я не испугался, — заторможенно ворчит Пак, вкладывая в это столько негодования и дерзости, на сколько он способен в данный момент. Обжигающий смешок в шею показывает, что получилось у него не очень. — А мне показалось, кому-то не достало уверенной лидерской руки, — пропевает Юнги, лилейно растягивая гласные. Крупные ладони забираются под куртку, сжимают в руках талию, чтобы намертво сомкнуть Чимина в объятиях. — Подержать тебя за ручку? Я мог бы подержать и за что-нибудь еще. Только попроси, — отвратительно пошлит Юнги. В голосе у него столько насмешки, что Чимину не терпится посмотреть в темные бесстыжие глаза и укусить как следует в отместку за издевательство над ним. Он мгновение назад был близок к панике, боялся потерять в глубокой темноте Юнги, а Мин шутит. Бессовестный. Звонко хлопая Юнги по лежащей на животе руке, Чимин клянется себе, что не задал ему взбучку лишь потому, что ждал их уединения с обеденного перерыва в школьной столовой. — Дурак, — выносит он справедливый, по его мнению, вердикт. Юнги тихо ухмыляется, склоняясь к дразнящим изгибам шеи. Теплое дыхание касается чувствительной кожи, и Чимин покорно склоняет голову еще до того, как Юнги поцелует за ушком. Мягкие губы едва прижимаются под мочкой, — Чимин слабо подрагивает, сдерживая бездумно поджимающиеся от щекотки плечи, — их неторопливое поглаживание оставляет чувственную линию от уха до края толстовки. Ласковый и чуткий, Юнги делает ему хорошо одним намерением приласкать. Слабо сжимая длинные пальцы на торсе своими маленькими, Чимин неловко притирается ягодицами к паху, боясь поторопиться. Ему нужно немного обещающего трения, быть капельку ближе, чем единственная крепкая хватка на теле. Он старается незаметно прогнуться, притереться теснее, но Юнги сильно толкается в подставленный зад, хватая рукой Чимина за бедро. Чимин громко ахает — слишком громко для места, в котором они находятся. Всепоглощающий жар падает в низ живота, подгибая дрогнувшие колени. Почти болезненное возбуждение обжигает изнутри, он роняет судорожные вздохи, чувствуя, как член начинает распирать джинсы. Единственная удерживающая его за талию рука поднимается выше, оглаживая ребра, и когда Чимин запрокидывает голову Юнги на плечо, она сжимает обнаженную шею, сдавливая дрогнувший, невыраженный кадык. Чимин сипит, слыша, как отчаянно звучит уже сейчас, когда Юнги лишь толкнулся в него сквозь одежду: — Юнги… Голос скромно нарушает тишину. Юнги молчит, и Чимин понимает почему, ощущая рваное дыхание под челюстью. — Хён. Повторяет Чимин просто потому, что хочет позвать его, назвать своим старшим, ответственным за него. Хочет просить дать больше. Но Юнги делает все сам, прижимаясь влажным поцелуем к месту, согретому возбужденным дыханием; он втягивает кожу, нежно зажимая ее зубами, и Чимин уверен, что следующий его выдох — недовольный, раздраженный. Им нельзя ставить засосы. Пока они живут с родителями — нельзя. Собственник внутри Мина, жаждущий присваивать Пака себе из раза в раз, негодует. Это видно по неудовлетворенному после петтингов Юнги, по частым укусам во время поцелуев, по следам от пальцев, остающимся на чиминовых бедрах после секса, которые сойдут гораздо быстрее, чем яркие метки на тонкой коже шеи и ключиц. Голодный собственник внутри Мина находит выход лишь в том, чтобы ежедневно зажимать Чимина под лестницами, тискать в столовой и обнимать за талию на улицах, на виду у незнакомых людей… Чимин негромко мычит от скрутившегося в животе узла и жадных укусов, рассыпающихся по плечу. По помещению гуляет легкий ветер, обласкивая горячую кожу, но жар касаний плавит что-то внутри Пака. Он закрывает глаза, и в голове мелькает мысль, каким хорошим он мог бы быть для Юнги, каким послушным и только для него. Его пробирает дрожь, желание подчиниться становится жаждой. Он жаден до возвышающегося над ним Юнги, до его болезненной хватки на изгибе бедра. Чувствовать себя маленьким в руках Мина… Чимин дергает головой, отворачиваясь. Нет, это слишком. Пошло, развратно, унизительно, так сладко… Абсолютно неприемлемо. Он кусает губы, избавляясь от наваждения. Это не для них с Юнги. Для них — разделенная на двоих нежность, любовь в теплых объятиях и страсть, от которой Юнги иногда становится восхитительно несдержанным. Пальцы с бедра соскальзывают к паху. Юнги сжимает выпирающий бугорок на дизайнерских джинсах, и Чимин тонко стонет, толкаясь в ласкающую руку. Член набухает, болезненно натягивая ширинку. Чимин срывается на тихий скулеж, интенсивно потираясь о надавливающие на возбуждение пальцы. — Юнги… — Да, детка. Вот так. — Юнги затравленно дышит, утыкаясь носом в макушку, прижимает Чимина тесно к себе, позволяя ерзать по своей ладони и, боже, прямо по вставшему члену задом. Чимин опускает голову, смотря на очертания изящной ладони на себе. Так пошло. Ужасно развратно. Но Юнги, запускающий руку в белье, наслаждается столь откровенной лаской. Стыд, растекающийся внутри, ощущается невообразимо приятно, возбуждая так, как не должен бы. Он в руках Юнги мокрый, истекающий смазкой, готовый кончить, если только Юнги даст ему немного того трения кожи о кожу, в котором Чимин нуждается с момента их ласк в квартире Пака. Юнги, растирающий влагу по чувствительной головке, усмехается, кажется, поняв это тоже. То, что после этого Мин с жадностью кусает Чимина за загривок, мурча запыхавшееся: «Умница» — делает его слабым. Он невольно сводит ноги, остановленные спустившейся с шеи властной рукой, скулит сквозь зубы, потому что пальцы на внутренней стороне бедра слишком сильно давят. — Юнги. Чимин тянется к ширинке, хочет расстегнуть и избавиться от ее жесткого трения, хочет чувствовать Юнги свободно на себе без мешающей грубой ткани, сковывающей чужие уверенные движения. Юнги не позволяет ему этого, одергивая его руку. Безвольный. Мин вертит им, как пожелает, распоряжаясь на свое усмотрение. Чимин всхлипывает, вскидывая дрожащие и возбуждённые бёдра вверх, но неизменно толкается в воздух. — Нетерпеливая штучка, — горячо выдыхает Юнги, на что получает совсем слабое «заткнись». Чимин не чувствует, чтобы ему было позволено хотя бы огрызаться, но он почти отчаянно нуждается в том, чтобы немного сбавить градус пожирающего его жара. Не допускает мысли сопротивляться, когда Юнги разворачивает его к себе и напирает, за пару шагов вдавив во что-то твердое спиной, но прячет лицо в крепком плече, несмотря на темноту, без того скрывающую постыдно закушенную губу и вспыхнувшие щеки. Чимину так легко удается вести себя бесстыдно, когда инициатор он, когда он седлает крепкие бедра, откровенно флиртует, соблазняет Юнги и красуется перед ним. Но если его зажимает Юнги, говоря такие бессовестно стыдящие слова, намеренно развращая в обычной жизни прилежного Чимина и смущая, он слишком слаб, чтобы противиться. Щеки горят, почти припекают, изводя томной теплотой, плавящей все