Неверное решение

      Решение приходит внезапно, посреди наполовину проигранной битвы с Векной, когда Макс уже подвешена в воздухе, а Эл чувствует себя жалкой и бесполезной.              У признания в любви Майка обратный эффект. Эл уничтожена ложью.              Она — супер-герой. Майк любит её с силой и без. Он никогда не боялся её.              У признания в любви Майка привкус чего угодно, но не любви.              Сказанные слова оставляют в сердце кровоточащие дыры, Эл чувствует одновременно злость и разочарование. Она слышит голос Майка.              А ещё — голос Уилла, который подсказывает Майку, что говорить, направляет, заставляет сказать то, в чем она просила признаться так долго.              Признание Майка — не совсем ложь: полуправда, произнесенная в критический момент.              Эл больно.              Боль ощущается как отравленное второе дыхание, но позволяет подчинить склизкие лозы. Боль позволяет драться, боль — катализатор, и она готова убить Векну здесь и сейчас, но что-то — кто-то— вырывает ее из собственного сознания.              Эл остается в кровавом мире наедине с болью.              Она не успевает помочь Макс, если это вообще было возможно.              Но Эл, выбравшись из ставшего явью кошмара, помнит о Макс много хорошего и может заново запустить сильное сердце, не вполне уверенная, что этого достаточно.              Этого недостаточно.              После, в сознании подруги темнота, голос Эл, когда она выкрикивает имя, остаётся одиноким и никем не услышанным.              Эл пытается не винить в своём поражении Майка. Она старается сохранить рассудок: Майк, сам того не ведая, сделал ей больно, когда Эл проиграла.              Благодаря ему она успела сделать хоть что-то.              Благодаря боли.              Эл пытается не винить в поражении и Уилла: тот наверняка считал, что поступает правильно. Тот, конечно же, не знал обо всем, что случилось, но он ведь и не мог, не должен был, правда? Эл пытается понять, зачем он, не понимающий важного, впервые вмешался.              Её отношения с Майком его не касались.              Эл гадает, что случилось бы, не скажи Майк того, что сказал.              Она мысленно возвращается к двери, чувствует собственное бессилие, с отчаянием наблюдает, как Векна приковывает Макс к одному из четырех столбов, как заносит изуродованную руку…              Ей нужно быть честной: она проиграла, она зависима, она слаба и бесполезна, когда дело касается Векны, а сила изменчива и нестабильна.              Эл разочарована не в Майке, не в Уилле.              Эл разочарована в собственной зависимости от людей, которые скрывают от неё больше, чем она может пережить.              Она не знает, что они скрывают. Эл уверена, что это что-то — между ними, как натянутая струна. Она видит это, когда они вместе, ощущает почти на физическом уровне.              Она отворачивается и старается думать о чём-то ещё, кроме них.              Или идёт убираться в комнате, лишь бы уйти подальше и не видеть.              Или закрывает глаза и считает про себя: один, два, три.              На каждой цифре в голове всплывают малознакомые лица детей, которых она так долго не помнила, находясь в спасительном тумане забвения.              Эти дети мертвы.              Все, кроме Эйч, но та далеко и так ненадежна, что Эл и о ней вспоминает, как о неживой, как о воспоминании, которого у неё никогда не было.              К тому же, у Эйч есть и другое имя — Кали.              Кали — не порядковый номер, не татуировка на запястье и способность воскрешать страхи в чужих головах.              Кали — это свобода.              Сила.              Кали первой показала, на что Эл способна без ученых, отправляющих её, Эл, прямиком в ад, к монстрам, которые могут сделать что угодно.              Эл думает, что и Кали ошибалась в главном.              Уверенность, что всё можно изменить, что можно запустить остановившееся сердце Макс заново, появляется в Эл не из-за злости.              Её учили использовать ярость как топливо.              Её учили неправильно.              Эл закрывает глаза, считает и проваливается в обретенные заново воспоминания.              Ребенком она отправила Векну в Изнанку не потому, чтобы была злее.              Всё случилось с точностью наоборот.              Из них двоих, Векна — тот, кого заживо сжирает злость. Он делает её своей силой, а злости этой так много, что он становится очень и очень силен.              Никто не имеет столько топлива; он скитался по другому измерению в одиночестве, жил среди монстров, которые не пытались его убить, признавая своим.              Эл не нужно становиться злее.              Эл нужно перестать зависеть от людей, которых она так любит.              — Неверное решение, — предупреждает Оуэнс. — Это похоже на то, чего от тебя хотел Бреннет.       — Он оказался прав. Я не была готова.       — Ты ошибаешься. И он тоже. Ты была ближе к победе, когда ушла от него. Ты почти победила.       — Скажите это Макс. Её явно успокоит это ваше «почти».              Тело Макс на больничной койке неподвижное и как будто не принадлежит человеку. Волосы, прежде ярко-рыжие, утратили насыщенность. Вместе с переломами и ослепшими глазами из Макс ушла жизнь.              Эл много времени проводит в мрачной темноте чужого сознания, пытаясь докричаться хоть до кого-нибудь.              Единственный, кто поддерживает Эл в нормальном состоянии — Хоппер. Живой, похудевший, коротко стриженный Хоппер, который обращается к ней «ребенок», ерошит короткие волосы и чаще со слёзами на глазах.              — Когда ты успел стать таким сентиментальным?              Они сидят на кровати в чужой комнате, в которой Эл сейчас спит. Их руки привычно переплетены под синей резинкой. Эта связь становится прочнее, хотя резинка уже потрепана и начинает выцветать.              — Наверное, после смерти многое меняется, — Хоппер привычно целует в висок. — Надеюсь, тебе не придется узнать об этом на собственной шкуре.              Он приятно пахнет.              Он хорошо выглядит — лучше, чем до того, как пропал в молле. Он улыбается уже не так, как раньше. Он пытался прятать новые шрамы — по ним можно создавать карты тяжелого года, проведенного в русской тюрьме. Иногда Эл касается их рукой, надеясь, что прикосновение исцелит. Ей хотелось бы исцелить и память, израненную не меньше, но Эл знает, что для этого у Хоппера есть Джойс. Маленькая женщина с огромными глазами, которая рисковала собой, чтобы вернуть его.              Будет ли в жизни Эл кто-нибудь, кто сможет вернуть с того света её?              — С тобой всё нормально? Оуэнс сказал, что у тебя возникла плохая идея. Что ты хочешь уехать из Хоукинса, как только всё закончится, разорвать все связи и зажить другой жизнью.       — Он всё придумал.              Эл злится на доктора: она думала, что их разговоры останутся между ними. Разговоры и эксперименты, которые они проводят в депривационной камере, устроенной в одном из уцелевших домов.              — Я не знаю, что произошло, Эл, и не хочу тебя пытать на этот счёт. Но я могу сказать одно: я здесь только потому, что хотел всех вас увидеть. Останься я в одиночестве… я бы даже не попытался сбежать, понимаешь?              Эл с удовольствием отмахнулась бы от его слов. Но не может. Перед ней вернувшийся из мертвых отец, он смотрит открыто и искренне, он переживает, пытается помочь, пытается достучаться словами, которые подбирает с трудом.              — Ты нужна нам, Эл. Но я думаю, что и мы тебе нужны. Не отстраняйся от нас. От меня. Пожалуйста. Ещё одной разлуки с тобой я не переживу.              Конечно, ей не удается скрыть отчуждения.              Уилл, которого она пытается избегать, живёт с ней в одном доме, провожает взглядом. Она знает, что причиняет боль каждым молчаливым отказом. Они были близки, очень близки в Леноре, а теперь живут всё равно, что на разных планетах.              У неё нет сил, чтобы попытаться объяснить, в чём причина её исчезновения.              Один его вид причиняет боль.              Эл знает, что он не виноват.              Даже Майк не виноват.              Молчание и отстраненность дают возможность много размышлять. Обо всём, включая собственное прошлое. Наблюдать за ним как посторонний свидетель. Анализировать. Видеть, что прежде не бросалось в глаза. Многое понимать, а ещё больше, наверняка, придумывать.              Теперь прошлое предстает как цепочка событий и реакций, казавшихся правильными и простыми, но в действительности такими не являвшимися.              Решений, которые она принимала, не отдавая себе отчёт.              Как высока вероятность влюбиться без памяти в первого — и единственного — парня, который встретил тебя посреди леса в ливень, привёл в свой дом, прятал в подвале, скрывал от родителей, защищал и спасал от плохих людей?              Как высока вероятность, что этот парень, по сути, ребенок, потерявший друга, наблюдающий с ужасом со стороны, как рушится привычная жизнь, влюбится в тебя в ответ?              Как высока вероятность, что чувства, которые на мгновение объединили их с Майком, имели хоть что-то общее с влюбленностью?              Эл вспоминает разительный контраст между лабораторией, где белые стены, мужчины с отстраненными лицами в белых халатах, камеры с соленой водой, монстры, которых она ищет в темной бездне, и уютный подвал в доме состоятельной семьи, где теплое освещение, собственная ванная, домик из одеял, развешанные по стенам детские рисунки, которые она заучила наизусть, потому что по ним, в общем-то и познакомилась с миром за стенами. По ним и по рассказам Майка.              Конечно, она выбрала бы подвал чужого дома.              И мальчика, что смотрел на неё, будто она — самое ценное сокровище из всех возможных.              Эл вспоминает, что Майк хотел от неё одного: найти Уилла.              Уилла.              Имя, которое Майк произносит чаще всего.              Имя, которое называет, когда Эл указывает на фотографию, где очаровательный Уилл весел и счастлив; он в безопасности среди друзей, он выиграл приз, он улыбается. У Эл нет подобных фотографий. Как нет призов, друзей и семьи, которая в ней всегда нуждалась.              Майк хотел, чтобы Эл вернула ему друга.              Майк не знал, что из-за Эл друг и пропал.              Из-за Эл и людей, которые требовали возвращаться в темноту к монстрам, не подозревая, что связь становится двусторонней; что по пути, по которому шла Эл, монстры придут к ней — за ней, — в мир, который так вкусно пахнет кровью и болью.              Её влюбленность не имела ничего общего с осознанным решением.              Но между лабораторией или даже хижиной Хоппера, в которой были телевизор, вафли, смешной большой мужчина, смотрящий на неё с нежностью, Эл выбрала бы подвал Майка.              Выбрала бы Майка.              А ещё внимательный взгляд темных глаз и секундное прикосновение губ. Выбрала бы шёпот «всё ещё очаровательная» и восторг, с каким он наблюдал за ней, когда она перемещала предметы или вытирала капли крови из-под носа.              Эл хотела влюбиться.              Эл хотела быть любимой.              После закрытия врат Хоппер сдался.              Позволил им проводить много времени вдвоём, пусть с приоткрытыми на три дюйма дверьми в спальню. Они не всегда целовались, особенно, вначале. Они смотрели фильмы, играли, разговаривали.              Эл хотелось большего, всегда.              Прикосновений, тепла, возможности вдыхать запах, чувствовать его ближе. Эл хотелось врасти в него, хотелось, чтобы он никогда не оставлял её, чтобы она всегда могла уходить вместе с ним и никогда не расставаться.              Эл устала от одиночества. Присутствие Майка делало жизнь лучше, ярче, насыщеннее. Он был чем-то вроде наркотика — порыв свежего воздуха, от которого кружилась голова, от которого хотелось смеяться.              В Майке хотелось раствориться.              Майка хотелось никуда не отпускать.              Эл никогда не спрашивала, чего хотел Майк.              Они вдвоем будто оказались в воде, их несло потоком куда-то, и оба не знали, куда. Оба не пытались понять, подходит ли им это, никто из них не сопротивлялся.              А потом Эл стало мало и этого.              Поцелуи, сладкие, заставлявшие гореть кончики пальцев, стали чем-то обыденным, привычным. Ей хотелось прикасаться к нему, ощутить его везде, прижаться ближе, теснее, коснуться кожи так, чтобы одежда не притупляла восприятия.              Майк всегда убирал её руки.              Раз за разом.              Майк отстранялся и делал вид, что ничего не произошло.              Эл чувствовала себя ребенком, который хотел больше, но который не слышал окрика, не думал, что его ругают за действия. Эл верила, что это — игра. Что Майк оттягивает момент настоящего прикосновения, делая его тем самым слаще, запретнее.              Хоппер не позволял целоваться. Хоппер бесился, когда они нарушали постоянно растущий список выдуманных правил, и Майк втягивался в игру. Ему нравилось злить Хоппера.              Сейчас Эл думает, что нравилось даже больше, чем целовать её.              Конечно, она может ошибаться.              Она хочет ошибаться.              