Жизнь и приключения Логэйна Мак-Тира

      Та памятная вылазка в Дикие земли Коркари не задалась ссамого начала.       Логэйн часто отправлялся в чащу один; остальные немногочисленные Стражи глядели на него с подозрением, а солдаты, благосклонно отправленные молодым королём в подмогу, чтобы поскорее отстроить Остагар, – либо с ненавистью, либо с жалостью. Последнее было даже хуже. Сурана, конечно, знал, как досадить Логэйну: мало того, что никак не воспротивился этой дурацкой высылке в Орлей, так ещё и отрядил его исправлять ошибки прошлого тяжким трудом на изъеденных скверной руинах. Вот Логэйн и привык в одиночку шариться по лесам в поисках недобитых порождений тьмы, учиться чувствовать их так же хорошо, как они – его. Как ни сетуй на судьбу, не стоит отвергать возможности, которые она предоставляет. У Логэйна было достаточно времени, дабы убедиться в том, что умения Серого Стража – кладезь возможностей для опытного воина.       Он прислушивался к собственному телу; привыкал к дурноте и боли; муштровал дух и тело, требовал от них небывалой стойкости. Всё-таки мудро распорядился Страж-Командор: чьими руками, как не Логэйна, было воевать? Спустя полгода Логэйн уже отлично освоился, а чутьё его всё ещё становилось сильнее.       Та вылазка изменила всё.       Едва он почувствовал себя уверенней, как тут же, гордый новообретённой силой, совершил ошибку. Забыл об осторожности, будто неопытный щенок. Создатель, как же хорошо, что он был один – крови Серых Стражей на его руках и так достаточно.       Всё началось двадцатого жнивня 9:31 Дракона, когда один из патрулей не вернулся назад. Логэйна будто забросило в прошлое, в напряжённые месяцы перед самым Мором – Мором, в который он не верил до тех пор, пока не стало слишком поздно. На этот раз беспокойству его не было предела: он не спал ночами и приходил раз за разом ко границе с чащей, вглядывался в молчаливую темноту в поисках нежданных гостей. Темнота не шевелилась, не рычала в ответ, и от этого в груди становилось только холоднее.       Когда второй отряд, отправившийся на поиски первого, тоже пропал, Логэйн заявил, что отправится единолично. Решения его никто не одобрил, но и не оспаривал – наверное, искренне считали его либо идиотом, либо отчаянным, склонным к ненужной браваде, что, впрочем, едва ли отличимо от идиотизма. В ночь на двадцать седьмое жнивня энтузизма соваться в лес что у вояк, что у Стражей окончательно поубавилось – ровно после того, как темнота во время Логэйнова ночного бдения наконец разродилась жалобным стоном и выплюнула к разрушенным воротам крепости израненного Джоффри, самого юного солдатика из второго по счёту отряда пропавших храбрецов.       – Они... они возвращаются... – прохрипел он, вперившись одновременно в Логэйна и куда-то вдаль, сквозь него неестественно огромными глазами навыкате; худенький, светленький, он напоминал, скорее, эльфа, а не человека. – Их легион... Они...       Несчастный рухнул на руки Логэйну и с тех пор больше ничего не сказал – пролежал в горячке три дня, умирая от скверны, а с рассветом тридцатого числа выколол собственным же кинжалом свои огромные, круглые, синие-пресиние глаза.       В тот же день Логэйн отправился в чащу, черкнув напоследок несколько коротких встревоженных строк Стражу-Командору. «Мне отлично известно, что меня тут вряд ли кому-то жаль, но и я, пожалуй, всё ещё стою парочки отрядов», – мрачно шутил он в письме, но стоило только ступить за границу между вновь обжитой крепостью и диким лесом, как всё изменилось.       Первой ошибкой Логэйна стало пренебрежение погодой. Жнивень – коварный месяц; никогда не разберёшь, в какой момент обманчивый солнечный глаз совсем потускнеет, а прохладная золотая осень резко сменится влажной, грязной, до костей пробирающей хмарью. Логэйну не повезло отправиться в поход ровно в тот момент, когда леса Коркари целиком уже напоминали одно большое непроходимое болото. В первый же день, пробираясь к бывшему тайнику Стражей, который показал ему некогда Сурана, он так промочил сапоги, что ночь с тридцатого на тридцать первое число провёл без сна, стуча зубами от холода.       На второй день солнце почти не проникало сквозь плотное свинцовое полотно туч, от болотной вони мутило, но даже не коварная полутьма вынуждала Логэйна вздрагивать от каждого шороха. Он стал слышать шёпот. Головная боль неумолимо грызла череп; зрение его затуманилось, но лишь для того, чтобы он смог видеть и чувствовать иначе – никогда прежде ещё Логэйну не доводилось сполна ощутить всю мощь своих способностей Стража. Как назло, приближаясь к логову врага, он был не сильным и уверенным охотником, а жалкой, приглуповатой жертвой – усталый, в хлюпающих водой сапогах, насквозь пропахший тиной и гнилью, он впервые в жизни ощутил себя на все свои немалые лета.       То, что он чувствовал каждой мышцой, каждой напряжённой до предела стрункой души, рыскало поблизости. Металось в предвкушении пира. Голодало. Алкало плоти. Логэйна передёргивало от омерзения каждый раз, когда он ощущал во рту гнилой привкус с металлическими нотками – он догадывался, что пожирали в этот момент твари, которых он чуял, но отдал бы всё на свете, чтобы не знать.       Второй его ошибкой стала трата драгоценного времени на попытку развести костёр вместо сна в ночь с тридцать первого на первое число. Дождя не было весь день, но сырость стояла такая, что можно было даже не начинать. Выбор оставался невелик: либо попытаться уснуть вопреки холоду (казалось, он стиснул кости в ледяных объятиях и прирос намертво ко внутренностям), либо продолжать путь. Всегда, конечно, можно было повернуть назад; но разве не посмеялись бы над его дурацкой бравадой тогда все остальные?       Может, конечно, и не посмеялись бы, но Логэйново упрямство – его вечная, неизбывная ошибка.       На третий день в горле у него комом стояла не им проглоченная гнилая плоть. Помимо собственного тела, против воли тащившего его прямиком в эпицентр зла, кровь стала его ориентиром. Тухло-зелёные болотные воды, размытая в кашу лесная тропа цвета – всё окрасилось буро-ржавым. Наконец, спустя, должно быть, часы пути – а может, это само время исказилось под влиянием скверны – он нашёл источник дряни: заброшенная стоянка долийского клана, скелетированные остовы палаток, аравелей, тележек, облепленные чёрно-алыми наростами.       Головная боль разлилась от макушки к затылку горячим потоком, с силой ударила в виски.       Уродливые, неуклюжие фигуры, словно вылепленные из глины, задёргались, почуяв добычу, и Логэйн обнажил меч – один против нескольких десятков. Ближайший к нему могучий генлок вперился в него безжизненными глазами навыкате.       Его голова так и покатилась в болото, дико вытаращив глаза.

***

      Голод. Нужно утолить голод. Поглощать, покуда хватит брюха, есть-есть-есть-есть, хватать, рвать острыми зубами мягкую плоть, пить гнилостный сок, текущий по краям лопнувшей от натуги кожи.       Голод – движущая сила; причина и следствие; начало и конец. Мы и есть голод. Имя нам легион.       Логэйна Мак-Тира больше не было.       Остался только человекообразный кусок гниющей плоти, который с утробным рычанием вёл толпу таких же обезображенных тварей вновь пировать в Остагар.