Солнцем залиты долины

      То березка, то рябина,       Куст ракиты над рекой…       Пальцы нервно сжимают пузырек с освященной водой. Вероника держит спину ровно-прямо, будто тянется куда.       Хотя в ее случае скорее – откуда.       Плоткин же, напротив, сидит расслабленно, откинувшись на спинку стула. С полным ощущением, что мир вращается вокруг него. Взгляд его с интересом и одобрением устремлен на сцену.       Носочки в ровную шеренгу. Кажется, что подол юбок у девочек сливается в единую линию, хотя все они разного роста. Рты открываются и закрываются слаженно – такого можно достичь при долгих тренировках профессиональных певцов, но никак не при школьном хоре за пару недель репетиций.       Край родной, навек любимый…       Какой же чистый голос у солиста, как его – Ивочкин. Алые галстуки отбрасывают розовый отсвет на лица, будто утренняя заря уронила нежный луч в детскую кровать.       Только это и разбавляет излишнюю – трупную – бледность.       Вероника не видит со своего места, но уверена – никто из певцов не моргает. Остекленевшие глаза хора устремлены в одну точку. Такую же, как у каждого на шее, под накрахмаленным воротником белой рубашки. Под туго затянутым галстуком.       И всё это – дело рук ее мужа?..       Где найдешь еще такой?       Плоткин меняет позу с расслабленной на заинтересованную: подается вперед всем корпусом, сцепляет руки перед собой. Лицо столь же одухотворенно-сосредоточенное, как у ребят на сцене. Комсомольский значок на строгом костюме-тройке вспыхивает ало-золотым, поймав луч настольной лампы, и Вероника прикрывает глаза. Она часто так делает. Будто детский смешной обычай может чем-то помочь в нынешней жизни. Когда тяжесть чужого тела раз за разом наваливается на нее, трогая, сжимая, слюнявя, двигаясь – кажется, бесконечность. Когда такую же бесконечность нужно соответствовать – на собраниях, на работе, в гостях и дома. Жена Александра Ивановича Плоткина не может позволить себе даже мусор вынести без макияжа.       Когда знакомая с детства песня, исполняемая чистыми детскими же голосами, становится подобна яду.

***

      Втроем они заходят в школу с запасного выхода. Через него старшаки бегают курить. Он и сам через такой бегал класса с седьмого.       И сейчас Игорь еле сдерживается, чтобы бегом не побежать. Усилием воли заставляет себя идти обычным шагом, стараясь попадать в такт шагов своих спутников.       Запоздало возникает мысль, что они являют собой зрелище по меньшей мере странное для учебного учреждения. Трое мужчин: совсем еще подросток, молодой парень и довольно возрастной уже человек. Из-за шрамов – да и алкоголя, что уж тут – Валентин Сергеевич выглядит многим старше своих лет.       Прямо три мушкетера, пришедшие сразиться с кардиналом. Только вот Д’Артаньяна-Валерки в этот раз с ними нет.       От морей до гор широких,       Посреди родных широт…       Со стороны актового зала доносится мелодия и слова. Им туда.       Ему туда. Срочно, сию секунду. Там Вероника с этим… упырем.       «Не опасней, чем жить со стратилатом…»       Если бы она знала, чего ему стоило после этих слов не схватить ее в охапку и не увезти, унести на руках – на край света, в другой город, куда угодно. После того, как она рыдала у него на диване и на плече, после страстной ночи в «буханке» сомнений, кто ей все-таки нужен – Плоткин или он, больше не осталось.       Но он не мог бросить Валерку. За три года Игорь привязался к этому мальчишке так, как не привязывался к друзьям-ровесникам ни во дворе, ни в институте. С Валеркой он многое не мог себе позволить обсуждать по понятным причинам, но тот стремительно рос и захватывал всё больше территории. К тому же они обсуждали то, что больше не могли ни с кем без риска загреметь в дурку.       Впрочем, никого из ровесников он не поил собственной кровью каждый месяц. И никто из них не сказал однажды, глядя непривычно большими без стекляшек очков глазами: «Знаешь, ты как еще один Денис стал». Братьев у Игоря никогда не было – ни старших, ни младших. Но после этих слов он наплевал на нелюбовь подростков к «телячьим нежностям» и обнял Валерку. И тот не отстранялся целых восемь секунд – он специально считал.       – Засекли.       Голос дока выдергивает Игоря в день сегодняшний. Дорогу им преграждает девочка в аккуратно повязанном красном галстуке. С характерным отсутствующим выражением лица.       Всё бегут, бегут дороги       И зовут они вперед.       Топот множества детских ног по лестнице. И тишина. Док мог бы и не говорить свое коронное «не люблю тишину». То, что дети приносят с собой шум и гвалт, где бы ни оказывались, Игорю прекрасно известно по долгу службы. Здоровые нормальные дети.       Живые.       Солнцем залиты долины,       И, куда ни бросишь взгляд…       Если вспомнить историю – и ту, что он преподает, и ту, что произошла с ним в проклятом лагере… Солнце – неплохой эвфемизм для крови.

