Созданное мною убежище.

⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀Назови это любовью и не ошибись.

***

— Твои волосы, — мужчина похвально касается чужих розовых локонов и в худых пальцах легонько сжимает, тяжело выдыхая через нос. Сложно. Кажется, ещё чуть-чуть и он сорвется на это юное тело. — Я намотаю их на кулак, когда ты будешь сидеть у меня в коленях. Парень, чьи волосы незнакомец так свободно держал в руках — Пак Чимин и нет, он не шлюха, как вам может показаться, скорее просто доверчивый парень, стороной может быть и глупый, но осуждать его нельзя. Это равносильно тому, если бы люди осуждали брошенных щенков на улице за то, что они брошенные. Бред? Абсолютный. Чимин сидит в кресле и затылком упирается в спинку. Может ему и страшно, а может и вовсе ничего не понимает, но ведет себя очень тихо, даже уважительно, пока мужчина «копошиться» в его волосах. Одним словом достойно. — Ты мыл их? — приподнимая бровь в недоверии, когда Чимин одобрительно кивнул ему один раз. Не верит? — Зря, куколка. Зря ты их мыл для меня. Розоволосый парень опускает густо накрашенные ресницы вниз. Стыдиться. Он правда верит в то, что сейчас особенный, а это «замечание» лишь заставляет его усомниться в этом. Пак, кажется, даже задумчиво слизывает розовый блеск с губ со вкусом вишни, наливаясь румянцем, словно это все что-то значит. Значит. — Как ты хочешь? — вопрос звучит без эмоционально. Холодно. Мужчина палит в лоб, пальцы уже глубоко зарывая в густые локоны. Ждёт. Обычно его мало интересуют ответ на этот вопрос, но каждый раз он его задаёт снова и снова, будто играется. — Скажи мне, как. — А как вы хотите? — тушуется, вопросом на вопрос бьет и делает это абсолютно неосознанно, словно других вариантов ответа у него и не было. В этом и прелесть Чимина. На вопрос «Что ты сегодня ел?», он отвечает «А что я сегодня ел?..». «Скажи, как ты хочешь?», «А как я хочу?..» и так далее. Странный. Этим и привлекает. — Встань, — указывает мужчина, нотки холода по голосу пропуская. Слишком сконцентрирован на идеальных линиях юношеского тела, что плевать хотел на интонацию своего голоса. Нравятся. Младший безоговорочно поднимается на ноги. Встает, в шею чужую пялит не сформировано. Он делает все, что ему говорят, как зомбированный. Как под наркотиками, но Чимин не употребляет. А может он просто упускает тот момент, когда его накачивают, как шлюху перед выходом к клиентам? Он не знает, но чувствует себя как обычно. Как всегда немного взволновано, как всегда немного растеряно. Как «щенок». Мужчина, чье имя он так и не узнал, обходит его стороной, расчетливыми шагами загоняя в угол. Паки ничего не понимает. Все всегда по новому. Мужчина должен признать, тело молодого парня выглядит действительно, как тело отличной жертвы. Такие утонченные линии не везде встретишь. Ему они кажутся слишком идеальными, чтобы не сметь коснуться их. — Вперед, — со спины подходит, заставляя Пака голову вбок повернуть. Он приказным тоном Чимина буквально толкает в спину, не делая никаких движений. — Хорошо, — а тот по ушам режет своей слабостью в голосе. Его хочется слушать. Всегда. Голос заметно дрожит, как и сам Чимин. — Ты звучишь сейчас так невинно, – шепчет просевшим голосом мужчина, смешивая его с хрипотцой. — Делай. И Чимин делает шаг от мужчины, с каждым разом ощущая, как он двигается впритык. Спокойными шагами подводит его к стене и шепотом занимает ухо, повторяя одно и то же: «Невинная куколка. Моя невинная куколка.». Пак не был невинен, уже с шестнадцати лет. Но человек, который его продавал, указывал в прайсе «невинность», как основной аспект. Все велись. Никто и никогда не узнает правды, пока Чимин сам не откроет свой рот и не выкрикнет это, а он не откроет, потому что все мужчины, которые к нему приходили — они приходили любить. Пусть и странными языками любви, но они приходили, а для Чимина это важно. Жизненно необходимо. Прислонившись к стене, Чимини ноги разводит шире, по приказу мужчины, пока тот громко шумит бляшкой ремня у него позади, пугая. — Двигай шире, — Пак двигает еще, словно на него ругаются, а затем чувствует чужое, кажется, мягкое прикосновение ладони к