Хочет поверить, будто всё, что она придумала — неправда.              Будто Майк любил её и хотел, а не поддавался напору, не следовал по пути её желаний, совершенно искренних, совершенно плотских.              В конце концов, ей начинает казаться, будто только в первые разы он целовал первым, а дальше — позволял целовать, уступал желанию целоваться, хотя и порой разрывал поцелуй, чтобы подпеть странной песне по радио. Или рассказать шутку. Или… сделать что-нибудь, чтобы прервать такой сладкий, такой желанный для неё поцелуй.              Поцелуй, вне которого ничего не существовало.              Эл до сих пор удивляется, что он вообще мог слышать песни или помнить шутки; сама она растворялась в горячих касаниях, в ощущениях, накапливающихся внизу живота, в тепле, медленно становящегося обжигающим, заставляющим хотеть большего.              Может, дело в том, что Майк любил целоваться меньше? Может, он сам по себе отстраненный, не погружается полностью в ощущения, контролирует собственные мысли, даже во время поцелуев?              Эл может уговаривать себя, что да, именно так дело и обстоит.              Но Эл вспоминает Майка — вспыхивающего по пустякам, горячного, громкого, злого, не сдерживающего порывов. Такого Майка ей приходится вспомнить, потому что рядом с ней уже другой Майк, отстраненный, внимательный, но одновременно погруженный в собственные мысли.              Тот Майк, который убирает её пальцы из-под рубашки и предлагает заняться чем-то другим.              Эл не может на него смотреть.              После того, как он признался ей в любви, вспомнив, что она для него — супер-герой, всё меняется окончательно и бесповоротно. Она проиграла Векне, позволила забрать Макс и вскрыть врата по всему Хоукинсу.              Конечно, Майк не виноват.              Но что-то между ними исчезло. Что-то очень важное, трепетное, настоящее.              Если оно вообще было.              С Уиллом всё иначе.              Уилл стал близким человеком, самым близким после Майка и Макс. Пожалуй, даже ближе. Уиллу от неё ничего не нужно: ни поцелуев, ни фокусов с силами, ни рассказов, как целуется Майк, ни возможности подсмотреть за другими людьми, ни желания сыграть в игру «Кто кого бросит первым».              Уилл — важен.              Она для Уилла важна.              Он рядом, ничего не требует взамен, готов ждать у туалета, когда она расстроена, чувствует, когда ей не нужна помощь и поддержка. С Уиллом проще: чтобы общаться с ним слова не нужны, достаточно взгляда, и он поймет, что она грустна или счастлива, хочет молчать или только ждёт возможности что-то рассказать.              Эл не привыкла к такой близости.              Тем более, с мальчиком. Тем более, с тем, кто называет её красивой, не смеётся, когда она неправильно подбирает слова, не повторяет, что у неё нет вкуса.              Уилл не обращает внимания, что она таскает его вещи, или украшения Джойс, или кассеты Джонатана. Она делает это без умысла; ей почему-то важно обладать чем-то, что принадлежит каждому из семьи.              Резинка, которую давным-давно отдал Хоппер, положила начало странной коллекции. Уилл, тонко чувствующий стиль, не издевается, когда Эл наряжается, становится похожей на сороку. Он пытался одно время помогать выбирать одежду, так же тактично и незаметно, как и во всём другом, но, встретив уверенный отпор, смирился, заметив, что она очаровательна именно в том, что ей нравится.              Неприятным открытием оказывается, что Уилл, в первую очередь, друг Майка, а не брат Эл.              За долгие месяцы проживания с ним в одном доме она об этом почему-то забыла.              Уилл верный.              Уилл не понимает, зачем лгать Майку.              Уилл прямолинейно и жестоко говорит об этом вслух сразу, когда узнаёт о лжи.              О выдуманных вечеринках и близких подругах.              О жизни, которой она, лабораторная девочка, хотела жить, но которой жить не могла.              Его реакция расстраивает Эл.              Как будто Уилл, ставший таким близким, должен всегда принимать её сторону, но внезапно остается на стороне правды и справедливости.              День, когда приезжает Майк, показывает Эл нового Уилла. Точнее, того Уилла, о котором она уже успела забыть — молчаливого, прячущегося, незаметного.              Уилл не веселится, не шутит, не предлагает нарисовать их с Майком. Его как будто нет рядом; и лицо у него такое, будто бы он предпочел находиться где угодно, но не здесь.              Не с ними.              Всё идет не по плану. Поведение Уилла, странности Майка, очередная выходка Анжелы, вспышка гнева, после которой Эл приходит в себя от крика Анжелы и вопроса, который без остановки задает Майк: «Что ты сделала?».              Эл ничего не делала.              Эл сделала всё.              Вернула силу, утратила способность доверять Майку, потеряла Уилла, позволила Макс погибнуть, а Векне — победить.              Эл — слабая.              Хоппер убеждает, что она слабая не из-за людей, которых любит и которых боится потерять.              Эл сравнивает себя с Векной и думает, что проще быть одной; переживания за близких, которые ведут себя странно, не говорят, о чем думают, любят Эл не за её личность, а за силы, которые, оказывается, могут исчезнуть…              Эл день за днём проводит на утомительных тренировках. Она зла на Оуэнса и высказывает всё, что думает, на частых встречах. Доктор не пытается оправдаться.              — Просто это — неправильный путь. Путь Векны, наверное. Но не твой.              Эл может возразить. Они так похожи с Векной!              Вместо того, чтобы сказать об этом вслух, она лишь поджимает губы и отворачивается.              Ей нужно тренироваться.              Ей нужно быть готовой, когда Векна проявится вновь.              Конечно, она оказывается не готова, когда Векна проклинает Уилла.              Самый очевидный выбор становится страшным потрясением. Поэтому она находится в полнейшей прострации, когда Оуэнс после телефонного звонка останавливает очередную тренировку.              Эл впервые видит доктора настолько испуганным.              Она уже в депривационной камере и вторгается в сознание Уилла так быстро, как может.              И оказывается на детской площадке.              Шумные дети бегают вокруг, отвлекая, рассеивая внимание. Это старое воспоминание, понимает Эл, мир вокруг черно-белый и смазанный. Уилла нигде нет, но Эл уверенно идёт к пустым раскачивающимся качелям.              Кто-то — Дастин? Лукас? — рассказывал, как познакомились Майк и Уилл.              