Порванное платье

— Не надо, — слабо шепчет охрипшим от криков и слез голосом Изуку, путаясь в пышных складках многослойных юбок, когда её грубо, спиной вперед, толкают в крошечную слабоосвещенную коморку. — Пусти же, ты не можешь просто ворваться и творить, всё что захочешь…       Её не слушают, швыряя как беспомощную куклу: никто никогда не мог запретить ничего этому человеку. В отчаянии, Изуку пытается вырваться, но её тонкие запястья выглядят как спички в больших мужских руках, и кажется, могут сломаться точно так же легко и просто. Высокая широкая фигура заполняет проход, не давая ей ни шанса сбежать, а дверь за спиной мужчины закрывается с громким хлопком, запирая наедине с человеком, которого она хотела бы видеть сегодня меньше всего.       Крошечная лампочка на потолке слегка искрит, небольшое помещение наполняется удушающим запахом дыма и жженой карамели. Длинные зубчатые тени от колючих волос падают на стоически неподвижное красивое лицо, пугающе искажая его, красные глаза кажутся багровыми и горящими, готовыми испепелить её, на острых скулах проступают желваки. Один на один с человеком, который способен одним только взглядом заставлять злодеев дрожать и умолять о пощаде, куда уж ей, маленькой беспричудной гражданской?       Особенно когда он находится рядом с ней вот так, одетый в форму своего героя, явно только недавно вышедший из боя, если судить по тому насколько потрепанной, порванной, местами обгоревшей, но главное — невероятно грязной и пыльной она выглядит. Изуку в своём белоснежном платье не посмела бы даже приблизиться к нему, боясь испачкаться, но Кацуки не оставил ей выбора, когда ворвался в зал прямо посреди церемонии.       На мгновение, она почти поверила, что он не посмеет вмешаться. Даже Динамит не может быть настолько сумасбродным, настолько непочтительным. Есть некоторые линии, которые просто нельзя пересекать! И даже если бы это было не так, Изуку надеялась, что церковные стены и несколько приглашенных гостей, если не заставят его отступить, то, по крайней мере, не позволят просто увести её вот так, при свете дня, но никто даже не пошевелился, когда тяжелые армейские ботинки Бакуго оглушающее громко топали по проходу, пока он с мрачным лицом приближался к стоящей перед священником паре. Не говоря ни слова, Кацуки оттащил её от алтаря и увел в одно из боковых помещений, втолкнув в первую же попавшуюся дверь — и ему просто позволили сделать это, несмотря на крики и сопротивление Изуку!       И теперь она здесь, в этой тесной пыльной комнате наедине с этим варваром, чувствуя, как его бешенство буквально наполняет свободное пространство, заставляя воздух потрескивать от напряжения. Лучшее, что она может сделать — это постараться успокоить его. Быть тихой, рассудительной, спокойной — тогда у неё будет пусть небольшой, но шанс покончить со всем с минимальными потерями: с самого детства она была единственной, кто мог повлиять на него в самых свирепых и несдержанных проявлениях.       Но Изуку не в том состоянии, чтобы быть милой послушной умницей! Только не в день своей свадьбы, которая была по-королевски сорвана и разрушена одним самовлюбленным эгоистичным мудаком! — Прекрати этот цирк, Каччан, — шипит она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты всё равно ничего этим не добьешься! Хватит устраивать детский сад, ты… ч-что ты делаешь?! Пусти!       Изуку почти взвизгивает, когда Кацуки, неторопливо стягивавший перчатки во время её короткой речи, вдруг невозмутимо протягивает руку и хватается за тяжелый, украшенный драгоценными камнями и жемчугом лиф её платья. Светлые брови хмурятся, когда Кацуки наклоняет голову в сторону, пока он критически осматривает сложную вышивку, а длинные пальцы слегка потирают ткань, как бы проверяя её качество. Волна унижения накрывает её с головой — Изуку будто не человек, а манекен для демонстрации одежды. Её кулаки сжимаются, длинные накрашенные по случаю в нежно-бежевый цвет ногти впиваются в кожу, и она готовится кричать ему в лицо, пока вторая ладонь героя внезапно не взмывает вверх, хватаясь за край ткани с другой стороны: так, что теперь обе ладони Кацуки находятся по обе стороны от ложбинки её грудей. Изуку не успевает даже моргнуть — до её ушей доносится треск ткани: мелкие драгоценные камни вперемешку с бисером начинают сыпаться вниз, отскакивая от пола, а сама она внезапно остается в одном кружевном бюстгальтере — остатки верхней части платья жалко свисают с её талии двумя обрывками белой ткани.       