разумные мысли. — Готовился для меня? — Замолчи, — выплевывает Чимин, едва ли не ноя про себя, не в силах просить Юнги не смущать его своим грязным ртом. Его грубо сжимают за бедра и резко подкидывают, сажая на твердую поверхность. Чимин удивленно пищит, схватившись руками за чужие плечи, а ногами сдавив талию Юнги так сильно, что тот шипит ругательства ему на ухо, требуя расслабиться. Уже сидя уверенно на заднице, он может не стискивать Юнги, но размыкать кольцо из бедер не спешит, с наслаждением думая о том, как идеально они лежат на миновой пояснице. Юнги, с чувством наглаживающий его поверх ткани и имеющий доступ к мягким бедрам, упругой заднице и чувствительному паху, очевидно оценил позу. Когда Мин тянется к нему за поцелуем, Чимин охотно отвечает, с готовностью сделать все, о чем попросят. Язык влажно толкается ему в рот. Он торопливо размыкает губы, стыдливо жмурясь от того, как пошло хлюпает слюна внутри. Слабый сквозняк облизывает бедра, избалованные теплом чужих рук, заставляя их продрогнуть. Желая вернуть жаркое трение и пригреться в ласковых объятиях, Чимин жмется к своему парню и нетерпеливо дергает его за ткань школьной жилетки на груди. Поддавшись, Юнги толкается бедрами между послушно раздвинутых ног, вырывая судорожный стон, трется короткими маленькими движениями, пока хозяйничает сверху, почти голодно вылизывая Чимину рот, и Чимин понимает — дразнится. Потому что мокрый поцелуй, прохладный из-за остужающего ночного воздуха, стремительно нагревает влажные языки, не заканчивается, лишая Чимина кислорода. Юнги горячо выдыхает украденный им воздух прямо в припухшие губы, жадно прихватывая их зубами. А внизу Чимину почти не уделяют внимания, когда он вновь готов просить дать ему кончить. Сбоку знакомо шуршит то, на что Чимин думает — пакетик. Шуршание сменяется до боли узнаваемым резким шелестом презервативов, и, судя по звуку, Юнги купил целую ленту. Когда щелчок открывшегося флакона прерывает их тяжелое дыхание, пальчики на ногах сладко поджимаются. Это же не может быть… Нет, Юнги не смог бы взять ее сам, ему бы не продали. Купить энергетик — совсем другое. Верно?.. — Что это? — взволнованно спрашивает Чимин, пытаясь не выдавать дрожащим голосом интерес и предвкушение. — Что именно? — рокочет Юнги. Он знает Чимина слишком хорошо, чтобы не заметить неловких ерзающих движений и слабо усилившегося давления бедер на талию. Чимин, ослабивший хватку на груди, продолжает прижимать его к себе, упираясь пяточками в копчик. — Что ты взял с собой? — маленькие пальчики соскальзывают вниз к торсу. Чимин отводит одну руку, слепо нашаривая поверхность рядом с собой, и смущенно сжимает кулак, так и не найдя ничего под довольный смешок Юнги. — Презервативы. Салфетки, — неторопливо перечисляет тот, наклоняясь к чувствительному ушку. Юнги шепчет, касаясь горячими губами контура, намеренно целует хрящичек, прежде чем продолжить: — Смазку. Чимин жарко выдыхает, наклоняясь к Юнги, и зарывается лицом под челюсть. Где тепло, любимый запах особенно яркий и кровь чувственно бьется в венке, если прижаться к ней губами. Мысли судорожно вьются в голове, пытаясь найти объяснение тому, как Юнги достал для них… боги милостивые, смазку. — Как ты достал ее? — шепчет Чимин, чувствуя, как от его шепота у Юнги на коже появляются мурашки. Крепко сжав пальцами изгиб талии под толстовкой, Юнги отчего-то торопливо скользит к нежному чиминову животику, обещающе надавливая под пупком большим пальцем. Он гладит местечко и щелкает пуговкой на джинсах, не медля расстегивая ширинку. Чимин давится воздухом — ждал так долго, а теперь наконец получил желаемое. Не сдавленный больше член приятно ноет. Кажется, Юнги начинает терять терпение, действуя резковато. И от этого Чимину приходится сдержать просящий скулеж. Если он раздразнит Юнги еще сильнее, возможно, даже смазка не поможет не чувствовать себя изнасилованным после миновой несдержанности. Хотя чувствовать себя столь желанным и не позволять себе купаться в этой жажде то же самое, как если бы он был монеткой, пытавшейся не блестеть под носом у дракона. А Чимин, он… хочет блестеть. Ему очень хочется жадных касаний и собственнических следов на коже — столько следов, сколько хотел бы видеть Юнги. Поэтому, приподнимая бедра и молчаливо предлагая снять с него джинсы, он лишь кусает губы, растягивающиеся в неловкой улыбке — Юнги моментально сдергивает их с него, рыча удовлетворенно и негодующе одновременно: — Уверен, что хочешь сейчас поговорить об этом, а не воспользоваться возможностью? После этого Чимин покорно перестает болтать. Юнги оставляет джинсы висеть на щиколотках и подныривает под ноги. Залезая в кольцо бедер, он прижимается к нему уже с квадратиком презерватива в зубах. Обертка трещит, импульсивно разорванная чужими клыками, и Чимин всхлипывает, когда его грубо хватают за обнаженное бедро, другой рукой расстегивая школьные брюки и раскатывая презерватив по члену. Обычно они обходились смазкой, оставленной на презервативе, или сподручными веществами, как, например, некоторые масла. С ними после резких жарких толчков Юнги у Чимина горело между ног, подрагивали от напряжения бедра и долго болела поясница. А Чимин, гонимый оргазмом, лишь всхлипывал, не в силах сказать Мину, что ему больно, что он кончит слишком быстро, если тот продолжит водить его по грани боли и удовольствия, что это грязно — то, как Юнги приучил Чимина бурно кончать, стоит только старшему едва переступить черту… Юнги дергает за бедра на себя, стягивая ягодицы Чимина с холодящей поверхности, оставляя упор на одну только спину и ноги, обнимающие минову талию. Гуляющий сквозняк оглаживает обнаженные горячие местечки, из-за чего Чимин со стыдом чувствует импульсивное сокращение сжимающейся дырочки. Он старается думать о том, что та продолжает судорожно сжиматься от ласкающего воздуха, а не звука очень близко хлюпнувшей смазки. Она вытекает из бутылька, видимо, Мину на пальцы, и судя по звучному чавканью, Юнги ее… Чимин сильно жмурится и мотает головой, пытаясь выбросить из нее образы Юнги, сводящего и разводящего испачканные пальцы, играющегося с блестящей вязкой субстанцией, греющего смазку для него. Сейчас Юнги не будет поступать, как обычно. Чимин с предвкушающей в теле дрожью понимает, что оказался прав, когда тот наклоняется к губам, но не целует, а шепчет развязно и пошло: — Хочу потрогать тебя. Внутри. Его целуют в щеку, а Чимин всхлипывает позорно и несдержанно, не пытаясь привести мысли в порядок: — Хён… Пожалуйста, хён. Юнги горячо хмыкает, почти невинно чмокая в другую пухленькую щеку. На прохладное дерево опираться не удобно, съехав с него почти по поясницу, но Чимин покорно откидывает голову, открывая для Юнги шею, открываясь для него весь. Пальчики на ногах поджимаются, сладко утомляясь от напряжения, а узел, стянувшийся в животе, мучает Чимина так плохо и