и рассеет серых туч войска

*

1934. Октябрь.

— Невский. — ледяной тон Москвы не сулит ровным счетом ничего хорошего. Шура смотрит мутным взглядом мимо него: возникает желание спрятаться, убежать, все что угодно, лишь бы не слышать его голоса. Этим-то голосом Московский когда-то звал его ласково Сашенькой, и тот душу был готов хотя бы даром отдать за него, потому что любил. Сейчас же в нем слышится только сталь и холод. Ничего больше. И сталь эта на Невского тяжестью неописуемой давит, нитями крепкими стягивая горло. Он весь сжимается, словно пытаясь как-то защититься и — хотя ему казалось, что уже давно некуда, — исчезнуть с пронзительно-алых глаз Михаила, а тот в свою очередь кулаком по столу бьет, отчего Саша плечом подергивает, губы в тонкую линию сжав, да голову ниже опускает, под стол пряча взгляд, полный страха и безысходности. Очки кончиком пальца указательного едва заметно поправляет. А дыхания совсем не слышно. Будто и не дышит вообще. — Кто?!.. — Московский встает и, под настойчивый стук кожаных туфель подойдя к Саше, хватает его за воротник, чуть поднимая со стула, вынуждая смотреть прямо на себя. — кто, я тебя спрашиваю, разрешал тебе покидать город?! — и сквозь зубы чеканит дрожащим голосом, прожигая ледяным взглядом: — я, кажется, ясно тебе сказал, что ездить можно только в Москву и назад, в твой так горячо обожаемый Ленинград — и никак иначе, — безразличное «Ленинград» режет слух, и Сашу вновь, как ошпаренного, передёргивает. — Прости, пожалуйста, прости, прости!.. — тихо, как в бреду, все вторит Александр, уже готовясь получить от Москвы больной подзатыльник, но тот вовремя его отпускает, толкая обратно на стул. В панике ухватившись за подлокотники, Невский едва не падает с него, жмурится, а сердцебиение учащается. — прости меня... Михаил садится на свое место. Тяжело вздыхает, пальцами массирует виски, хмурится, закрыв глаза. Видно, гнев сдерживает... — Больше не уезжай никуда без моего ведома. — Невский на это вновь красноречиво молчит. Нет слов. Ничего нет. Открывает спустя несколько десятков секунд, тщательно что-то обдумав. И Шура в глазах его замечает нечто, удивительно похожее на... былую небесную синеву? Или так ему только кажется? Да, верно показалось. Опять фантазируешь, глупый, мысленно отчитывает сам себя Александр, нет в них никакого тепла и не будет. В ближайшее время точно. — Не проси у меня прощения. Не надо, — тепло-таки словно наперерез его навязчивым мыслям вернулось, покорно затмив кровавую пустоту Мишиных глаз. Московский сам себе противоречит: совсем недавно злость практически разъедала его изнутри, а сейчас он так отчаянно пытается собрать по крупицам последние остатки совести воедино, безудержно копаясь в своей намертво простуженной голове... он руками хватается за голову, зарывшись пальцами в разлохмаченные волосы. — я с каждым днем все сильнее с ума схожу... Это неизбежно. Я боюсь себя, Саш, — откровенно. Надо же было как-то рассказать о своих переживаниях. И Саше, к сожалению, этот страх знаком. Он тоже иногда себя боится. Боится однажды окончательно слететь с катушек, поддаваясь ежедневному стрессу. — Прости меня за все, мне жаль, что я не могу сделать тебя счастливым... — он снова медленно встает из-за стола и подходит к явно ошарашенному услышанным Невскому, садится рядом, напротив, на другой стул, и берет его ладони в свои, теплыми, мозолистыми мягкими пальцами растирая почти околевшие от рвущегося в форточку октябрьского ветра кисти рук подмерзшего слегка Ленинграда. Прижимается лбом к тыльным сторонам, целует. Говорит тихо-тихо: — я правда люблю тебя. Я не знаю, что будет дальше, но хочу, чтобы тебе здесь стало легче со временем. Честно, мне самому страшно, но я постараюсь обеспечить тебе нормальную жизнь. Постараюсь ради нашего будущего. Обещаю, скоро станет легче. А Саша глядит на него обреченно и все понимает. Молчит, верит — по крайней мере, пытается. Ему тоже страшно.

*

1941. Июль.

Легче не стало. Счастья особо нет. Любовь светится тусклым огоньком в сердце. Страх преследует повсюду.

*

1996. Март.

Легче не становится — теперь с ума сходит и Саша. Счастье на горизонте разглядеть довольно сложно, а вот любовь, кажется, понемногу разгорается. Страх все еще не дает дышать.

*

2023. Август.

Легче все-таки стало. Но, на самом деле, не намного легче тогдашнего. Счастье есть. Пусть и не такое яркое, но есть. Любовь наконец жива, горит ярче прежнего. Тревога осталась до сих пор.