Сердце внутри бьется часто-часто.              Почему Уилл никогда не говорил о Майке? Почему никогда не спрашивал о нём? Почему сама Эл ничего не говорила Уиллу?              Её так радовало каждое новое письмо из Хоукинса, она зачитывала целые куски вслух — от Макс, от Лукаса, от Дастина, но никогда — от собственного парня. Уилл никогда не просил. Наоборот, Уилл мягко переводил тему, хотя Эл спрашивала, не звонил ли Майк. Ей безумно хотелось услышать его голос; она верила, что Уиллу хочется тоже, только у Уилла не было рации, а телефон занимала днями напролет Джойс… И письма Уиллу от Майка никогда не приходили.              Эл лгала Майку на бумаге, зная, что ложь останется нераскрытой: Уилл и Майк больше не общались.              На пустых детских качелях — коробка из-под пиццы.              Эл касается теплого картона пальцами и проваливается в другое воспоминание.              В фургоне Аргайла тесно, душно, накурено. Эл готова размахивать руками, чтобы избавиться от дыма, мешающего видеть что-либо вокруг.              В фургоне никого.              Дверь распахнута, и Эл вылезает на улицу, здорово приложившись плечом. Вспышка боли ощущается как перелом, остро и тягуче.              Лента уходящей дороги в обе стороны горизонта однообразна.              Никого вокруг.              Эл с трудом различает следы.              И находит Уилла сидящим на песке у дверей, ведущих в лабораторию, где недавно вернула себе силы.              Из носа Уилла идёт кровь.              — Привет, — говорит он тихо, но не кажется удивленным её появлением. — Ты будешь говорить здесь со мной?       — О чем ты?       — Ты перестала со мной разговаривать, Эл. Так странно, что лишь проклятие Векны может это изменить.              Эл медлит.              Она чувствует, что Векна где-то рядом, но Уилл расслаблен, не пытается вытереть кровь, которая пачкает футболку. Эл готова поклясться, что видела эту футболку на Майке пару дней назад.              Думать об этом бессмысленно, поэтому Эл принимает правила игры и садится рядом.              — Почему здесь? — спрашивает она, указывая на одиноко стоящую в пустыне дверь. — Разве здесь ты чувствуешь себя в безопасности?       — Нет. Ни здесь, ни где бы то ни было ещё. Мир вообще не безопасен, Эл, если ты фрик, ошибка или просто больной человек. Если ты опасен для других, знаешь ли.       — Ты… ты говоришь о себе? Ты не болен. И тем более, не опасен.              Уилл не смотрит в её сторону.              — Ты такая глупая, Эл. Так до сих пор ничего не поняла.       — И что же я должна была понять? Что это — моё воспоминание, моё безопасное место? Здесь я обрела силу, вновь. Во всём её величии. Во всей её мерзости. Как думаешь, скольких я убила?       — Кто же будет считать. Ты убивала и раньше, когда была ребёнком. Ты будешь убивать и потом. Ты причиняла боль, даже когда оказалась без сил. Та девчонка не выглядела хорошо, когда ты видела её в последний раз.       — Та девчонка — Анжела. Странно, что ты забыл. Если только ты не знал этого.              Кровь из носа Уилла начинает течь обильнее, заливает футболку и песок под ногами.              Эл не шевелится.              Эл не пытается встать, когда пустыня превращается в детскую комнату в лаборатории, залитую кровью, а Уилл меняет облик.              — Тебе надоело играть? — устало спрашивает Эл у Векны, и тот наклоняет голову.       — С тобой играть неинтересно, Эл. Твои тайны, мечты, желания — такой детский сад. Ты слишком проста, чтобы интересовать меня. Такое травмированное детство, а ты думаешь лишь о том, что принуждала своего парня любить себя, подозревая, что он влюблен в кого-то другого.              Эл чувствует, что по щеке сползает слёза, но не пытается её смахнуть.              — Так вот, что ты делаешь со всеми жертвами? Призываешь их в персональный ад, а потом сообщаешь ту правду, которая причиняет боль?       — Уилл бы не согласился с тобой. Он боролся дольше. Он сопротивлялся. Ему было, что терять, ведь он был уверен, что его ложь вскрывает Майк. Человек, которого он любит больше, чем себя. Не как друга, Эл. Так же, как и ты. С той лишь разницей, что взаимно. Жаль, что ему не пришлось об этом узнать.              Вдалеке Эл слышит бой часов. Пять ударов — на один больше, чем требовалось прежде.       Интересно, Векна открывает ещё один портал?              Эл надеется, это не означает, что кто-то ещё пострадал.              Но рядом с ней Векна, она в голове Уилла, в которой нет самого Уилла. Ситуация оправдывает нехорошие предчувствия; Эл ещё не до конца осознала, что могла проиграть во второй раз, даже не поняв этого.              На жертвенных столбах, которые она видит вокруг — знакомая картинка, снившаяся в кошмарах на протяжении долгого времени — только знакомые трупы.              И Макс; но Макс (или тело, кто знает, что важнее) — жива.              — И что тебе нужно сейчас? — спрашивает Эл без эмоций.              Страх не помог в прошлый раз. Только боль, и та — не от разбитого сердца.              — Как и прежде, мне нужна ты. Твоя сила. Чтобы ты смотрела, как я убиваю всех, кто тебе дорог. Кого-то вроде Уилла. Кого-то вроде Майка. Пусть ты и разочарована в них, наверняка их смерть будет болезненной. Или, хочешь, я начну с Джойс? Может, Хоппер? Ему не придётся даже копать новую могилу, только перебить дату смерти на надгробии.              — У Уилла тоже есть надгробие, — говорит Эл задумчиво.              Векна, кажется, заинтригован тем, что не получает никакой реакции. Единственное, за что она благодарна, так это за то, что видит его мерзкое настоящее лицо. Не лицо человека, которым он был до Изнанки. Не лицо Уилла с идущей из носа кровью…              Его настоящее, уродливое лицо без кожи, без волос, не кажущееся человеческим, не внушающее ничего, кроме отвращения.              — Ты окончательно сломана, Эл. И кого из них я должен благодарить за это? Твоего брата и бывшего парня. Кто знал, что сломать тебя настолько легко?              Но Векна хочет её доломать.              Они проваливаются в воспоминания.              Эл тошнит. Они в голове Уилла, её близкого человека, в воспоминаниях, которые Векна превращает во что-то, похожее на корзину с грязным бельём.              Уилл стоит у окна за мольбертом, сосредоточенный и отключенный от внешнего мира, перепачканный красками, выводящий мазками кисти на полотне распахнутые крылья кирпично-красного дракона.              И сердце.              Маленькое красное сердце на щите фигурки с темными волосами в рыцарских доспехах.              