хорошо. Юнги правда прикасается к нему там — давит мокрыми пальцами на сжавшуюся дырочку, другой рукой оттягивая ягодицу для своего удобства. Оглаживает грешное местечко по кругу, а потом торопливо толкается двумя подушечками, срывая жалобный писк. Чимин интуитивно зажимается сильнее, не может расслабиться, когда боится сделать что-то не так и облажаться. Юнги будет в нем собственными пальцами, будет ощущать все внутри него. Чимину от этого так волнительно и стыдно. Стыдно. Боже, как же ему стыдно. Вдруг того, что он сделал дома в ванной, окажется недостаточно? Он же не проверял сам. Дурак. Какой дурак. А если Юнги станет противно после этого? Мин может больше не захотеть заниматься с ним этим… Вдруг противным ему станет сам Чимин? Только бы не это. И отказаться уже не может, сам ведь просил. Чимин сжимается весь, становясь в чужих руках меньше, сдавливая пальчиками ткань на юнгиевой груди. — Чимин, расслабься, — звучит напряженное сквозь зубы. Наверное, Чимин чересчур сдавил внутри себя фаланги и Юнги чувствует дискомфорт… Он упирается лбом в его ключицу и уперто крутит головой: — Не могу… — Я сделаю все аккуратно. Тебе нужно расслабиться, — повторяет Юнги, но Чимин лишь всхлипывает в ответ, и никто из них не уверен, что от удовольствия. Пальцы выскальзывают из него с непристойным звуком. — Чимин, что не так? — голос Юнги звучит напряженно. Не так, как если бы он все еще сдерживал трудно контролируемое возбуждение. Но так, словно волнуется. Или Чимин слышит то, что хочет. Тихо шмыгая носом, Пак доверчиво сознается: — Мне стыдно. — Стыдно? — Юнги озадачен. Шум работающих шестеренок в его голове почти слышен им обоим. Но тот выбирает самый простой путь, не решая затягивать с проблемой: — От чего именно тебе стыдно? Ответить открыто Чимин не может. Мин ждет вразумительных объяснений, а у Чимина в мыслях крутится только одно — ни за что не скажет. Не сможет. Это выше его сил. Он все сильнее вдавливает хёна в себя, нуждаясь в поддержке физически, и надеется, что Юнги найдет способ молча разрешить ситуацию. — Здесь никого нет, — а тот, как назло, продолжает, мучая. Размышляет вслух, выдвигая предположения: — Да и ты никогда не стыдился публики. Мы почти не раздеты, и сейчас глаз выколи — ничего не видно. Что тебя волнует? Чимин отрицательно крутит головой — не скажет. Ненастойчиво Юнги обнимает мягкие бедра пальцами, успокаивающе поглаживая охлажденную кожу. Пак чувствует шуршащие движения по бедрам, согревающее тепло подушечек и ни одного испачканного смазкой пальца. Влажность остается на промежности, от которой Юнги оторвался, чтобы выяснить, какие тараканы заползли в голову его парня. От этого Чимину почему-то спокойнее. — Я был где-то груб? — растерянно спрашивает старший, и по тону его голоса слышно, что правда не понимает, когда бы он успел. — Чимин-и, детка, ты же знаешь, как тяжело мне бывает держаться. Ты себя в зеркале видел? Как прикажешь тянуть кота за яйца? Ты такой потрясающий, вкусный и весь мой. Съел бы тебя, — соблазнительно мурчит, прижимаясь носом и губами к подставленной шее. Чимину трудно сделать вдох от прошивающего удовольствия. То не столько физическое — оно теплом разливается по грудной клетке и скапливается внизу живота. Он так очевидно млеет и слабнет от миновой обходительности. С члена стекает капелька смазки, щекоча чувствительную головку. У Чимина слабо подрагивают бедра, выдох судорожный, и пожирающее изнутри позорное чувство почти сменяется сладким стыдом от реакции тела на миновы прикосновения… Но длинные пальцы, оглаживающие ягодицу, снова притрагиваются к дырочке, обещающе надавливая на края, и Чимин резко сдавливает талию Юнги кольцом ног, сжимая в ослабших было кулачках его одежду. — Ах, вот оно что, — Чимин шеей чувствует оскал Юнги, слетающую усмешку с любимых губ. Понял. Юнги понял. Пристыженно шмыгнув носом, Чимин зарывается лицом в его плечо, прячась от себя и Мина. — Все-таки не подготовился? — смиренно спрашивает хён, но Чимин боится услышать разочарование в его голосе, поэтому слышит его заранее и отрицательно качает головой. Чимина можно взять сейчас, поиметь до звезд перед глазами и выбивающего из реальности оргазма. Он отдастся Мину, не воспротивится. Только лишь бы были не пальцы. Пальцы Юнги в себе — это то, что и хочется, и колется. Чимин не справится с пониманием, что он, прости господи, испачкает Юнги. Зажав его ногами сильнее, он слышит задушенный хрип и чувствует похлопывание по бедру, из-за чего через силу послушно расслабляется. Сосредоточенно хмыкая, Юнги, жалея застыженную детку, задает вопрос, на который не нужно будет отвечать словами. Просто повторяется, чтобы удостовериться: — Ты готовился, да или нет? Чимин согласно кивает ему в плечо. Он не видит того, что происходит дальше. Ощущает неопределенную возню, недоуменно слушает шелест еще одного разрывающегося квадратика презерватива и снова — хлюп смазки. Юнги делает что-то, что Чимин не успевает осознать, прежде чем в него настойчиво толкаются два мокрых пальца — в презервативе — ошалело понимает он и громко вскрикивает от жаркого чувства наполненности. Юнги импульсивно проталкивает фаланги до упора, растягивая тугие стенки, и начинает двигать пальцами во всю их длину, не давая Чимину прийти в себя. Дырочка беспомощно сжимается вокруг, давит на костяшки, не в силах сомкнуться. Чимин жмурится, несдержанно вскрикивая на грубом движении. Узловатые пальцы растягивают так ошеломляюще хорошо, легко достают подушечками до простаты, сбивая Чимина на задушенный скулеж. Его коротенькие пальчики так не умеют, как бы он не старался растягивать себя в ванной, трахая до утомления и легкой судороги в руке. А Юнги — идеально достает до всех нужных местечек. Прежнее волнение, озаботившее его и не дававшее расслабиться, отступает. Больше не так страшно разомлеть на долбящих пальцах и отпустить сковывающее напряжение. Член позорно течет, отзываясь на жжение меж ягодиц. Успевшая остыть смазка нагревается из-за трения. Чимин всхлипывает от сильной хватки на ягодице, Юнги оттягивает ее свободной рукой, раскрывая для себя дырочку, и прижимается к его губам для влажного поцелуя. Пошло хлюпает между бедер и теперь — во рту, хён не пожалел ни смазки, ни слюны, заставляя Чимина быть стыдливо мокрым везде. Этот стыд не такой, как прежде, от него сладко стягивает в животе. Дырочка послушно принимает в себя длинные пальцы, и, когда у Чимина начинают заметно подрагивать бедра из-за давящего жара в паху, Юнги вытаскивает фаланги под слабое недовольное чиминово мычание. В помещении раздается чавканье упавшего на пол мокрого презерватива, и Юнги снова отвлекается на то, чтобы дотянуться до смазки. Сидеть с опорой на чужую талию — немного затекает спина, Чимин ерзает, проезжаясь по школьным брюкам Юнги испачканными ягодицами, и неловко закусывает губу. Пачкать Юнги в смазке — совсем другое. Он