оголенной упругой ягодице, от чего растягивает уголки губ в лёгкой наивной улыбке, словно его обваливают сейчас в заботу и любовь. — Шире, — грубым тоном палит, заставляя того снова в чувства прийти и наконец стягивает с бедер узкий черный ремень из кожи, прислоняя к белоснежной. — Я хочу слышать, как ты скулишь. Чимин понимает, что мужчиа хочет сделать, он просто ровно стоит, с широко раздвинутыми ногами и оттопыренной задницей, ожидая чего-то, чего — сам не знает. — Грязный, — незнакомец переходит на оскорбительное слова, впервые называя Чимина грязным, от чего тот дёргается. Он позволяет себе эту роскошь оскорблений, потому что Пак полностью в его власти. Все на своих местах. Мужчина ремнём скользит по теплой коже розоволосого и проходится по внутренней стороне бедра, дыша прямо в затылок пассива, в попытке забрать из него весь запах. Горячо. Чимину страшно, он вбирает в лёгкие побольше воздуха и как только мужчина, чье имя он не знает, подставляет свой ремень к сфинктеру и надавливат, он сразу же выдыхает, смешивая дыхание со стоном, от которого режет слух. Заметно, насколько это было неожиданно. Край мягкого ременя в его заду и Пак растерян. — Тебя так выдают ноги. Не своди их. Показывай. Он должен был показывать, как ему приятно. Никогда в жизни Пак не чувствовал такой любви к себе, к своему телу. Ему всегда казалось, что люди, которые приходили к нему не раз, оставляли его чем-то значимым для себя, выходя за двери этой комнаты. Он бы в жизни не променял эту любовь на что-то другое, будь у него хоть вариант разбогатеть и сбежать на край света. Никогда. Пак не единственный в этом борделе. Есть ещё. Правда вот, его просят больше. Кто бы не приходил, зачастую, интересуются сначала им, потом уже остальными, на крайняк, так сказать. Чимин об этом не знает, никто не рассказывает ему об этом. Он лишь знает, что его любят, что к нему идут, этого ему достаточно, чтобы раздвинуть ноги в очередной раз, испытав чувство нужности. — Как ваше имя? — в предоргазме произносит, прижимаясь членом к стене, пока в него толкают ремень, стимулируя истекающие стенки анала. В него не проникают, только вытрахивают кожаным и он слабо стоит на ногах, практически не контролирует то, что говорит и как ведет себя. Эта «куколка» кончает и в этот момент, она может нести все что угодно, лишь бы с ног рухнула. — Скажите мне. Мужчина заводит свободную руку к животу мальчика и касается низа, надавливая на мочевой пузырь так, чтобы из пассива вышло все. Все. До единой капли. Блять. На стоне он вытаскивает из него край ремня и тот моментально пачкает стену спермой, удерживаясь о нее ладонями и щекой. Трясущиеся ноги едва держали Чимина в тот момент и он слабо помнит, что было дальше. Он пытался отдышаться и привести себя в чувства на протяжение нескольких минут, потом осознавая, что мужчина его покинул. Снова. Он так и не узнал его имени, хоть и много просил. Остался в тишине, остался слабым держаться на своих двух и никто в этом не виноват. — Я надеюсь, Вы вернитесь, — шепотом в стену. Да, он вернётся. Чимин собирает все свои вещи с кресла и по очередно надевает их. Подходит к зеркалу и натягивает нижнее белье, затем белую кофту с длинными рукавом, что был длиннее нужного, длиннее запястья и голубые брюки, повторно смотря в отражение. Он красив. И одежда ему эта идет. Правда вот, Чимин любил другой стиль одежды, более домашний, более комфортный для себя. Здесь ему приходилось носить то, что выдадут перед выходом к Мужчине. Все всегда делалось по стандарту. Утром ты встаешь, тебя хорошенько вымывают, как фарфоровую куклу, очищают после прошлого клиента, затем кормят, соблюдая строгие рамки диеты, дабы не допустить грамма на весах. Кормят обычно свежим, но не всегда вкусным. К этому Чимин тоже привык. О нем заботятся. И знаете, что самое страшное, что Чимин не видел жизни. Вообще. Да, он не особо об этом переживает, потому что не понимает, но его смущает только то, что он не может выйти на улицу без сопровождения кого-либо, когда хочет побыть наедине с собой, со своими мыслями в конце концов. Он не может себе этого позволить. Здесь. Так. Не принято. И с этим Пак тоже смирился.