***

      Корзухин так уверен, что Плоткин – стратилат. И она даже догадывается, почему.       По возвращении в Куйбышев Вероника меньше всего ожидала столкнуться с улыбчивым студентом педа, который так вдохновленно рассказывал ей всякие глупости и столь же вдохновленно целовал. Которого она столкнула в воду, спасая от разъяренной дюжины уже окровавленных чудовищ.       За три года студент успел закончить институт, обстричь протестные лохмы, обзавестись бритвой и рубашками. Но никуда не исчезли ласковая настырность и стремительно глупеющий взгляд, стоило ему посмотреть в ее сторону.       Да, да, глупеющий.       Край родной, навек любимый,       Весь цветет, как вешний сад.       Да он даже младше нее, в самом-то деле!.. На целых два года.       Вероника была полна решимости следовать своему выбору. Но даже мимолетные встречи с Корзухиным поднимали воспоминания – как ужасные, так и полные ласки. Отчего ей хотелось наглотаться полной горстью таблеток от головной боли, которые засиживающийся допоздна Плоткин исправно держал в ящике секретера.       Муж, не будучи дураком, почуял перспективу обзавестись ветвистым головным убором. И к невыносимости семейной жизни добавился страх, что Корзухина… Игоря посадят.       Как там было – про желтые цветы, невиданное одиночество в глазах и пустую жизнь?       Детство наше золотое       Всё светлее с каждым днем.       Плоткин подносит к губам стакан с добавленной в чай святой водой, но не пьет. Морщится, ставит обратно – и с великолепной небрежностью опрокидывает стакан. Казалось бы – расписывается прописными буквами в своей сущности.       Брызги горячего чая попадают на руку Вероники. Она подавляет вскрик, лишь тихо баюкает ладонь другою. Плоткин всё видит, но не считает нужным даже извиниться. Прошлый раз он вылил на нее полкружки кипятка, разыгрывая перед Корзухиным представление на эзоповом языке.       «Ничего. Это опыт».       Она помнит, какими глазами Корзухин смотрел на ее ошпаренную руку. И если бы не его ответственность за Лагунова, в кабинете была бы драка.       И Веронике хочется закричать:       – Никакой ты не стратилат, Саша! Ты обычная скотина. Чтобы тянуть кровь с людей, необязательно иметь вампирское жало.       Конечно же, она молчит. Но именно в эту минуту отчетливо понимает – она уйдет из обставленной трешки Плоткина. Уйдет к своему мастеру, оставив позади желтые цветы и кровавые кошмары. Уйдет на синим мелом нарисованное «И+В», на ласковые руки и веселую щедрость того, кому для друга не жаль собственной крови.       В самом что ни на есть прямом – и переносном смыслах.

***

      Ярость и жажда действия – немедленного! – переполняют Игоря так, что он лопнуть может, если не сделает хоть что-то.       Не дожидаясь Лёву и Валентина Сергеевича, он бросается в гущу тушек с остекленевшими глазами. Так волны швыряют корабль в узкий просвет между скалами.       На несколько бесшабашных мгновений ему кажется, что всё получается. Что побег на рывок удался, еще чуть-чуть – и он рванет двери актового зала. И будь в Плоткине сила хоть десяти стратилатов – он наконец получит по холеной роже!       Но чуда не происходит. Скалы сплющивают корабль, обдирая обшивку и ломая мачты. Попросту говоря, всех троих выталкивают взашей из школы и захлопывают перед носом двери. И только в голове эхом-насмешкой отдается:       Под счастливою звездою       Мы живем в краю родном.       Они с Вероникой тоже начинали под звездами…       То, что планировалось как легонький летний роман на одну смену, окрепло и разрослось. Три года разлуки, когда он пытался то забыть Веронику, то забыться в корявом подобии новых отношений, испарились, стоило увидеть ее в дверях кабинета этой сволочи.       Прохладный сентябрьский воздух немного остужает разгоряченную голову. Кожаный стертый руль «буханки» привычно ложится под руки. Он должен ехать вперед, тогда как сердце рвется назад, на второй этаж актового зала.       Если личное и общественное смешиваются для человека, он становится сильнее или слабее?.. Но если свобода Вероники лежит через поиски плиты – он будет искать чертову плиту столько, сколько потребуется.       Должна же долина их жизни озариться настоящим солнцем. Хватит с них кровавых лун и пятиконечных звезд.