Деяния Кирилла Старовойтова

Во времена царствования всемирного зла и вечного страха немногие остаются Людьми. Они же и чинят те мелкие беды, причиняющие боль похуже глобального несчастья. Но иные выбирают другой путь. Они не позволят себе и другим вредить своим братьям. Как бы ни объяснялся этот порыв: природное рвение или же голос разума – навеки они запомнятся под титулом “Человек. Данная история именно о Человеке, кровь которого течет в моих жилах. Моему прапрадедушке. Я никогда тебя не видела, но я чувствую, что мы связаны крепче, чем наши матери с нами. -------------------------------------------- Одному только богу было известно, как тяжел был наш путь. Свирепый ветер сыпал в глаза острым снегом, как осколками стекла, и это еще больше отягощало нашу суровую дорогу. Бедная лошадь, промерзшая и изголодавшая, еле пробиралась через плотный густой снег, опустив заинденевшую морду. Не мог я спокойно смотреть на незаслуженные мучения животного, и поэтому уже которую версту мы вместе несли этот крест. Я шел рядом с ней, поддерживая за вожжи, хотя мог бы сидеть в телеге с женой и детьми, прижавшись друг к другу, бороться с холодом и молча печалиться о покинутой родине. Но как можно спокойно сидеть на теплом месте и сетовать на свое горе, когда перед тобой так незаслуженно страдает брат твой меньший? Не по-людски это. Но остановиться отдохнуть ни мне, ни лошади нельзя было. Не позволили бы. Плеткой вдарили бы, и дело с концом. Но не лютая пурга была самым тяжелым испытанием. Что значила погода для работящего человека? Ровным cчётом, ничего. Родину мы свою покидали – вот что томило душу каждому человеку в этой колонне. Как от матери дитя отрывают, так нас, целый обоз замученных пилигримов, оторвали от родных, от счастья, от дорогих сердцу полей, равнин и лесов. И отдают нас неприветливым уральским степям и тундрам, будто к жестокой и злой мачехе. И в сердце тоска разделяла место с жгучей обидой. Она же и рождала целый рой тяжелым мыслей: за какой такой страшный грех нас на смерть отправляют? Разве две купленные мельницы – такое тяжелое преступление? Ну было у меня хозяйство большое, неужто я после этого враг народа? Такова жизнь: одни получают всё, работая или нет, а другие, стараясь или бездействуя, и гроша за душой не имеют. Ну ладно меня, дурня старого, сослали грехи отрабатывать за глупость, а семью мою то за что? Хоть бы переход все пережили, а что говорить о жизни дальше? Да и, если б меня одного отправили, навряд ли б они смогли что сделать без меня. А ведь не все же кулаки тогда находились в той веренице. Кто-то смог избежать наказания, и не имеет значения каким способом. Но я не смог выбрать подобное. Уж лучше собакой мерзнуть на Урале, но быть человеком, чем греть пузо, будучи псиной на службе у крыс. Тут я решил поднять голову посмотреть, что делается впереди. В этот момент с одной из дальних телег скинули в снег какой-то сверток. Сразу же тупой укол страшного вязкого подозрения кольнул мне в сердце. Приближаясь к тому самому месту, я специально замедлился. Мы уже подъехали, я опустил голову: завернутое во множество разных тканей и простыней, припорошенное снегом, выглядывало сморщенное младенческое личико. Походил он на искусно сделанную куклу, но выколоченной из куска льда: настолько он был синий. Тут позади я услышал тонкий голос жены, Ефросиньи: – Кирилла! Кирилла, подбери его скорее! Замерзне ж, – её просящий, жалостливый голос ветром улетал от меня, будто последняя крупица христианской доброты уносилась прочь из этих холодных, суровых мест. – Куда ты его возьмешь? Останавливаться нельзя. Да и мертвый он уже… Даже сквозь свои пробурченные, угрюмые слова и стоны ветра я услышал испуганный вздох Фроси. Всеобщая реакция на наше положение – вот чем был этот возглас. Спустя время она обратилась ко мне, как взывают к священнику: – Милый мой, когда ж это кончится? Я подумал мгновение и ответил: – Никогда это не кончится, Фрося. Нам дано всю жизнь