звонко мычит от внезапного шлепка по заднице, прекращая ерзать. Его касаются обнаженными пальцами, как в прошлый раз. Юнги обводит подушечками не сжавшуюся до конца дырочку, дразняще проскальзывая по впадинке, и торопится заверить Чимина, прежде чем толкнется внутрь: — Все в порядке. Тебе не о чем волноваться, хорошо? — убеждает, что причин переживать нет. Чимин нервно сглатывает. Ответом Мину служит неловкая попытка насадиться на гладящие его подушечки. Конечно, у Чимина не получается. Но Юнги скользит внутрь сам, проникая в раскрывающуюся для него дырочку. Внутренний жар тела ярко контрастирует с холодом пальцев и сочно чавкнувшей смазки. Интуитивно Чимин сжимается вокруг прохладных фаланг снова, но теперь силится расслабиться и впустить Мина глубже — Юнги сказал, что все хорошо, не нужно зажиматься. Тело, соблазненное изводящими толчками, с жадностью принимает в себя, чутко реагируя на широкие костяшки, едва успевшие погрузиться в жаркую влагу, упирающиеся в стеночки и растягивающие их. Юнги разводит их ножницами, и Чимин чувствует себя ужасно открытым, сидя на его пальцах. Заполняя возникшую обманчивую пустоту, Юнги туго толкается третьим. Натяжение, сводящее с ума, вырывает из Чимина слабые чувственные звуки. Он чувствует, как Юнги проскальзывает в него на всю длину, медленно, мучительно двигается, заставляя ощутить каждую мелкую детальку на его пальцах, даже выпуклый шрам — недавно затянувшаяся рана от неприветливой дворовой кошки. Юнги оглаживает стеночки изнутри, неторопливо крутит кистью по кругу, словно и не пытаясь упереться в простату, довести Чимина до громкого оргазма, после того как сладко трахнул его с презервативом. То растяжение, когда дырочка не может судорожно сдавить основание пальцев, когда Юнги намеренно не сводит их тесно между собой, оставляя ровный ряд из фаланг, выводит Чимина на недовольное капризное хныканье. Он самовольно ерзает на месте, насколько ему позволяет полуподвешенное состояние, пытается насаживаться и сниматься, едва ли добиваясь привычного скольжения, и только тогда понимает, что Юнги не толкается в него вовсе. Юнги… Блядский Боже. Трогает его внутри. Поглаживает мягкие податливые стеночки, чувственно сопя Чимину в шею. Облюбовывает все попавшиеся под подушечки местечки, любопытно постукивая по нежной внутренней части Чимина. Просто прикасается, как может касаться пухлых щечек во время поцелуя или обласканной от объятий талии. Чимин всхлипывает почти обиженно, потому что его не собирались трахать этими прекрасными грешными пальцами с самого начала, и пытается игнорировать разливающееся в груди тепло, потому что даже там, внутри, Юнги прикасается к нему любовно. Нежит, неторопливо скользя по чувствительной слизистой. Это какой-то новый вид извращения, Чимин клянется. Юнги весь такой — извращенный и невыносимый. Из раза в раз находит новый способ заставить Чимина стыдливо разрушаться от непонятных, но приятных чувств. Он почти корит себя за то, как жалко звучит, давясь всхлипом на чужом имени: — Юнги… Что ты делаешь… Судорожный довольный выдох разносит по чиминову загривку мурашки. Он робко целует Юнги в шею, поведя плечом, и не может понять, чем тот доволен. — Трогаю тебя, — легко отвечает Мин и начинает статично похлопывать подушечками по простате, делая Чимина почти отчаянным — что можно на это сказать? — Хватит, Юнги. — Чимин взволнованно кусает губы, наглая усмешка на ухо опаляет горячим воздухом. Да над ним издеваются. — Уверен? — пальцы начинают выскальзывать неторопливо и очень плавно, но Чимину хватает, чтобы испугаться того, что Юнги решил закончить со всем и оставить, как есть, по его, чиминовой, просьбе. Он туго сжимает в себе фаланги, от волнения почти не слыша чужой рваный, возбужденный выдох. Прекращать не хочется, совсем-совсем, но ждать, когда с ним наиграются — невыносимо. Неуверенно, едва-едва кивая головой в согласии и получая в ответ: — А если не хочу? … он выдыхает с облегчением. Голос у Мина самодовольный, низкий и хриплый от возбуждения — Чимин невольно гнется к нему навстречу, скуля от тянущего в животе томления. И тот самоуверен так, что хочется ударить, но Пак лишь слабо сдавливает пальчиками крупные предплечья в попытке выразить несуществующий протест. Юнги, совсем его не жалея, продолжает: — Что, если мне нравится? Такая горячая, влажная детка, — он рокочет давно сдавшемуся Чимину в шею, плавя его, дрогнувшего от обжегшего пах жара. — Так хорошо согревает в себе мои пальцы. Моя умница. Славная малышка Пак Чимин, да? Чимин молчит. В голове — зов к Богу, в которого не верит. Господи. Господи. Он судорожно сглатывает, застыв всем телом, не справляясь с искушающей, давящей на него сексуальной нагрузкой. Не слышит повторного вопросительного мычания, как и того, что на вопрос Юнги ждет ответа, кажется, волнуясь, не перегибает ли палку. Чимин жмурится до звезд перед глазами, разбавляющих темноту и мутные очертания их тел. Его бережно гладят по изгибу над бедром, надавливают нежно на тазовую косточку, пытаясь привлечь внимание. Погрузившийся глубоко в яркие эмоции и чувства, Чимин не в силах сконцентрироваться на неуверенно замявшемся Юнги. Сжигающее жаркое томление в теле мокро облизывает внутренности, отчего Чимин крупно дрожит, рискуя перепугать своего парня. Головка члена сильно испачкана в смазке, обильно вытекающей толчками из-за судорожно подрагивающего таза на ярких вспышках возбуждения. Чимин настолько увлекся Мином и длинными пальцами глубоко в себе, что совершенно забыл о собственном текущем члене. Мысли об этом сбивают дыхание, размыкают хватающие спасительный кислород губы, и с тех слетает жалобный стон. Перед глазами все еще темно, а в ушах шумит закипающая кровь. Чимин бездумно толкается бедрами вперед, в воздух, прогибается в пояснице, чтобы насадиться на пальцы, безжалостно замершие в одном положении и не стремящиеся довести до желанного оргазма. Сердцебиение заглушает звонкое несдержанное хныканье и перебивает сорвавшееся дыхание ошеломленного Юнги. Чимин клянется, он умрет, если не кончит сейчас. Свободная рука Юнги скользит по покрытому мурашками обнаженному бедру, зачем-то прижимает теснее к минову боку, когда должна прикоснуться к изнывающему члену, сжать чувствительную головку и помочь бурно кончить, испачкав чёртову школьную жилетку Юнги. Чимин ведь старается, так старается сделать всю работу сам, услужить Юнги так хорошо, чтобы тому осталось лишь тронуть, немного надавить на крошащегося в его объятиях Чимина, довести. Он бездумно ерзает задницей, слабо подкидывает бедра, чтобы опуститься обратно и снова попробовать насадиться. А ладонь вместо этого трогает тканевый замок из джинсов, сплетающий тонкие лодыжки за крепкой спиной, зачем-то перекрещивает его ноги, стукнувшиеся твердым покрытием ботинок. Чимин почти упускает странный щелчок позади себя, потому что рука на талии, оставившая