Уилл стал запирать комнату, когда начал рисовать эту картину. Уилл отдалился, перестал показывать ей техники, которым научился, делиться идеями, которые у него наверняка были.              Эл думала: он рисует для девчонки.              В светлой комнате, в которой она провела столько времени, валяясь на кровати с книжками, комиксами и тетрадями, жуя чипсы, ворча на домашку и наблюдая за тем, как он рисует.              На кровати, на которой Уилл ночью в темноте выгибался дугой, закусывая щеку изнутри, чтобы не стонать, кончая.              — Вряд ли он думал о какой-то девчонке, — шепчет на ухо Эл Векна, заставляя смотреть на потное лицо брата, на то, как он закатывает глаза, в бешенном темпе водя по… — Он думал о Майке. О твоем парне, Эл. Думал не как о друге. Его мысли грязные, чувственные мысли, от которых у парней встает, а у девочек намокает внутри. Он испытывал всё то же самое, что и ты, Эл, перебирая застрявшие в памяти поцелуи и касания, всегда только с твоей стороны… Твой брат хотел твоего парня, а твой парень тебя не хотел. Иронично, не правда ли?              Эл хочет отвернуться. Не хочет запоминать Уилла таким — взъерошенным, раскрасневшимся, немного безумным.              Притягательным, свободным от всех условностей.              Растворяющемся в наслаждении.              Буквально за секунды до волной накатывающего стыда.              — Днём он помогал тебе с уроками, а ночью представлял, как раздевает твоего парня, Эл. Хороший старший брат, не так ли?...              Уилл на кровати достигает пика, замедляется и тяжело дышит. После дрожи, бьющей тело, он с трудом распахивает глаза — зрачок почти целиком перекрывает радужку.              Взгляд кажется Эл осмысленным — Уилл, только что удовлетворявший себя, видит её, стоящей прямо перед кроватью.              — Брат, которого ты заслужила. Брат, у которого ты забрала всё.              В старом доме Байерсов она занимает принадлежащую ему комнату, когда он сам переезжает в гостиную. Она отнимает большую часть времени его матери: после смерти Хоппера Эл тяжело, больно и страшно, она плачет порой даже во сне, что уж тут говорить про часы бодрствования, когда об утрате напоминает всё — от приоткрытой двери до голубой резинки на запястье? Джойс помогает ей, утешает, обнимает, иногда даже спит рядом, пытаясь прогнать прочь многочисленные кошмары.              На Эл — старые рубашки и футболки Уилла. За руку Эл держит друг Уилла, Майк; тот друг, который отдалился от него, когда Эл вернулась после годового отсутствия в Изнанке и хижине Хоппера.              — Ты думаешь, он мог любить тебя после всего, что ты с ним сделала? — шепчет Векна, и Эл видит Уилла с опущенной головой.              На парковке молла, много месяцев назад, ещё до смерти Хоппера, когда Майк, назначивший встречу, не пришёл в первый раз, потому что задержался с Эл.              Уилл ждет полчаса прежде, чем смириться и уйти.              Майк не извиняется, даже не вспоминает о назначенной встрече. Майк делает так не один раз, и Уилл каждый раз думает, что это — последнее опоздание.              На глазах Эл Уилл, которого она толком не помнит, разрывает пополам старую фотографию, пытаясь вырвать из собственного сердца иглами впивающиеся внутрь чувства к Майку.              А затем молотит битой по замку Байерса, бывшему когда-то ему пристанищем.              — Тебе нравится то, что ты видишь, Эл?              После сцены в спальне, после расфокусированного взгляда, Эл вряд ли увидит что-то еще более страшное. Но сейчас она смотрит на Уилла годом раньше, еще маленького, уязвимого Уилла, внутри которого отчаяние, боль и ужас; вниз по затылку проходит дрожь.              — Твой брат хочет твоего парня, Эл. Думаешь, он любит тебя?              До того, как умер Хоппер, они с Уиллом едва ли обменялись несколькими осмысленными предложениями.              Уилл говорил «спасибо» — за все спасения, которые пропустил, пока был в Изнанке или под властью изнаночного монстра.              Уилл смотрел; Эл чувствовала на себе эти долгие странные взгляды, обжигающие смесью незнакомых чувств.              Эл думала, что просто не нравится Уиллу, как Макс не нравится Майку (к счастью для Эл).              Эл думала, что Уилл слишком робкий и застенчивый, чтобы пытаться с нею подружиться.              Смерть Хоппера многое изменила.              Её сломала.              Его сделала самым близким, самым необходимым человеком. Особенно, после того, как они уехали из Хоукинса.              Это — их близость — случилось само собой.              В Леноре всё казалось неправильным, незнакомым. Джойс, уставшая от перемен, пытающаяся сбежать от внутренних монстров, Джонатан, внезапно утративший интерес к происходящему. Они будто оказались вдвоем против целого мира. Ужас оказалось проще пережить, вцепившись друг в друга, в безопасности залитой солнцем комнаты, в которой собирали всё необходимое: мольберт, краски и кисти для Уилла, Уилла, комиксы и письма Майка для Эл.              Они нуждались друг в друге.              Это единственное, о чем помнит Эл, цепляясь взглядом за расфокусированный зрачок Уилла, каким тот был летом 1985 года, перед Днём независимости.              И тот Уилл, Уилл из прошлого, еще не знающий Эл, не желающий с ней общаться, видит её.              Векна не позволяет остаться, дергает и тянет в новую бездну, в более свежее, более яркое воспоминание, принадлежащее им обоим.              Аэропорт.              Уилл сжимает в руках свернутую картину и нервничает почти так же, как и Эл. Только Эл встречает своего парня, которого не видела долгие месяцы. Уилл встречает всего лишь лучшего друга,с которым почти не общался после переезда в Ленору.              — Видишь, как он смотрит на тебя? Видишь, как он ждет, когда ты уберешься прочь?              Воспоминание Уилла отличается от воспоминания Эл.              Другие тона, слишком растянутое время — они с Майком вовсе не целовались так долго, не прижимались так крепко друг к другу. Может, она бы и стала; но Майк не позволил, пробормотав что-то о подарке, который она может помять…              Их единственный поцелуй и тот прерван из-за какого-то подарка.              Уилл видит всё иначе.              Помнит иначе.              Он смотрит на них двоих во все глаза и едва стоит на месте, перекручивая свернутый холст. На его нетерпение обращает внимание Джонатан, но Уиллу плевать — он счастлив, как, кажется, никогда прежде не был.              Он видит Майка, пусть странно, нелепо выглядящего Майка, вытянувшегося еще больше и в странной панаме, он жаждет подойти ближе, его тянет ближе, но он сдерживает себя, одергивает, как маленького ребенка.              