Картинка из атласа

      Когда выбирали, как тебе родиться, всё не находилось подходящего тела. Они бегали туда-сюда на небе, просчитывали влияние генов, рисовали плакаты линиями толщиной в миллиметр. Осторожно гладили кромку души пальцами. Наверняка не могли не любить тебя.       Все сроки сгорели, а никак не удавалось выбрать правильно. Эти тела не соответствовали. Мир не был готов нести тебя. Тебя отправили на полку. Там было пыльно, а в уголке — паутина. Это место оскорбляло тебя самим своим существованием, своей дерзкой попыткой удержать.       Ты слушала. Было очень тихо, но ты слушала то, что слышать нельзя. Надеюсь, ты расскажешь когда-нибудь, что шептали звёзды, но боюсь спрашивать. Я боюсь спрашивать, когда ты так на меня смотришь. Я вижу у зрачков холодный звёздный блеск. Посмотри, пожалуйста, ещё немного.       Они разобрали столько проектов, чтоб наконец вернуть твою душу с полки и, прижав в последний раз к сердцу, отпустить тебя, начать твой таймер. Они так хотели дать тебе жить.       И вот ты стоишь с этими своими глазами, волосами цвета сухого дерева, шрамами на коленках — и меня как будто утащили под воду. Я почти вижу, как последние пузырьки воздуха поднимаются в жаркое лето в этом тесном городе. Я знаю, ты не нарочно, такова твоя природа.       Они просчитали твою внешность и семью вплоть до дальних родственников морской свинки твоей соседки, но не учли крошечную деталь огромного мира. На мелочах всегда и прокалываешься, правда?       Ты споришь, твердишь, что они хотели, чтобы мы встретились, что говорила обо мне со звёздами. Я ещё не родилась, а ты уже обсуждала меня. Я знаю: те, кто пустили тебя в жизнь, не могли хотеть этого. Иначе почему каждый раз мне кажется, что я выгрызаю эту возможность: любить тебя не на расстоянии? Отчего чудится, что ты пройдёшь сквозь мои пальцы? Надеюсь, они смотрят, хотя бы ради этого стоит подольше целовать.       Моя душа гораздо моложе твоей. Может, поэтому я не знаю, что тебе рассказать? Ты просишь сказки и смеёшься. Всегда смеёшься на моих грустных сказках.       Твоё тело такое странное, словно неподходящее, меняющееся от твоего в нём пребывания. Ты скользишь по моим ладоням, гладишь в районе шеи, ранишь своей нежностью.       Ты уводишь меня в дни, полные малинового компота и утреннего тумана, — и даже они не подходят тебе, как платья в магазине модной одежды. Я мысленно собираю клочки реальности и примеряю на тебя, а они рассыпаются — все до одного.       Тебе было холодно? Одиноко на том маленьком складе? Может, поэтому ты жмёшься ко мне, как котёнок, падаешь прямо в объятья, доверчиво опуская ресницы. Не жалеешь своё тепло, но всегда берёшь больше. Твоя кожа выглядит так, словно тронь — продавятся синяки. Стоит тебе смежить веки, я почти не боюсь.       Они решили не брать над тобой опеку, пустить в свободное плаванье. Иначе я не знаю, почему ты остаёшься со мной, почему пахнешь моими духами, почему встречаешь сразу после работы, чтобы все видели, клеймишь своими губами. Каждый твой жест театрален, каждый звук обрушивается как откровение. Твои руки сжимают в тиски.       Ты всегда как будто немного не здесь, как будто там, наверху, опомнятся и заберут обратно. Я смотрю: на ветру ты как призрак. Небо тянет тебя в фон. Море жаждет слизать. Почему тебе весело?       Слова в ночи и при свете дня. О сахарной вате и о тоске. Покалываньи по всей длине пальцев. Миндальном сиропе и красных водорослях. Холоде на кончике языка. С тобой я словно забываю то самое слово. И всё же не знаю других.       Луна просвечивает нас насквозь, солнце скрывает в плотности тканей. Я перестаю твёрдо держаться за землю, цепляться за опору. Я уже не боюсь, похоже. Ничего больше. Склоняешь голову набок. Я не…       Тяжёлый и острозубый мегалодон вымер за миллион лет до твоего появления. Когда я закрываю глаза, когда ночь вваливается через закрытые окна, когда я без вина смелею и касаюсь твоей души, едва не сбитая с ног возбуждением предвкушения, кажется, чувствую, как шевелятся плавники.