так пройти. Обоз всё шел, дорога тянулась, свертки все чаще стали отдаваться в жертву зиме, а ветер стал все сильнее уносить снег назад, будто заставляя оставить наши светлые воспоминания позади. *** Вот мы уже и на Урале. Все что окружало нас дышало враждебностью, ни в чем не было ни отголоска родного. Но надо было жить дальше. Руки и ум, привыкшие к труду, быстро начали работать, и через какое-то время меня назначили председателем колхоза. Горести и сложности долго еще не хотели нас отпускать. Случилось это в войну, во время голода и разрухи даже у нас, до куда доносились только отголоски этого ужаса. Тогда-то люди, несмотря на житейские тяготы, еще находил в себе место для веры и силы для исполнения всех её догматов. Я сидел у себя в кабинете, когда ко мне постучался мой секретарь, Алексей Парфенович. Пришел он ко мне со следующими словами: – Кирилл Евграфович, тут к вам пришли. – Кто и по какому делу? – Граждане татары, – ответил секретарь мне. – Имен не назвали. Сказали, что по личному делу. Я велел им зайти. Спустя пять минут передо мной сидели два осунувшихся старика и попросили выделить им хотя бы одну здоровую лошадь. – На какие такие нужды? – спрашиваю я. – Беда нас большая настигла, – с тяжелым вздохом ответил мне один старик. – Померли все кони наши, а только их мы есть можем. Священные законы не позволяют никакую другую тварь есть: грешно это. А запасов больше нет, лошадь сейчас нигде не возьмешь. Дай же нам хотя бы одну. – Понимаю ваше положение, товарищи, да не могу я. Жеребцы то у нас все казённые, идут в армию самого Буденного. Везде учёт ведется и все контролируется. Услышав мои слова, мужчины ошеломленно залепетали, расстроенно смотря друг на друга: – Да как же так, товарищ председатель? Что из-за одной кобылы вся армия развалится? Мы все, что прикажете сделаем, только заклинаем вас! Выпишите одного коня! – Граждане, да вы ж сами рассудите, – спокойно продолжал я. – Это ж подсудное дело. Если вся правда всплывет, мне ж голову снесут. – Мил человек, и ты пойми нас! – уже сквозь горькие слёзы воскликнул другой старик. – У нас от голода уже которую неделю, а то и месяц люди гибнут. И детки малые с ними… У меня внучку маленькую, куколку-Тавус, бог во сне забрал. Третьего дня… Не выдержал дедушка и разрыдался. На том они молча и вышли. А я остался сидеть с осадком на душе и думать. Долго с мыслями своими я был наедине, и в какой-то момент, как молния вспыхнула, мне вспомнился замерзший младенец с дороги на Урал. Видимо, тоже без мук, во сне, ушел из этого мира, как та девочка. За этим последовали образы моих детей: некогда озорные и бойкие глазёнки Степы теперь плотно закрыты, розовые мягкие щеки Пашки потеряли свой цвет и глубоко впали, а Марусина жилистая и стройная фигура стала костлявой. И все эти всплывающие образы так тяжело на меня повлияли, что я стал нервозно ходить по комнате и схватился за голову, будто это помогло бы от бешенного потока мыслей. Все хорошо обдумав, я позвал Алексея и с закрытой дверью велел ему списать со списков действующих кадров два жеребца по причине болезни. Позже, порубив животных на мясо, отправили всё просящей татарской общине. Для кого-то это было бы окончанием этой истории, но не для меня. Я нервно ждал, когда, узнав о моём поступке, за мной придут и посадят в тюрьму, а то еще и хуже. Страх был неимоверный. Спустя время ко мне всё-таки пришли. Но не те люди, которых рисовал мой разум. Те самые татары, казалось, всей общиной пожаловали ко мне. Столько искренней благодарности и радости я не слышал и не видел никогда. Слёзы, молитвы, подношения – вот что больше всего вбилось мне в память. В какой-то момент они стали передо мной на колени и плакали, будто пред ними был бог. Но я не был богом, я был человеком. Истинным человеком. *** Как бы мы не отдалялись от плохого, в пространстве ли во времени, избавиться от него навек способен только Бог. Нас же оно будет настигать всегда, будь то далекое жалостливое