ноги в покое, сжимает хорошо и плотно. — …мин-и, — Юнги говорит так близко, что Чимин слышит хриплый голос в собственной голове, чувствует под кожей, но эхо, соблазнительно обласкивающее изнутри, дает понять, что тот еще не забрался настолько глубоко. Сознание мутное, и Чимину едва удается это понять. Какая-то капризная часть его воротит носом, не желая собираться с мыслями. Но все же тот щелчок плавно вытягивает на поверхность потонувшего в ощущениях Чимина. — Обними меня крепко, — шепчут на ушко, и Чимин покорно скользит ручками по плечам. Смыкает вокруг Юнги вторые объятия, прежде чем стена позади — единственная твердая опора — со скрипом стремительно расходится. Испуганный, он отчаянно хватается за ткань на сильной спине, сжимает кулаки на ней, а ногами стискивает миновы бока. Он судорожно сжимается на мирно покоящихся внутри него пальцах, звонко скуля невнятное и паническое: — Юнги! Абсолютно игнорируя чужое шипение, Чимин обнимает Юнги крепче, до удушья. Пропустившее удар сердце начинает шумно колотиться о ребра, оглушая Пака на мгновение. Жар или холод, — он не может понять, — буйствует в грудной клетке, ударяясь о нее вместе со стуком сердца, и рассыпается по телу, горячим тугим узлом завязываясь в паху. Он напряжен весь, каждая клеточка в нем, челюсть неприятно сводит из-за стиснутых зубов. И когда Юнги в такой момент толкается в простату подушечками пальцев, Чимин выгибается на обнимающей руке, вскрикивая: — Ах! Юн… Юнги! Юнги… — Чимин срывается на всхлип, жмурясь от переполняющих ощущений. Узел развязывается, взрываясь в раскрасневшемся члене. Все тело заходится крупной дрожью. Так много. Ужасно много. Внизу становится мокро. Кажется, по бедрам что-то стекает. Что-то щекочущее и липкое. В ушах гудит все та же взбудораженная кровь, но грубая ладонь, трепетно обласкивающая его талию сквозь одежду, дает понять, что он все еще здесь, не один. Дыхание, спертое бурным оргазмом, шумит не тише сердцебиения. Когда Чимин понимает, что на каждый его выдох в ответ делают вдох, — это Юнги дышит прямо в пухлые губы, — получается приоткрыть глаза. А когда открывает глаза, видит звезды. Буквально. Весь его вид, потерянный, разрушенный и потрепанный, едва ли впишется в то, что он видит сквозь пелену. Кажется, он все-таки отъехал крышей. И, кажется, тоже буквально. Прямо перед ним — небо. Разверзлась бездна, полная звезд. Темные, почти черные небеса с такими же темными серыми тучками, похожими на светлый пух на фоне небес. Там, наверное, мягко. И тепло. Хотя в космосе разве бывает тепло? Что чувствуют космонавты, выходящие в открытое пространство без почвы под ногами? Хотелось бы узнать. Могут ли люди попробовать выйти в космос в одном шлеме, чтобы почувствовать какую-нибудь температуру, хотя бы чуточку? Им же главное дышать кислородом. Дышать можно и в одном шлеме, без скафандра. И почему на небе растет трава? Чимин медленно скользит взглядом по звездам, опуская глаза вниз, на черную траву, и морщит нос, потому что травинки щекочут лицо. — Чимин-и?.. — Юнги заботливо поглаживает по спине. У Чимина тело бессовестно расслабляется под ласками любимого хёна. Слабнут руки, удерживавшие натянутую ткань чужой одежды. Неторопливо соскальзывают бедра, переставшие сдавливать прямые линии боков и спины, отчего хват Юнги на расслабленно прогнувшейся пояснице крепчает. Разморенный, рассеянный, слабо понимающий происходящее Чимин просит почти бездумно: — Двигайся, хён, — голосок, срывавшийся на звонкие предоргазменные стоны, мягко поскрипывает. Чимин не думает о том, что в стремлении позаботиться о Юнги, когда сам все еще невозможно уязвимый, слишком чувствительный, он не сможет достойно выдержать глубоко внутри Юнги, доводящего себя до оргазма. Не думает, что в нем до сих пор пальцы, а не сам Юнги, и как его слова действуют на Мина, у которого подрагивают руки от сдерживаемого порыва крепко и чувственно обнять. Ни о чем не думает. Желание на уровне необходимости. Это потребность — сделать Юнги хорошо. Поэтому Чимин требует. — Я еще не в тебе, — шумно выдыхает Юнги. Он не отвечает на чиминово вопросительное мычание, аккуратно вытаскивая пальцы. Чимин, лежащий на деревянном подоконнике и, кажется, не соображающий, что собирается желеобразно перетечь по подоконнику на улицу, опирается на доски едва ли лопатками и совсем немного — поясницей над самыми ягодицами. К брошенному мокрому презервативу летит испачканная салфетка, о которую вытерли руку. Чимину на загривок ложится немного влажная, теплая ладонь, не давая нарушить баланс и перевалиться наружу. Она притягивает, управляет опустевшей головкой, прижимая Чимина щечкой к сильному плечу. Приводит этим в чувства. — Держись, Чимин-и. — Еще ленивыми движениями, но Чимин послушно обнимает Юнги, укладывая расслабленные ладошки на напряженные мышцы спины, возвращает кольцо ножек на прежнее место, прикипая коленками к бокам. Остаточная дрожь во всем теле управляет с ним наравне, заставляя подрагивать даже от небольшого усилия. Требующая к себе внимания дырочка импульсивно сжимается вокруг прохладного воздуха, срывая с пухлых губ томительный выдох. — Хён… — Держись крепко, ладно? Мне нужно убрать руку. — Юнги медлительно соскальзывает ладошкой с изящной поясницы, намекая, где именно собирается отпустить. И отпускает Чимина он только после того, как облюбленные бедра с силой сжимаются вокруг него, требовательно притягивая ближе к оставленной без внимания заднице. После того, как потерявшийся в ощущениях Чимин начнет плавно приходить в себя. Юнги оставляет согретую им поясницу, чтобы обхватить собственный член рукой и направить на не до конца смыкающуюся дырочку. Мягкие чувствительные краешки жадно втягивают внутрь, реагируя на давление гладкой головки, всасывают член, туго растягиваясь вокруг нежных изгибов. Юнги судорожно выдыхает, вскидывая голову, жмурится от ощущений — Чимин не видит, но знает, как тот выглядит, пытаясь справиться с жаркими приятными ощущениями. Чимину от этого приятно тоже, в животе слабо шуршат бабочки, щекоча перевозбужденные нервы, потому что это из-за него хёну хорошо, что приходится шипеть сквозь зубы и прятать рвущиеся наружу томные вздохи. Нарочно сжимаясь сильнее, Чимин слабо мычит от распирающего давления. Юнги непривычно медлителен, не торопится, останавливаясь до того, как войдет в него полностью. Невольно Чимин думает, что Юнги стал еще больше с последнего их раза… — Ты всегда такой тугой, Чимин-и, — он склоняется к нему, жарко выдыхая в губы. На пригретое местечко на пояснице возвращается поддерживающая ладонь, она забирается под кожанку с толстовкой и гладит венерины ямочки. Чимин хочет возмутиться, что это Юнги постоянно увеличивается в размерах там, внизу, но слабые несогласные звуки не собираются в цельное предложение. Растягивающий его член слитным движением входит до конца, врезаясь в чувствительную после