На мгновение кажется, что даже сам Кацуки оказывается ошеломлен открывшимся видом, и его взгляд обжигает её кожу, когда потемневшие глаза жадно скользят по веснушчатой коже и полупрозрачной ткани, облегающей её груди. Это кажется почти кощунственным: еще утром Изуку надевала это бельё, думая о своей первой брачной ночи, и о том, как её новоиспеченный супруг разденет её, чтобы увидеть то, что она для него приготовила — медленно, чувственно, бережно. Изуку ни в коем случае не была девственницей — черт, её первый любовник буквально стоял сейчас перед ней, пылающий от гнева, но сегодняшняя, первая брачная ночь должна была стать особенной! Это было зрелище для неё и её мужа, не Кацуки из всех людей!       Стыд, смешанный с возмущением придает ей новых сил, и Изуку отталкивает возвышающуюся над ней фигуру и пытается проскользнуть к двери, но её с легкостью толкают к стене, вжимая в твердую поверхность твердым мускулистым телом. Одна рука, слишком горячая для обычного человека, ложится на её талию, вторая хватает за затылок, больно сжимая шею, заставляя выгнуть голову так, как хочется Кацуки, прежде чем он врезается в её губы.       В поцелуе, если его можно так назвать, нет ничего милого и нежного. Похоже, что Кацуки вообще плевать, насколько он нежеланный: ничуть не смущенный он терзает её губы, сосет и кусает до тех пор, пока она не сдается, размыкая их и ныряет глубже — требуя, требуя, требуя! Изуку ненавидит это — и то, с какой легкостью это зажигает её собственную кровь и как мало времени требуется, чтобы она начала отвечать, словно по сигналу Павлова, предвкушая то, что должно произойти следом.       Кацуки никогда не умел быть нежным.       Сколько она себя помнила, близость между ними всегда начиналась с грубости, особенно в самые ранние годы. Их самый первый поцелуй случился в средней школе после того, как она оставила синяк под его глазом, не выдержав постоянного потока оскорблений, которые он обрушивал на её голову. Глядя на то, как Каччан краснеет, как дергается его глаз и слыша, как начинают потрескивать взрывы в его ладонях, она была уверена, что он готовится убить её — не ожидала, что вместо этого он толкнет её на землю, чтобы забраться сверху и поцеловать: неуклюже, неумело, но очень жадно. Годами позже он признался, что боялся в тот момент того же и это был единственный способ, который он смог придумать, чтобы успокоиться.       Проблема для самой Изуку была в том, что близость с Кацуки никогда не ограничивалась одной только грубостью — будь оно так, ей было бы намного легче забыть об этом человеке.       Вот и сейчас, когда она, кажется, идет ему навстречу, Кацуки перестает удерживать её, становится мягче, одобрительно мыча в поцелуе. Изуку немного приходит в себя, пытаясь отвернуть голову, и Каччан позволяет ей, лаская уголки её губ, щеки, прикрытые веки — всё, до чего может дотянуться, а его ладони находят место на её обнаженной спине, поглаживая и любовно скользя пальцами вдоль позвоночника, поднимаясь к лопаткам и спускаясь обратно. Тело с готовностью откликается на прикосновения, хочет, изнывает от желания большего. Она почти теряется в этих полузабытых ощущениях, не реагирует даже тогда, когда проворные пальцы путаются в её волосах, выуживая жемчужные шпильки и отбрасывая их в сторону, отчего её волосы рассыпаются по плечам зеленым каскадом — у Каччана всегда была какая-то странная фиксация на её волосах, и он терпеть не мог, когда она собирала или прятала их.       Её будто обливают холодной водой, но Изуку остро осознает, где и с кем находится, когда чувствует, как руки Кацуки в какой-то момент скользят ниже, вниз по её пышным бедрам и ягодицам, пытаясь стянуть остатки платья. В очередной раз она протестующее хныкает, понимая, что должна прекратить всё, пока не стало поздно, однако очередной рывок платья, звук рвущихся юбок, теперь смешанный с резким запахом горящей ткани подсказывают, что уже слишком поздно. Остатки платья порванной подпаленной кучей сползают к её ногам, и Изуку тяжело приваливается к стене под острым пронизывающим взглядом.       