эхо или неожиданный камень в спину. В тот день я убедился, что не только от настоящего следует ждать невзгод. Прошлое тоже бережёт для нас подобное. Тогда я один пошел на лыжах охотиться на тетерева. День был морозный, но пасмурный; как раз то, что надо, так как не видно было бы тени на снегу. Я шел не спеша с ружьем на одном плече и уже с одной подстреленной птицей на другом, тщательно прислушивался ко всем звукам вокруг. Тут я вышел на развилку дороги, и мне пришлось остановиться. Долго бы я так стоял и думал, пока мне не почудился вдалеке крик тетерева. Выбрав нужную дорогу, я поскользил вперед и весь напрягся для лучшей концентрации. Птицу я так и не увидел, но вскоре мне встретилась небольшая сторожка. По её неаккуратно приколоченным доскам сразу было видно, что делалась она на скорую руку. Но все же я решил осмотреть ее и заодно передохнуть. Снаружи ничего примечательного не было, поэтому я пошел внутрь. Открыл дверь: как храмовые мраморные скульптуры, вдоль обледенелых гнилых стен стояли замерзшие люди. Все были в одних нательных рубахах, босые, синие не только от сковавшего их холода, но и от пуха инея. Были они не стрижены, с густыми лохматыми бородами. И у каждого на лице было выражение какого-то странного облегчения и блаженства, будто, наконец, постигли тайну истинного упоения, и за это создатель не смог оставить их в этом мире. Слишком непостижим этот секрет для людей. И тут стрельнуло мне в голову осознание: они прямые слуги Бога, священники. Ужас связал меня, как мороз сковал этих людей. И из-за этого я уподобился им, прирос к земляному промерзшему полу. Так на некоторое время в этом храме смерти стало на одного идола больше. До сих пор не знаю, что меня так парализовало: то ли животный трепет перед исходом, то ли они же, новые служители зимы, зачаровали меня, бедного путника, то ли вообще холод меня пробрал. Властвующая сила смерти и холода приобрела бы нового слугу, если бы красный тревожный закат не полоснул по лицам этих несчастных своими острыми лучами, перебив их синий и темный покой кровавым огнем жизни, но жизни страдальческой и трагичной. В момент ожившие, оттаявшие лица оказали на меня ещё большее действие, чем мысли о медленных мучениях жертв человеческой глупости. От этого я что есть сил умчался от этого места, но успел заметить, что ничего, кроме инея, на их телах не блестело. Страшная смерть и страшное наказание. И снова вопрос: за что? Их то в чем грех, людей беспорочных? А не перед богом небесным они провинились, а перед богом земным, человеком. Он же и вынес им такой приговор. Сильный тремор пробрал меня только дома. На что бы я ни взглянул, везде виделись доски ледяной избы; и ни красные щеки жены, и не взлохмаченные волосы детей были перед глазами, а синюшные клещи-пальцы, сосульки вместо волос и толстые слои инея на веках. И снова бог холода и смерти преследовал меня, не собирался выметываться из моей головы. Но надо бы взять себя в руки и подумать о своих дальнейших действиях. Нет, я не испытывал трепета уважения к проводникам между богом и человеком и не считал кощунственным несоблюдение христианского обряда. Но на подсознательном уровне хранилось понимание, что так оставлять все недопустимо. В большей степени, из-за уважения к Человеку. Итак, я подозревал, что так просто похоронить людей, да и тем более такого провокационного статуса, мне не дадут. В этом же меня заверил и мой друг следователь. Но так ситуацию оставлять было нельзя. И дело вскоре завертелось. Закружились бумажки, кабинеты, лица и эмоции, страх и угрозы. Но вскоре и эта история подошла к концу, к концу положительному. Закон божественный восторжествовал. Иногда возникают сомнения, правильный ли выбор я делал, стоили все усилия достигнутых результатов? А все итоги говорят сами за себя. Люди стали счастливее, людям стало спокойнее. И разве не это ли главнейшая цель: чужое благополучие, построенное моими руками и породившее во мне человеческое достоинство?