оргазма простату. Чимин звонко вскрикивает, сжимаясь на основании, фиксируя Юнги между своих ног, и прижимает его к себе надавливающими на лопатки ручками. Отзывчивое тело гнется в уверенных объятиях, жмется доверчиво ближе, хотя Чимин буквально свисает с подоконника, рискуя выпасть из окна, если Юнги не удержит его. Что-то непонятное и необъяснимое мокро скользит в груди, сворачиваясь в желудке клубком, дразнящим нервы. Остаточный адреналин, подскочивший от недавнего испуга, лениво крадется под кожей, играючи надавливая на чувствительные точечки, вынуждает его подрагивать и скованно ерзать под нависающим сильным телом. Чимин доверяет Юнги, верит, что тот не уронит его, но будоражащее чувство риска сладко дразнит, сбивая на тихие неловкие стоны. Юнги сорвано дышит, тихо похрипывает, напрягаясь всем телом, чтобы слепо найти пухлые губы и поцеловать неторопливо, со вкусом. Обхватить нижнюю губу своими и нежно смять, оставив после себя тепло и влагу скользнувшего языка — от частых маленьких стонов у Чимина совсем пересохли губы. Чимин жмется даже в поцелуе, оставляя после себя звонкий мокрый чмок. Сам жмурится от пошло разрывающего тишину звука, неловко кусая поцелованные губы, потому что Юнги, сытно облизнувшись, начинает двигаться. Пак уверен, что тому на самом деле много не надо. Хён так долго ждал, позволил кончить ему первым, прежде чем заняться собой, — что-то нежное разливается в груди, — и теперь двигается быстро с самого начала, срывая свои последние сдерживающие крупицы небольшого терпения. Металлическая пуговка на спущенных к пяткам джинсах звучно брякает, отзываясь на резкие толчки вместе с жалостливыми тонкими всхлипами. Дрожащие ножки слабо подталкивают Юнги, ботинками упираясь в задние карманы его брюк. Чимин пробует подмахивать навстречу, особенно громко поскуливая, когда крупный член бьет в простату, но возбуждение болезненно скручивает низ живота. Перегруженное чувствительное тело пытается капризно избежать стимуляции, ерзая на твердом подоконнике, и Чимин хныкает почти недовольно, потому что не может заставить себя быть для Юнги абсолютно послушным и хорошеньким. Мин, трепетно прижимающий его к себе, кажется, принимает это на свой счет, и выдыхает разочарованно: — Какого черта я ни разу не трахал тебя на весу. Чимин-и, ты такой легкий. Безумно легкий… Он пыхтит Чимину в шею, дышит загнанно и горячо, торопливо толкаясь в жаркое нутро. Пальцы с поясницы соскальзывают на бедро, сжимают и фиксируют так жестко, что ни подмахивать, ни убегать от изводящих толчков у Пака не получается, как бы ни ерзал. — Это все твой баскетбол. Накачал себе руки и в-вытворяешь, хнх… такое. — Если бы. После твоих ног у меня останутся синяки на теле, — Юнги тяжело дышит, глотая воздух и выдыхая вместе с ним слова. Тепло его дыхания опускается на мягкую чиминову щечку, на губы и шею, где соблазнительно дергается кадык. — После тебя у меня всегда синяки. Побудешь в моей шкуре, — голос предательски срывается, обрывая окончания слов и делая их невнятными. Юнги, словно в отместку за огрызание, становится жестче. Чимин поджимает пальчики на ногах, когда тяжелые яйца звучно шлепают по ягодицам, пошло и безумно смущающе, а соскользнувшие с Мина брюки больше не спасают от громких шлепков кожи о кожу. Чувствуя, как собственный член набухает, Чимин пораженно выдыхает и начинает панически метаться в крепкой хватке. Он не осознает, что практически не сдвигается с места из-за удерживающих рук. В голове хаос, из-за которого кажется, словно он свалится в окно, если продолжит мешать Юнги держать его. Чимин пробует судорожно придумать своей едва соображающей головкой, что ему делать, если он снова возбудится после безумно яркого и сильного оргазма. Второго такого он не переживет, либо обкончается до отказавших ног и не сможет уйти отсюда. Будет ползти вслед за Мином, скуля, как побитый щенок. Юнги трахает рвано, так хорошо, что Чимин уже срывается на высокие, постыдно звонкие стоны, совершенно не похожие на мужские. Член наливается, капая на толстовку смазкой. Юнги, прижавшийся к Чимину всем телом, зажимает чувствительную головку их телами, натирая тканью одежды, и Чимин боится некрасиво взвыть, когда понимает, что непозволительно быстро стал твердым. У него не было времени даже попытаться предотвратить это. Тихий голос в его голове нашептывает, что он ничего и не смог бы сделать против потрясающе трахающего Юнги, и Чимину остается капитулировать под этим натиском, всхлипывая от сверхчувствительности. Распухшие натруженные края дырочки импульсивно сжимаются вокруг быстро скользящего в ней члена. Она пошло чавкает, заглатывая всю длину и хлюпая избыточной смазкой. Громкие шлепки заглушают этот развратный звук, не смущающий Чимина только из-за того, что он не слышит его. Юнги, сбивающийся с ритма и толкающийся рвано, словно насмехается, когда начинает кончать, замедляясь и помогая жадной дырке выдоить из себя сперму. Он бы сделал Чимина таким мокрым сейчас, если бы не презерватив. Чимин чувствует, как раздувается резинка внутри, натягиваясь от обилия спермы. Усиленно жмурясь, он откидывает голову, пытаясь не думать об этом. Ему бы… ему бы так хотелось… — Черт возьми, — шумно выдыхает Юнги, проглатывая рвущиеся наружу тихие чувственные стоны. Немного хриплый, мягкий звук, отдаленно напоминающий ласковое порывистое мурчание, задавливается в горле, на что Чимин молча скользит ладошкой с его лопаток к щеке, оглаживая пальчиками личико Юнги. Ему нравится этот звук, несмотря на то, что хён проглатывает его каждый раз, когда кончает. Возможно, Пак любит его особенно сильно, потому что тогда было бы хоть какое-то оправдание его почти девичьему поскуливанию во время секса. — Как же охуенно, Чимин-и. Как же… черт возьми, охуенно. Юнги не выходит из него, пока переводит дыхание. Он устало ложится сверху, придавливая Чимина к поверхности подоконника нежно любимым весом. Чимин сладко мяукнул бы на это что-то, но зажатый член, не получивший новой разрядки, вынуждает его жалостливо захныкать. — Что такое? Неудобно? — Юнги заботливо перекладывает влажную от жара тел ладонь с шеи Чимина тому под лопатки, пытаясь придерживать его и не позволять себе сильно разлеживаться от утомления. Держит свой вес, отчего Чимину немного легче дышится. Но, ища удобное положение, чтобы передохнуть пару минут, Мин проезжается тканью одежды по чувствительной головке, срывая с губ Чимина громкий вхлип: — Ах! Юнги… Боязливо повиливая тазом, Пак импульсивно пытается оттолкнуть от себя Юнги ногами, на что озадаченный хён сам приподнимается. Чимину неловко и почти стыдно, что он не дал Мину и минуты отдыха, но налитый кровью пульсирующий член требует внимания, а трение грубой ткани делает Чимина совсем отчаянным. — Вау… Юнги пораженно выдыхает, быстро понимая, в чем дело. — Заткнись, — глухо и смущенно скулит Чимин, отворачивая лицо