Приглушенное невнятное ругательство заставляет уши пылать от смущения. Она знает, как она выглядит сейчас: потратила слишком много времени, выбирая этот комплект нижнего белья — изящное кружево и ткань такая тонкая и невесомая, что оно кажется почти нарисованным на её усыпанной веснушками слегка загорелой коже. Лифчик без бретелек туго обнимает небольшую грудь, почти не скрывая припухших темных сосков, пояс с ремешками, прикрепленный к прозрачным чулкам, и стринги, которые можно практически смахнуть одним движением.       Однако один предмет, похоже, притягивает внимание Кацуки больше всех остальных — проследив за его взглядом, Изуку понимает, что он смотрит на подвязку — сплошное кружево и крошечный кокетливый бантик: драгоценный дар, который она собиралась подарить сегодня другому. Изуку вздрагивает, когда рубиновый красный встречается с её собственным зеленым. Ей кажется, что он Кацуки думает о том же, когда, не прерывая контакта глазами, он медленно протягивает руку и кладет на её бедро, накрывая подвязку ладонью. — Серьезно, Деку? Столько усилий для какого-то статиста? — хмыкает он, заговаривая почти с первого момента своего появления, и его голос сочится сдержанной злостью и презрением.       Невысказанное «Столько усилий не для меня?!» — словно повисает в воздухе.       Почему-то именно это больше всего выводит её из себя: напоминание о том, что всё происходящее для него не более, чем просто фарс. Это был большой день для Изуку, она верила, что готовится сделать ответственный шаг, только для того чтобы Кацуки пришел и испортил всё по каким-то собственным эгоистичным причинам самым возмутительным и наглым образом!       Слишком разъяренная, чтобы бояться, она взмахивает рукой и отвешивает ему пощечину, невольно оставляя длинную красную царапину на идеально чистой светлой коже своими ногтями. Голова Кацуки дергается в сторону скорее от неожиданности, чем от силы удара, и сердце Изуку начинает биться как сумасшедшее, когда он медленно поворачивает её обратно, потому что улыбку, которая появляется на губах Кацуки нельзя назвать иначе, как дикой.       Он совсем не выглядит героем, думает она.       Изуку взвизгивает, как дикая кошка, когда её рука вновь оказывается сдавлена в крепкой хватке, словно в тисках, и пытается дотянуться свободной до пылающих красных глаз, надеясь вцепиться в них ногтями: клокочущий издевательский смех Каччана наполняет комнату, когда он с легкостью ловит и вторую её руку, а потом ловко перехватывает оба её запястья, прижимая их к стене над головой Изуку одной широкой ладонью. — Вот моя девочка, — хмыкает он, — продолжает упрямиться и драться до самого конца, верно?       Изуку тяжело дышит, впиваясь в него глазами, собираясь с ответом, но она и Кацуки оба вздрагивают, когда дверь рядом с ними слегка дергается. Изуку задерживает дыхание, ожидая, что кто-нибудь наконец-то вмешается, а Кацуки рядом с ней, кажется, напрягается, будто готовый к бою, но дверь так и остается закрытой — проходят секунды и ничего не происходит.       Она судорожно выдыхает, чувствуя, как поникают от разочарования её плечи. Верно, Кацуки не просто человек с безумно мощной и опасной причудой — он еще и герой, чьё положение в обществе гарантирует, что он может получить практически всё что угодно каким угодно путем и при этом уйти от последствий. Никто в здравом уме не станет рисковать своим благополучием, особенно ради кого-то вроде Изуку.       Короткий смешок Кацуки достигает её слуха, вырывая из мрачных мыслей. Его пышущее жаром тело неожиданно прижимает Изуку к стене теснее, и жесткая ткань униформы неприятно трется о кожу, напоминая, что он всё еще остается одетым, пока она стоит перед ним практически обнаженная — тонкая, но ощутимая деталь, напоминающая о разнице их положений. Теплое дыхание ласкает кожу, когда Кацуки почти касается губами раковины её уха: — Ну-ну, — успокаивает он её, сжимая рукой с выпирающими мускулами мягкое полноватое веснушчатое бедро — прямо там, где находится подвязка, — разве я не говорил тебе всегда: ты никогда не будешь в безопасности ни с кем, кроме меня.       