Тор.

Водитель заболел. Как всегда не вовремя. Филипп злился, он должен был ехать на съемки, а вместо этого повез корги к ветеринару. С самого утра песик вел себя неспокойно, скулил, как будто плакал, хотел вырваться и убежать. И только на руках у хозяина успокаивался и затихал, все равно тихо подвывая. - Сейчас доктор тебя посмотрит и все будет хорошо. Ну что ты, Лорик, не плачь, - разговаривал с собакой Киркоров, не отрывая взгляда от дороги. Лоренцо возился на заднем сидении, смотрел в окно и плакал. Филипп, как заядлый собачник, переживал за пса, поэтому вызвался сам отвезти питомца в ветклинику. Он мчал по трассе, до города оставалось совсем немного, но корги вдруг начал истошно лаять и царапать обивку салона. - Что такое? Что случилось? Какать хочешь? – Киркоров съехал на обочину, намереваясь выгулять пса, но как только он открыл дверь, Лоренцо с воем понесся вглубь лесополосы. _________________________________ Не вернулись они. Ни вечером, ни утром следующим. Ни спустя неделю, когда от Троша одна тень осталась. Он сначала рвался конечно. Скулил, чувствуя, как жесткая веревка в шею впивается. Но терпел. А когда совсем невтерпеж стало, наконец осознал. Троша бросили недалеко от города. Завели в лесополосу, привязали к дереву метровой бечевкой и ушли, не оглядываясь. Он и не понял сначала ничего, испугаться толком не успел. Думал, игра такая. Мало ли? Гавкнул пару раз в пустоту шелестящего кронами леса, вильнул хвостом лениво и приготовился ждать. Преданно. Так, как умеют только собаки. Да только не вернулись они. Ни когда день сменился семь раз ночью. Никогда Он по первости рвался, конечно. Скулил, чувствуя, как веревка перетирает шею до крови. Кору дубовую грызть пробовал, траву ел, кашлял. Пить еще очень хотелось, но он терпел. Как не терпеть, раз хозяин велел, разве ж можно самому хозяину противиться? А когда совсем невтерпеж стало, когда о частокол ребер выпирающих порезаться можно было, понял, что его предали. Даже завыть хотел, да только язык совсем высох, к небу прилип. И захочешь – пасть не откроешь. Да и сил не осталось. Ни на что. Дыхание, и то с трудом давалось, а значит… Конец? Одинокий, страшный. Мучительный. И лишь одна мысль в начинающемся путаться сознании - за что? Разве можно так? Предать? Бросить? Оставить медленно умирать? Ведь он служил верой и правдой. Любил так, как умеют любить лишь собаки, преданно и бескорыстно. Просто любил, ни за что. А теперь он умирает. Трош уже совсем потерял счет времени. Вчера, сегодня, завтра. Не все ли равно, если каждый день похож на предыдущий. И впившаяся в шею удавка, оставившая под собой некрасивые, и кажется успевшие загноиться рубцы, больше не жалит. Не чувствуется в предсмертной агонии. А вот сточенные об жесткую кору зубы по-прежнему мучительно ноют. Как ноют ободранные в кровь лапы, вспахавшие неровный полутораметровый круг вокруг старого дуба, к которому он привязан. Этот земляной, когда-то пестривший травой пятачок, стал его личным адом. Не сойти, не вырваться. Не дотянутся лапой за очерченные, выцарапанные края. Клетка. Наполненная пением птиц клетка. Совсем скоро все закончится. Он знал. Чувствовал. И с какой-то обреченной решимостью прикрыл слезившиеся глаза. Впал в беспамятство, из последних сил вильнув кончиком хвоста, и... _________________________ - Давай, мой хороший, давай! Просыпайся! Дышишь же, вижу, дышишь! А остальное все ерунда! Ты дыши главное, дыши, хороший! Лоренцо, тихо! Не лезь. Давай, дружок, давай… Еще! Еще немножко! Ну же! Трош содрогнулся. На пересохший язык упали первые капли влаги. Побежали тонкой прохладной струйкой по гортани, камнепадом рухнули в пустой желудок, заставив его еще раз болезненно дернуться. - Умница! Какой же ты умница! Еще немножко! Вот так! - новый глоток воды, и Трош с трудом заставляет себя разлепить веки. Двое. Человек, что стоит подле него на коленях, и собака. Мужчина, с темными, добрыми, но мокрыми глазами, и пес, скулящий, и лижущий шершавым, розовым языком сухой нос. Трош почти мертв, но заставляет себя просто слушать. Слушает ласковый, прерывающийся от спазмов рыданий голос, держится за него, как за спасительную соломинку. Наверное, жизнь все же зачем-то нужна. Иначе почему он за нее так цепляется. _____________________ -Тор! Ко мне, мальчик! - Алла-Виктория, девочка одиннадцати лет, его новая хозяйка, призывно машет рукой. И он со всех лап мчится к ней с другого конца светлого парка, не забывая прихватить обмусоленную, почти перекушенную пополам палку. У ее ног, на зеленой, пахнущей летом и цветущими неподалеку липами траве, беснуются далматины. - Тор! - радостно щебечет девочка, обвивая мощную шею пса тонкими ручками. И, звонко рассмеявшись, дарит ему очередной слюнявый, наполненный вкусом ванильного мороженого поцелуй и в без того мокрый нос. Пес, конечно же, терпит. Хотя, зачем врать самому себе - ему нравится! Безумно, до щенячьего визга, нравится. Нравится его новая семья: суетливая, эмоциональная, но добрая и искренняя Алла, спокойный и улыбчивый Мартин, и строгий временами, похожий на скалу, но всегда справедливый, Филипп. Тор помнит, как он вынес его на руках из леса. Как аккуратно укладывал на заднее сиденье машины, примостив его бедовую голову на свой концертный пиджак за немыслимую цену. Но к чему трястись над тряпкой, когда на кону жизнь? Нравится огромный дом и двор, где можно носиться сломя голову весь день, а потом, наевшись, сладко гнездиться в удобной лежанке. Нравится жизнь. Его новая, начавшаяся после лесного кошмара жизнь, о которой он и не смел мечтать, когда Филипп, благодаря Лоренцо, чудом нашел его в лесу, погнавшись за собакой. И своим новым и единственным хозяевам пес будет верен до конца. И порвет любого за каждого из них. Филипп размахнулся, и палка улетела далеко за кусты. Пес, озорно сверкнув почти человеческими глазами, вывалив язык, понесся галопом. Киркоров незаметно смахнул слезу. Они были вместе. Дети, Бедрос, собаки и их Тор. Живой и любимый.