в защитном жесте, несмотря на все еще скрывающую их темноту и то, что Юнги не увидит в ней заломившиеся брови и умоляющее выражение лица. — Давай я, — произносит Юнги, возвращая нежному обнаженному бедру удерживающую хватку, а на горячий твердый член опуская руку, придерживавшую Пака за лопатки. — Ах! Юнги, стой! Юнги, блядство… господи, — Чимин вскрикивает и резко крутит головой, не зная, куда себя деть. Член слишком чувствительный, призывно подергивается в чужой руке, изводя не справляющегося с ощущениями Чимина. — Не ерзай, упадешь, — непривычно собрано, почти холодно произносит Юнги. Он смыкает плотное кольцо пальцев вокруг члена, который просяще упирался ему в бедро и который он не заметил сначала из-за собственного ошеломляюще бурного оргазма. Чимин в его руках замирает. Когда пальцы первый раз скользят от основания к головке, собирая складочки кожи и стекшую с кончика члена влагу, Чимин всхлипывает и жмурится, невольно толкаясь бедрами в узкое кольцо. Юнги самодовольно хмыкает и соблазнительно, хрипловато шелестит: — Ш-ш-ш, детка. Вот так, давай, Чимин-и, — голос до того ласков и игрив, что Чимин начинает думать, словно холодность ему причудилась, померещилась, что угодно. Возможно, он понял что-то не так, но эффект на него тот имеет поразительный, а отрицать то, что звучит такой Юнги сексуально и будоражаще, очень сложно. — Отымей мою руку как следует, м-м? — Ты ужасен, — смущенно бурчит Чимин, но послушно делает несмелые толчки. Стимуляция от простого трения оглушающая, что он и сам не понимает, почему настолько чувствителен. Это ведь нормально? Чимин кусает губы, думая, что все из-за того, что с ним Юнги, а не кто-то другой. Юнги вытворяет с ним все это, помогая слабым толчкам плавными движениями рукой. Пальцы сжимают головку члена, а подушечка большого плотно оглаживает ее по кругу, ощутимо надавливая на дырочку, из-за чего у Чимина крупно дрожат ноги. Пак жмурится, чувствуя усталость в веках, а на висках — прохладную влагу, и понимает, что, кажется, расплакался. Какой позор. В животе сладко скручивается возбуждение, томя все тело в легкой предоргазменной ломке. Перетруженные мышцы лениво напрягаются, предвкушая новую разрядку. И когда Юнги внезапно срывается на размашистые быстрые движения, Чимин кричит. Слезки скатываются по вискам, намокают ресницы. Перевозбужденный, он по-настоящему хнычет, задушенно всхлипывает от сладкого терзающего удовольствия. Жар скапливается в животе, тяжело оседая внизу. Чимин стискивает пальцы на школьной жилетке Юнги, отталкивает его от себя, почти сразу же притягивая обратно, проминает ткань, как котенок, и мычит тоненько в стиснутые губы. Дрожь пронзает все тело — Юнги с оттяжкой надрачивает, туго стискивая пальцы на уздечке. Чимин двигается все еще маленькими толчками, пытаясь протиснуться нежной головкой в плотное кольцо. Это почти больно. Но боль до того приятная, что ему страшно проснуться однажды и осознать себя мазохистом из-за того, как сладко Юнги умеет мучить его. Утомленные натруженные бедра плавно соскальзывают с миновых боков, не в силах стискивать талию так же крепко, как раньше. Чимин пробует зацепиться, сжать коленками, но слишком быстро отвлекается на ласкающую руку и просто толкает Юнги пятками в зад навстречу к себе, вместо того, чтобы крепче обнять. В дырочке мягко скользит опавший член, и Чимин невольно сжимает его в себе, чувствуя приятную стимуляцию распухших краев ануса. Ощущение будоражит кровь и собирает все возбуждение в паху. С новым мелким таким толчком Чимин сжимается весь и вскрикивает от переполняющих чувств, кончая и пачкая длинные пальцы. Ноги перестают держать совсем, расслабляясь и соскальзывая на чужой таз, прежде чем Юнги успевает перехватить его за бедра обеими руками. Оргазм оглушил, лишив Чимина возможности слышать ошеломленные и восхищенные звуки своего парня. Перед глазами летают слабо мерцающие точечки, и он даже не обращает внимание на легкое аудиальное помутнение, наслаждаясь тем, как потрясающе напряжение отпускает тело. Кончаются силы на то, чтобы держать голову на весу, он позволяет себе откинуть ее, свесив в воздухе по ту сторону окна, и любоваться звездами на небе сквозь те, что мелькают в глазах. Надо же, его трахнули в заброшенном здании и под звездами одновременно. Как романтично. Юнги заботится о них сам — не отошедший от собственного оргазма, все еще взбудораженный и наверняка потрепанный, неторопливо выходит из тоскливо сокращающейся дырочки, не желающей терять чувство наполненности. Он аккуратно подтягивает Чимина, затаскивая большую его часть внутрь, и усаживает на подоконник, никак не реагируя на капризное и недовольное мычание. Заставляет обнять себя за плечи ослабшими руками, хотя бы просто свесить их на него, и только после того, как закрывает скрипучие ставни, оставляет Чимина висеть на нем коалой без поддержки сильных рук. Чимин вздыхает утомленно. Ему не хочется двигаться и делать что-либо вообще. Тело устало находиться в одном, непривычном, положении, перегружено выматывающими оргазмами. Приятная томительная ломота в теле соблазняет пристроить на плече Юнги голову и задремать, отдохнуть от ярких чувств и ощущений. Дырочка сладко ноет из-за того, что Мин посадил его попой на твердый подоконник, не пожалев ни ее, ни нежную чувствительную кожу ягодиц. Стянув с себя переполненный презерватив, Юнги швыряет резину куда-то в темноту, наверное к грязной салфетке и первому их презервативу, и тот приземляется на пол с сочным чавкающим звуком. Чимин позабавленно хмыкает, вынуждая себя не пригреваться на хёне и хотя бы постараться оторваться от него. Пока он делает над собой усилие, Юнги вытирает влажными салфетками испачканные обнаженные бедра и попку, вгоняя одного отзывчивого Пак Чимина в краску. Чимин сам не знает, почему до сих пор смущается такой заботы, сидя голой попой на окне заброшенного пыльного здания с раздвинутыми ногами перед своим хёном и будучи хорошенько оттраханным до двух оргазмов. Но то, как Мин заботится о них, будит внутри трепет и ласковых бабочек. — Ты в порядке? — спрашивает Юнги, когда Чимин жмется к нему более менее осознанно. Тот неловко, согласно мычит, давая понять, что он здесь, с Юнги, и все правда хорошо. Но спустя маленькую заминку все же произносит: — Извини. — За что? — не понимает Мин, на что Чимин тихо пыхтит, ничего не отвечая. За то, что ты такой заботливый, а я не могу и пальцем пошевелить. За то, что не дал тебе насладиться послеоргазменной эйфорией. За то, что ты слишком потрясающий, и у меня не хватит сил оторваться от тебя, даже если я тебя не достоин. — Чимин-и? — озадаченно произносит Юнги, терпеливо ожидая ответа, прервав процесс приведения их в порядок. Так и стоит с протянутой к бутылке смазки рукой и со спущенными штанами. Чимин взволнованно кусает губы и молчит. Не будет же он говорить вслух, что извиняется за