Изуку может только прижиматься спиной к стене и попытаться отвернуть голову, но у неё не так много пространства, чтобы отстраниться. Её тошнит от этих слов, потому что Каччан, кажется, повторял их ей с того самого момента, когда на его руках заискрились первые крошечные взрывы а ей поставили «диагноз» беспричудной. В детстве это казалось почти милым, потому что Каччан всегда рвался защищать её, в подростковом возрасте — в полной мере использовалось для травли и издевательств, а в юношеские годы эти же слова каким-то образом звучали для неё романтично, но как только они оба вступили во взрослую жизнь Изуку начала понимать, что Кацуки просто-напросто выбрал для неё удобную для него роль, которой по его мнению она должна была придерживаться безропотно. Роль своей маленькой, беззащитной, беспричудной спутницы, которая всегда будет следовать за ним во что бы то ни стало, плестись верным хвостиком и греться в лучах чужой славы, пока он сам будет делать всё, что ему заблагорассудится.       Теперь эти слова вызывали в ней только тошноту. — Мне не нужно, чтобы ты защищал меня! — шипит она в ответ. — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое!       Всего на мгновение Кацуки действительно останавливается, будто обдумывая её слова. — Никто не получает всего, что он хочет, Изу — иногда просто приходится довольствоваться всем, что ты можешь получить. Да и потом… — говорит он вдруг, и она вздрагивает, чувствуя изменение тона и выражения в его глазах, когда странная печаль и сожаление внезапно сменяются чем-то более грязным и похотливым.       Она не успевает ничего сказать или сделать, когда ладонь внезапно скользит вверх по её бедру, пока не останавливается, накрывая прикрытый тонким нижним бельем холмик между её ног. Без всякого сожаления и стыда его пальцы потирают ткань, и нет ни шанса, что Кацуки не почувствует, как успели промокнуть её трусики после той небольшой близости, которая была между ними раньше. — Не похоже, что ты совсем уж не рада меня видеть — по крайней мере, тут, — бормочет он тихо, будто для себя, вынуждая её краснеть от унижения.       «Это всего лишь реакция тела, реакция тела, ничего больше!» — убеждает Изуку себя: Каччан был её первым, и она ненавидела, как легко ему всегда удавалось заставить откликаться на любые его прикосновения, играя на её теле, как на скрипке.       В глубине души она уже знает, к чему всё идет — к чему всё шло с того самого момента, когда он затолкал её в эту каморку. Она знала Каччана, знала, что его злость всегда находила свой выход либо в насилии, либо в сексе, и когда масса бурлящей молчаливой ярости ворвалась на её церемонию, было очевидно, что если он не уведет её с собой, то всё с легкостью может перерасти в кровопролитие. По крайней мере, в одном Изуку всегда была уверена: после всего, что случилось в средней школе, Кацуки никогда не поднял бы на неё руку. Однако, даже теперь, когда её тело таяло под жадными прикосновениями, а растущая потребность пульсировала и расцветала внизу, между её ног, Изуку не могла не чувствовать долю унижения из-за того что ей выпадает успокаивать его таким образом — будто она кусок мяса, который кидают в клетку льва, чтобы задобрить его.       Кацуки между тем не позволяет ей слишком уходить в свои мысли, отгородиться от него даже ментально. Его руки по всему её телу, губы целуют, кусают и посасывают кожу, оставляя розовые и красные отметины-узоры на светлом, усыпанном пылью веснушек холсте. Не похоже, что её вялость слишком волнует его, но любая, даже самая мелкая ответная реакция вызывает явный всплеск удовлетворения. Изуку чувствует, как сильнее сжимаются его пальцы, когда она включается в поцелуй, как одобрительно Кацуки мычит, когда она сама кладет руки на его широкие плечи.       Ей никогда не хватало силы воли, чтобы отказаться от него полностью, и они оба это знают.       Изуку жмурится и откидывает голову, назад, слегка ударяясь затылком о стену, когда её бюстгальтер дергают вниз, высвобождая грудь — почему-то это кажется куда более непристойным, чем если бы она просто сняла его полностью. Она чувствует, как губы накрывают затвердевший возбужденный сосок, пока другая рука Каччана пощипывает и тянет второй — намеренно больно и грубо, как на контрасте с нежными и осторожным посасыванием губ и языка. Прошло слишком много времени с тех пор, как она прикасалась к себе, тем более была с другим мужчиной, с головой уйдя в свадебные хлопоты, и это работает против неё, потому что кажется, что даже такой малой ласки достаточно, чтобы заставить её кончить. Израненные шрамами руки взлетают, чтобы запутаться в слегка вспотевших светлых колючих волосах, и она сама не может сказать, хочет она оттолкнуть Кацуки или прижать его голову к себе — ощущений слишком много и всё происходит слишком быстро, чтобы она могла соображать ясно — особенно когда она чувствует, как мозолистые пальцы трутся, ласкают её внизу, через ткань.       