Ему больно видеть Эл и Майка.              — Бедный мальчик, — комментирует Векна, когда Эл сосредотачивается на несчастном лице Уилла.              Эл из воспоминания, расстроенная очередной бездушной подписью, отходит прочь — и только тогда Уилл решается броситься к другу, желая сжать того в объятиях покрепче, вдохнуть давно забытый знакомый запах, насладиться теплом, по которому так соскучился…              Майк не позволяет ему этого сделать.              В прошлом Эл не обратила внимания на то, каким неловким было их приветствие. Не знай она того, что знает сейчас, никогда бы не подумала, что они вдвоем близки.              Сейчас они как будто видят друг друга впервые.              Сейчас Уиллу больно, как в тот момент, когда Майк привел Эл к нему, чтобы познакомиться. Они держались за руки, переплетали пальцы и смотрели друг на друга, не отрываясь. Уилл чувствовал себя третьим, четвертым, двадцатым лишним в их компании.              На лице Уилла разочарование, он едва не рвет свернутую картину на части, и вновь ощущает как в первый раз острое, ни с чем не сравнимое чувство покинутости.              Он не ждал ничего другого, ни на что другое не надеялся.              Майк — нормальный, Майк влюблен в Эл, Эл влюблена в Майка. Ему просто хотелось быть другом обоим, быть рядом и не чувствовать этого темного, пронзающего с головы до ног отчаяния, от которого впору упасть на пол и разбиться…              — Он ненавидит тебя, — шепчет Векна, следуя за ними из прошлого в сторону выхода из аэропорта. — Ты забрала у него всё.              Уилл из прошлого сминает картину, устав смотреть, как они вдвоем воркуют, идя чуть впереди. И оборачивается: одно мимолетное мгновение, расширившиеся зрачки человека, которого Эл считает братом.              Он видит её, опять, хотя не может, не должен.              Векна наклоняется чуть ниже, чтобы шептать гадости.              — Ты ведь ничерта не понял, — улыбается Эл и пытается прогнать прочь подступающие слезы.              Теперь она перехватывает инициативу в путешествии по памяти Уилла; это нечестно, но он, Уилл, позволяет.              Странными взглядами.              Векна следует за нею, не выглядя удивленным, и вместе они оказываются в фургоне.              Жарко. Пахнет травкой. Радио едва слышно играет какую-то странную музыку. Уилл на заднем сидении дарит Майку картину, над которой так долго работал.              Векна пытается утянуть Эл обратно, в другое, темное и мрачное воспоминание, но Эл не позволяет.              Ей нужно остаться в фургоне, дослушать пламенную речь Уилла об отношениях её и Майка.              В каждом слове Уилла — ложь.              Каждое слово ранит Эл как острый нож, но Уилл плачет, уговаривая Майка, будто он, Майк, нужен Эл. Будто она рядом с Майком не ощущает себя ошибкой… Майк слушает внимательно, подается к Уиллу, водит подушечками пальцев по картине.              А потом Уилл плачет, отвернувшись к окну. Майк полностью поглощен картиной и переваривает его слова, но иногда бросает странные взгляды на друга.              Уилл закрывает рот рукой, пытаясь не рыдать в голос.              — Какой он жалкий. Слабый. Ничтожный.              Уилл медленно умирает там, в раскаленном фургоне, чтобы позже, на кухне пиццерии умолять Майка сказать Эл о его чувствах. И слышать, будто в день знакомства Майка с Эл началась жизнь Майка; Уилл пропал днём ранее, но друг этого будто не помнит.              Эл смотрит на Векну.              — Ты ничего не понял, Генри, — говорит Эл тихо и закрывает глаза.              Ей нужно найти Уилла.              Среди бесконечной мешанины из воспоминаний, мечт, сцен из фильмов и комиксов, воображаемых книг. Среди всего, что Векна устроил в уилловой голове. Эл знает, что у неё получится отыскать живого, настоящего Уилла, который смог раз за разом показать ей, что он ещё здесь, что он — на её стороне, что Векна не прав…              Конечно, она находит Уилла там же, где в последний раз видела Макс.              Распятый на одном из столбов, брат едва приходит в себя, когда Эл зовёт его по имени.              — Прости меня, Эл, — шепчет он, пытаясь пошевелиться. Лианы не позволяют ему этого сделать. — Пожалуйста, прости меня. Я не хотел. Я… я пытался сделать так, чтобы это закончилось.              Эл знает.              Эл чувствует.              Эл и прежде пыталась его ни в чем не винить, но путешествие в его голове многое расставило по местам.              Его отстраненность в Хоукинсе, молчаливость в Леноре после приезда Майка. Даже то, что он отсел от них подальше в фургоне, когда они возвращались домой.              Он пытался сделать, как лучше.              Пытался поступить правильно.              Пытался исправить то, что исправить невозможно: отношения двух людей, которые причиняли ему такую острую, такую невыносимую боль.              Уилл кричит, когда за спиной Эл появляется Векна.              — Эл!       — Что ж, я рад, что ты пришла сюда сама. Нам пора закончить разговор, от которого нас отвлекли.              Как будто Векна не помнит, что у Эл почти получилось его победить, когда она, раздавленная лживым признанием Майка в любви, смогла-таки подчинить себе мерзкие лианы.              В этот раз ничто её не отвлекает. Она сама отвлекается, чтобы Векна не сумел причинить Уиллу боли. Она пропускает несколько ударов, скользит по покрытому кровью полу, ударяется о столбы с остатками других жертв Векны.              Но Генри слаб.              Генри зол.              Генри в ярости.              Эл как будто не чувствует ничего.              Из них двоих он — единственный, кто так ничего и не понял.              — Ты зря привел меня сюда, — говорит Эл, чувствуя, как кровь из носа попадает на губы. — Ты дал мне то, что я почти потеряла, решив, что меня обманывают двое близких людей.              — Ты такая глупая, Эл. Сейчас ты обманываешь себя сама, — смеётся Векна.              Но он уже проиграл.              Он всегда был злее, опаснее. Он всегда был монстром — может, задолго до того, как попал в лапы Бреннета.              Теперь Эл видит лучше, чем прежде, его искаженное злостью лицо, лишенное кожи тело и изувеченную душу, уже не способную распознать в чужих воспоминаниях настоящие чувства.              Эл не из последних сил ломает его шею.              У неё сломана рука, она не чувствует ног и перепачкана в крови. Но она ещё может управлять лианами, чтобы освободить Уилла — тот неловко падает на ноги, перекатывается и так быстро, как может, идёт к ней, чтобы обнять.              