оборванную послеоргазменную негу. Вяло стукнув Юнги по груди кулаком, Чимин недовольно шипит: — Дурак, штаны застегни. Что за глупые вопросы. Здесь не очень тепло, знаешь ли. У меня вон вся жопа замерзла. — Да ну? — насмешливо тянет Мин, из-за чего Пак обреченно стонет, примерно зная продолжение: — И как же нам помочь твоей жопе? Юнги почти мурчит, лукаво и игриво, на что Чимин бьет его ботинком по заднице. — Ты уже достаточно помог. Мало тебе, что ли? — Это ты у нас кончил два раза, — наигранно журит Юнги, мягко похлопывая Чимина по бедру. Чимин затихает, чувствуя подкатывающий стыд и смущение, а Юнги неловко прокашливается, кажется, не уверенный, что не ляпнул лишнего. — Пойдем? — предлагает Мин и получает активное согласие. Ловко вынырнув из кольца ног, он застегивает свои брюки и помогает Чимину проделать то же самое с джинсами, спуская того к себе на пол. Мягкий шуршащий звук, такой, какой был в самом начале, когда они только пришли, не кажется настолько разрывающим тишину, как в первый раз. Куда бы Юнги не запрятал пакет, Чимину не интересно. Пак мягко переступает с ноги на ногу, лениво разминая перенапрягшиеся пальчики, и кутается в минову кожанку, внезапно осознавая, что правда промерз. Внутренний жар тела все еще согревает его, но холод помещения, несмотря на уже закрытое окно, жадно скользит по обнаженным участкам, облизывая и остужая. Предлагая себя в качестве опоры, Юнги прижимает ослабшего Чимина за талию и включает телефон. Свет экрана слепит привыкшие к темноте глаза. Они оба жмурятся, и Чимин, ко всему прочему, ворчит негодующе, почему они не воспользовались фонариком с самого начала, раз Юнги удосужился взять мобильники с собой. Юнги в ответ хмыкает и пожимает плечами, говоря, что с мобильниками было бы не так интересно. Чимин хочет передразнить, да ленится. На улице еще холоднее, чем в здании. Прижимаясь к боку Юнги, уверенно вышагивающего в сторону мотоцикла, Чимин вдыхает ночной воздух полной грудью. Вместе с воздухом в грудь, к самому сердцу проникает неизвестная ранее окрыленность — не такая, как если бы у Чимина запорхали бабочки в животе от греющей влюбленности в Юнги, а такая, словно все свободное пространство внутри наполняется неоправданной, необъяснимой радостью. Чимин не понимает, чему он так радуется, почему именно сейчас и откуда эти чувства взялись. Но притискиваясь к Юнги совсем близко, он не может сдержать вдохновленный и мечтательный вдох. Юнги заметно косится в его сторону, очевидно чувствуя неожиданно поднявшееся настроение Пака. Косится, разглядывая лицо и пухлые щеки, и с любопытством задает вопрос: — Тебе понравилось сегодня? — Понравилось, — смущенно отвечает Чимин, не сдерживая расплывающуюся улыбку. «Ты хорошо позаботился обо мне» — мысленно продолжает он, но вслух произнести не осмеливается. То, насколько он благодарен хёну за обходительность и потрясающе проведённый вечер, заметно в мимике, жестах и даже ауре, излучаемой довольно жмурящимся Чимином. — Ты был таким громким! — воодушевление подхватывает Юнги, подводящий их к мотоциклу, смирно стоящему на месте, где его оставили. Чимин взволнованно притихает на это, переживая, не был ли он слишком шумным, но восторженное лицо Мина его успокаивает. — И очень чувствительным, Чимин-и. Обычно ты и так отзывчивый, но сегодня особенно. В один момент я даже, знаешь, заволновался, когда ты перестал отвечать мне. Кстати, все же хорошо? Я думал, м-м, что сделал что-то не так или вроде того. Еще одно слово и у Чимина, кажется, повалит пар из ушей. Щеки горят от смущения, а руки чешутся стукнуть Юнги за откровенные разговоры. Приятные откровенные разговоры… Едва преодолевая прожигающее изнутри смущение и, возможно, немного, совсем немного поддаваясь охватившей его окрыленности, он находит в себе уверенность отвечать честно, хоть и скомкано: — Все было хорошо, Юнги. Просто… много ощущений. Ты спрашивал что-то, да? Извини, если я прослушал. Ты был таким чутким и внимательным. Я как-то… в общем… Айщ, отстань от меня. — Чимин неловко толкает Юнги в бок, выскальзывая из объятий и отворачиваясь, чтобы не так очевидно спрятать в ладонях горящее лицо. Юнги, явно не соглашаясь с таким поворотом событий, врезается Чимину в спину с объятиями еще более крепкими, чем предыдущие. Он сжимает Пака до хрипоты и вредного ворчания о том, что душит и кислорода не хватает, но игнорирует, зарываясь лицом Чимину в плечо, ерзает носом по коже шеи и выдыхает шумно. — Я люблю тебя, — раздается тихое и хрипловатое, прерывая чиминово ворчание. Чимин замирает от неожиданности признания, прислушиваясь к проникновенному отголоску слов и затихающей смущенной буре внутри. В душе становится спокойно и тихо, словно наступает штиль после шторма, который он сегодня пережил. Маленькие ладошки находят холодные руки Юнги и обнимают, трепетно сжимая. Нельзя ведь вот так прямо и открыто, посреди забытой всеми улицы, под звездами, где только они вдвоем и никто не услышит. Так уверенно и романтично, словно иначе быть не могло и не может. Чимин укладывает голову Юнги на плечо, вновь видя звезды. — И я тебя, — еще более тихое, чем миновы слова. Чимин отворачивает от него лицо, едва различая в темноте очертания деревьев и кустов, и кусает губы, не в силах сдержать широкую улыбку, потому что там, в сердце, горит не только привычное стеснение, но и красивое, совершенно прекрасное счастье. Он сказал это ему в ответ. Слышно, без намеков, так же прямо, как хён. Не так же смело, но однажды он сможет не стопориться от миновых признаний и отвечать с достоинством. Юнги, от которого не слышно и вдоха, стоит, ничего не предпринимая. Стоит столбом, пока Чимин едва заметно потирается затылком о его плечо. Стоит, пока Чимин мягенько поглаживает его замерзающие ладони подушечками пальцев. Продолжает стоять, когда Чимин устало выдыхает, не получая совершенно никакой реакции. Пак уже думает повернуться и спросить, все ли хорошо, но Юнги приходит в себя и, опережая, поворачивает Чимина лицом сам. Низкий голос подрагивает, когда Мин просит: — Повтори?.. Чимин хлопает глазами. Шутит, что ли? — Дурак! — он стучит кулаком ему по плечу, на котором только что лежал, и яростно произносит: — После такого ты обязан выйти за меня! Юнги тихо прыскает, сдерживаясь пару мгновений, но почти сразу взрывается нежным заразительным смехом. У Чимина не получается дуться, когда Юнги смеется так обворожительно и красиво. Тьма скрывает подрагивающие уголки губ, и погасший экран телефона не обличает его. — Хорошо-хорошо. Поехали, — веселится Мин и на резонный вопрос «Куда?» отвечает: — Жениться, конечно. Через пару лет гляди и доедем, поженимся. Любовное «Идиот» утопает в звуке заводящегося мотоцикла и скрипа колес по асфальту. Через пару мгновений на заброшенный особняк опускается тишина, а птицы, разбуженные незнакомым шумом, пролепетав короткую гармонию, засыпают на ветках.