повторяя боль

и каждый раз возвращаясь домой, сатору мучали кошмары. Он потерял частичку себя, осколок своего сердца, болью отдававшийся в каждом стуке. И лишь редкими всхлипами можно было увидеть боль в его душе. Пропуская её через себя, проникая в неё полностью. Ушедший друг резко стал врагом, разрывая изящно сплетённые узы доверия, интимно построенного между ними. Иглами протыкая то живое, что было в сатору, что запряталось в глубины души, закрылось на тысячи замков, навсегда исчезая из-под взора людского. Расставание болью отдавалось в пошатанном сознании годжо. Как если бы ему пришлось собственноручно убить сугуру. Сатору стал сильнейшим. Он это знал, он это понимал, он это чувствовал. Он надеялся, что сугуру станет с ним в один ряд. Ему достаточно было просто сугуру рядом. Ему достаточно было просто вместе идти по этому извилистому пути, пути страданий, боли, крови и слёз. Смаргивая болезненное наваждение, сатору через себя поднимался на ноги, поднимался, крепя маску шута к лицу острыми гвоздями, что не жалея протыкали кожу, губы, ранили бледные щёки. Но это всё равно не сравнится с той болью, что преследует его после ухода сугуру. Искреннее желание его здесь, его рядом, его близко острыми волнами протыкает всю сущность, выворачивая самые тёмные уголки памяти, раскрывая его душонку, выковыривая страхи, которые сам годжо душит в себе, душит и старается упрятать. Сатору кажется, что это он виноват. Сатору думает, что это он не усмотрел. Сатору считает, что если бы он поговорил, то все обошлось. *** Сугуру прячется в своей квартире, изглодав свои собственные кости от бессилия. Он уже давно смирился и принял своих внутренних дьяволов, давая им выбраться на улицы Токио. Сугуру соскучился по тёплым разговорам в душной комнатке, сугуру соскучился по нежному смеху посреди ночи, сугуру соскучился по непозволительно пронзительным глазам. У них не было личных границ, они всегда жили друг другом, жили, питались. Сугуру не чувствует себя. Сугуру не чувствует той батарейки рядом, которая заряжала его позитивом на весь день. Всё его нутро орёт и кричит, искажаясь до неузнаваемости, в поисках собственного светила. У сугуру в душе тьма, у сугуру в душе ничто, у сугуру в душе пустота. Он смирился с ней, но временами, самыми безлунными ночами, пустота становится вселенной, с множеством чёрных дыр, которые проглатывают всю сущность сугуру, разжёвывают и выплёвывают наружу. Перемолотую, переделанную. Ведь в конце концов точкой невозврата стал сам гето. Его собственный выбор. Собственная идеология. Безумное безумство ради сатору. Сатору не будет тащить на себе бремя сильнейшего, если проклятий не будет. Сугуру знает, что поразил годжо до глубины души, что он затронул самые чувственные струны, что он бессовестно сыграл на них самую кислую и горькую мелодию, но сугуру знает, что это всё во благо. *** Сатору стоит перед ним, заслуженно сильнейший, заслуженно лучший. Сугуру томно дышит, умирая в переулке. Всё в этом мире циклично: связанные души всегда будут рядом, и как далеко их бы не разводила судьба, они вновь встретятся. Боль вновь повторится, обжигая их существо адским пламенем обид, недосказанности и смерти одного из них. *** А Сатору всё так же возвращается в свою душную комнатку, отпуская редкие всхлипы, которые отражают всю его боль. Всё его нутро полубожественное, получеловеческое. Слабое, болезненное и израненное.