Он медлит, боясь, что она оттолкнет, и расслабляется только тогда, когда Эл сама утыкается носом в его плечо.              — Ты справилась, — шепчет Уилл. — Ты смогла.       — Благодаря тебе. Благодаря тебе.              Тело болит.              Уилл тоже плачет, и сжимает крепко-крепко, чуть раскачиваясь, надеясь, что ей станет легче, что она поймет, что справилась и победила, что всё оказалось не зря…              — Мне жаль, — говорит Эл тихо. — Мне жаль, что всё так получилось. С Майком. С нами. С этими чувствами…       — Мне тоже. Мне жаль, что ты… что ты всё это видела, Эл. Это… ты не должна… это слишком, я… я понимаю, я надеюсь, что это… это ничего не изменит…              Он с трудом подбирает слова, и дышит так загнанно, будто не верит, будто боится надеяться.              Эл видела слишком многое; она предпочла бы не видеть и забыть, но она будет помнить об этом всю жизнь.              — Я не знала. Я даже не догадывалась, Уилл. Я и представить не могла, что так… что такое бывает. Что это возможно.       — Ну… такое возможно.       — Я не считаю тебя ошибкой.              Он цепляется за неё из последних сил. Теплый, испачканный в крови, плачущий, едва способный держать её в объятиях, но дающий такие необходимые сейчас прикосновения, объятия.              Заставляющий верить, что не всё потеряно.              Что они — всё ещё они, близкие, родные, пусть и запутавшиеся в чертовом треугольнике.              Эл и Уилл.              Уилл и Эл.              — Нам пора убираться отсюда, — говорит Эл.              Она заставляет себя посмотреть в глаза Уилла. Тот дрожит от многочисленных потрясений, краснеет от стыда и не сразу решается посмотреть на неё.              — Я не считаю тебя ошибкой, — повторяет Эл.              И теперь, пожалуй, сама верит в это.              Макс приходит в себя в больнице.              Она ничего не помнит о произошедшем, ничего не видит и едва ли может перемещаться без чужой помощи. Но Макс жива, улыбается сквозь боль, разговаривает тихо-тихо, но уверенно. Врачи дают не лучшие прогнозы: зрение, если и вернется, то не полностью, кости, если и срастутся, то не скоро.              У Макс впереди мучительно долгий процесс восстановления.              Макс счастлива, что жива.              Эл счастлива, что Макс жива.              Она дни напролет проводит в маленькой палате, споря с Лукасом по поводу выбранных для чтения вслух книг, одежды, еды, даже цветов, которые окружают Макс, потому что запахи — единственное, что той сейчас в полной мере доступно. Эл успевает подружиться с Эрикой, сестрой Лукаса, потому что та всегда оказывается на стороне Эл, чтобы побесить Лукаса.              В тесной палате редко когда мало людей. Медсестры уже устали гонять прочь многочисленных друзей вернувшейся из мертвых пациентки. Эл, Лукаса и Эрику они уже не трогают, но возмущаются, когда к ним присоединяется ещё пять-шесть человек.              Зато Макс смеется, слыша перебранки Синклеров, сочувственно вздыхает, когда Эл рассказывает о расставании с Майком, хотя и добавляет, будто всё к этому и шло:              — Ты слишком хороша для него.              Эл многое не решается ей рассказать.              О том, как именно победила Векну. О том, что увидела в голове Уилла. О том, что Майк, едва не помешавшийся из-за впавшего в кому Уилла, чуть не умер от счастья, когда Уилл вернулся. О том, как Майк целовал Уилла, на радостях игнорируя всех находящихся рядом, и Уилл, толком ничего не понимающий, думал, будто сошел с ума и целовал его в ответ. О том, как Хоппер выволок Майка за шкирку из комнаты, чтобы поговорить по-мужски, а потом тщетно пытался не пускать его на порог собственного дома. О том, как Джойс, краснея и бледнея, спрашивала у Эл, что та вообще думает обо всём происходящем.              А что Эл могла думать?              Прежде она была уверена, что Майк не так уж любит целоваться, позволяет держать себя за руку, убирает её пальцы от собственной кожи и не позволяет двигаться дальше от невинных поцелуев.              Теперь он не отходит от Уилла ни на шаг, не упускает возможности коснуться, а, целуя, не слышит даже посторонних голосов, поэтому они так часто палятся, потерявшись во времени и пространстве.              Потерявшись друг в друге.              Разговор с Майком Эл не любит вспоминать.              Майк растерян, не знает, куда деться от взгляда бывшей девушки, извиняется, будто действительно в чем-то виноват, путает слова и даже начинает заикаться.              — Ты влюблен в Уилла? — спрашивает Эл прямо, и Майк, кажется, хочет провалиться в Изнанку, только бы не отвечать. Но, Изнанка, конечно, об этом не знает; это спасает его тощую задницу.       — Я люблю тебя, — говорит Майк, выдерживая взгляд. — Но не так, как должен. А его… я пока не разобрался полностью, но это чувство…       — Если ты сделаешь ему больно, я твою жизнь превращу в ад.              Обещание срывается с губ легко. Майк замирает на секунду, а затем начинает смеяться, немного истерично, если честно.              — Ты… ты так похожа на своего отца, Эл!.. Между нами… между нами всё хорошо?       — Нет. Пока нет. Но, уверена, будет.              У Майка странный взгляд; наверное, Эл замечает облегчение, и должна бы обидеться, но она сама испытывает именно облегчение.              Быть может, у них лучше получится дружить, а не встречаться.              По крайней мере, рядом с Уиллом, ещё смотрящим на Эл с вопросом, Майк становится лучшей версией себя.              — Ты точно будешь в порядке? — спрашивает Уилл, стоит им остаться наедине или в относительной безопасности от чужих ушей. — Если ты только…              Даже по незаконченной фразе становится ясно, что Уилл не лжёт.              За его спиной — бесконечно долгие месяцы принятия собственного неправильного, общественно отрицаемого чувства.              Эл тратит немного времени, чтобы понять всю глубину проблемы, связанной с неприязнью и гонениями геев. Политика Рейгана, которой прежде Эл не увлекалась, открывает перед ней новые грани жестокого мира, не принимающего кого-то, кто хоть немного отличается от большинства.              — Уилл, я буду в порядке. Может, не сразу…       — Я не могу видеть, как ты страдаешь.              Приходится помолчать хоть какое-то время, чтобы подобрать правильные слова.              Мысли, которые она сперва отвергала, как не имеющие смысла, чуть позже воспринимались не так категорично. Чувства Уилла, о которых она узнала, получив доступ к его памяти, и то, каким проявил себя Майк, когда Уиллу угрожала опасность — не самые странные открытия, которые она сделала за последнее время.              Внутри неё, как оказалось, сокрыто немало странных тайн.              — Ты… ты ведь любил его всё это время?              Уилл бледнеет.              — Насколько я понимаю то, что я испытываю… ну, это похоже на любовь. У меня не так много опыта, чтобы быть уверенным, но выглядит это…       — Так, как будто ты готов пожертвовать ради него всем?       — Ради его счастья, пожалуй. Я… я ведь и тебя люблю. Я и ради тебя… в том смысле, что я узнал тебя, узнал, какая ты, и понял, что он с тобой будет счастлив… это не сделало ситуацию лучше, но…       — Я бы так не смогла, — вдруг выпаливает Эл. — Я бы не смогла так, Уилл. Не ради Майка. И… если кажется, будто я страдаю, то… знаешь, я познакомилась с Майком после лаборатории, он первый, кто проявил ко мне… ну, знаешь, понимание? Нежность? Потом был Хоппер, и вы, ребята, но Майк… он как бы был первым. Самое яркое, самое желанное воспоминание. Человек, с которым я впервые почувствовала, что нужна, что не монстр… я уже не уверена, что это было любовью. Я хотела, чтобы это была любовь, я думала, что это — она. Но при всём при этом я любила вовсе не Майка, а воспоминание о нём тех времен, когда мы были детьми. И он не соответствовал, понимаешь. Даже не тому, прежнему Майку, а моему детскому воспоминанию о нем. Поэтому мне так хотелось, чтобы он говорил мне, как любит меня… даже если это было не так.              Уилл сжимает её руку, как бы побуждая продолжить, но Эл не может, не готова говорить ни одного слова.              Или?..              — Векна знал это, обо мне. Поэтому Векна использовал не Майка, а тебя. Ты стал для меня ближе и понятнее, ты стал моим якорем, рассказывал и объяснял то, чего я не понимала об окружающем мире. Поэтому он думал, что меня сломает всё, что я увижу. Он не понял только одного: того, что я увижу, как сильно ты ломаешь себя ради меня.       — Он был злодеем, монстром, Эл. Он не мог этого понять.              Конечно, Эл знает, кем он был.              Однако, на ней всё равно остается его кровь.              Хруст его ломающейся шеи.              Убийство убийцы, одно из бесконечной череды других убийств — кто считает, если даже Эл не уверена в количестве человек, которых уже успела лишить жизни?              А ведь ей только четырнадцать…              — Но я не знала, что твои чувства взаимны, — улыбается Эл, чтобы не думать о самом тяжелом, находящемся в другой плоскости, не имеющей отношения к любви и подростковым гормонам. — Поэтому, теперь, когда ты и Майк…              Уилл очаровательно краснеет. И пытается убрать свою руку. Но не тут-то было: у Эл такая хватка!...              — Нет ещё никаких «Уилл и Майк», Эл. Он просто… просто сильно испугался, когда Векна меня забрал, и теперь как будто пытается наверстать всё, что упустил…       — У меня есть глаза, Уилл. Это вовсе не сильный испуг, знаешь ли. Он целовал тебя при Хоппере. Ты знаешь, как Хоппер относится к Майку и поцелуям?       — Это было потрясение для всех. Не… не поцелуи, Эл!.. Уверен, на радостях меня и Стив целовал бы…       — Но не потом. Не тогда, когда угроза Векны исчезла вместе с его телом. А ведь Майк до сих пор не отлипает от тебя, касается и смотрит… Наверное, ты просто слишком долго думал, что твои чувства не взаимны и теперь тебе сложно поверить в обратное.       — Или я боюсь, знаешь ли. Вы с Майком расстались. И он, возможно, немного сошел с ума. Совсем, как тогда, когда ты исчезла в Изнанке после уничтожения демогоргона. В то время он от меня тоже не отлипал, ночевал со мной, поддерживал, когда я стал одержимым.              Эл треплет его по щеке — аккуратно, только кончиками пальцев.              — Я видела, как тебе было тяжело, Уилл. Но ты забыл, что Майк встретил меня после твоей пропажи.       — И в этот день началась его жизнь, — хмыкает Уилл с горечью. — Я знаю, что он вовсе не это имел в виду. И, наверное, он будет повторять это по тысяче раз, если узнает, как сильно меня это задело… и… ты умирала тогда, ты была в опасности, и я рад, что он это сказал, просто…       — Просто это — Майк. Такой, каким был всегда. Он говорит, не думая, действует, не думая, разрешая проблемы, только их усугубляет. Майк, помнишь? Уже такой, каким ты в него влюбился. И… я уверена, что он сможет тебе объяснить свои слова лучше, чем ты их понял. Потому что вся его привязанность ко мне в то время началась с уверенности, что я смогу тебя вернуть.              Уилл смотрит во все глаза — уже чуть менее несчастный, чем вначале разговора.              Эл улыбается и обнимает его, аккуратно гладит по спине, как гладил её когда-то он, успокаивая после очередной нападки Анжелы или низкой оценки за контрольную.              — Спасибо, Эл. И… не отстраняйся больше, хорошо? Лучше говори всё, но не молчи. Я… я и сам привык молчать, но это… это невыносимо, знаешь, когда человек, который так близок, вдруг начинает игнорировать тебя.       — Хорошо, — улыбается Эл и отстраняется. — Как думаешь, что сегодня на ужин?       — Надеюсь, не подгоревшая паста, как вчера.              Они синхронно морщат нос; точнее, Эл морщит нос и замечает, как морщится Уилл.              Она уверена, что со стороны они выглядят близнецами, копируют повадки и жесты друг друга, а иногда с одинаковой интонацией выговаривают целые фразы. Об этом ей по секрету сказал Джонатан, когда Эл в очередной раз закатывала глаза из-за какой-то возмутительной глупости.              Эл рада, что они в порядке.              За семейным столом, собранным по причине среды, как обычно, не хватает места: Джонатан пригласил Нэнси, Хоппер сидит рядом с Джойс, Эл бросает взгляды на Макс, еще с трудом ориентирующейся в незнакомом пространстве, Лукас держит её за руку и переругивается с Дастином, вновь увлеченным какой-то новой гениальной идеей, пока Уилл пытается вклиниться в их перебранку со своим здравым смыслом, а Майк отвлекает его внимание на себя.              Эл дома, в компании самых близких, самых дорогих людей.              Доктор Оуэнс приходит последним и устраивается за столом, морщась от стоящего шума, а потом замечает взгляд Эл и усмехается.              — Вот это — хороший вывод, Эл.       — …Я ничего такого не говорила!       — Лучше, конечно, говорить. Но иногда всё можно прочитать по лицу.       — Лучше бы вы так в альтернативных измерениях разбирались, как в чтении лиц, — дуется Эл и прячет улыбку в стакане с газировкой.              Она чувствует себя самой сильной.              Она знает, ради кого эта сила ей нужна.              Но это не повод прощать доктора за его прошлые грехи.              По крайней мере, не сегодня.              fin