С громким хлопком Каччан отстраняется от её груди, чтобы прижаться к её губам, вовлекая в мокрый, небрежный поцелуй — из-за разницы в росте ему приходиться неудобно сгибаться, но похоже, что это последнее, что сейчас волнует его или Изуку. Мозолистые пальцы отталкивают промокшую ткань нижнего белья в сторону, напрямую касаясь небольшого пушка темно-зеленых волос на лобке и трутся о клитор, заставляя извиваться и скулить, прежде чем скользнуть глубже.       Изуку не ожидает, что он толкнется в неё сразу двумя пальцами и кусает нижнюю губу Кацуки от неожиданности, но тот даже почти не дергается. Поцелуй быстро приобретает медный привкус, характерный сладковатый запах пота становится тяжелым, подавляющим. Непристойные влажные звуки её тела вызывают у неё желание сжаться и спрятаться, однако всё, что она может — это спрятать лицо между шеей и плечом Кацуки, позволяя ему взамен покусывать и посасывать быстро темнеющие следы на её собственной. Пальцы Каччана в ней двигаются почти слишком быстро, на грани болезненного, растягивая слишком широко, но его большой палец то и дело задевает её клитор, а ладонь, явно подогретая причудой, делает что-то такое, от чего у неё слабеют колени и закатываются глаза. Темп почти мучительный, заставляющих хотеть большего — и может быть поэтому она почти стонет от облегчение, когда слышит как бряцает ремень и слышит характерный звук расстегивающейся ширинки.       Опустив взгляд, Изуку видит, как он обхватывает рукой свой член, быстро, торопливо двигаясь от основания к головке и обратно, и понимает, что он покрывает себя её выделениями. Она слегка перемещает своё тело, и колючая голова Кацуки мгновенно вскидывается, приковывая её к месту тяжелым сузившимся взглядом, в котором читается ясное предупреждение.       Не пытайся двигаться. Не смей даже думать.       Тяжело дыша и не сводя с неё взгляда, Каччан обхватывает её бедро, скользя ладонью под колено и сгибая его, так чтобы протолкнуться в освободившееся пространство. Её кожу обжигает от мини-взрыва, после которого остатки её стрингов отбрасываются в сторону и Каччан прижимается к ней вплотную. — Расслабься, — едва слышно шелестит хриплый голос, но Изуку едва получает время, чтобы приготовиться — Кацуки проникает в неё одним толчком, почти до самого упора, заставляя выгнуться и открыть рот в молчаливом крике.       Они оба замирают, кажется, переживая ощущения. Изуку кажется, будто её раскололи надвое — она почти успела забыть, какой он большой и насколько его кожа горячее, чем у большинства людей. Легкое жжение от его ладоней на бедре и ягодице ощущаются почти как благословение, отвлекая от неожиданной растяжки. Изуку к тому моменту буквально висит на шее Кацуки, впиваясь ногтями в его спину, царапая лопатки через ткань, и будто откликаясь на её движения, хриплый голос шепчет какие-то милые пустяки ей на уши, пока она не расслабляется настолько, чтобы позволить ему двигаться.       Всё начинается медленно, но набирает обороты слишком быстро. Нежное, почти осторожное скольжение стремительно переходит в лихорадочные, глубокие толчки, почти вбивающие её в стену своей интенсивностью — кажется, что Кацуки не хватает терпения, чтобы ждать дольше. Она остро осознает, что имеет дело с профессиональным героем с феноменальной силой и выносливостью, особенно когда Каччан подхватывает её под второе колено, отрывая от земли, почти не напрягая мышцы рук — в какой-то момент он даже улучает момент, чтобы стянуть подвязку с её бедра и натянуть её на собственное запястье. Если бы не острое, почти незаконное удовольствие, которое пронизывает её тело, Изуку чувствовала себя униженной из-за того, что Кацуки практически использует её как игрушку, буквально вскидывая и роняя обратно на свой член, пока она может только цепляться за него, пытаясь сдержать свой голос.       Это бесполезная затея, она прекрасно знает это.       Изуку кажется, что она слышит шум за дверью, и не сомневается, что каждый кто стоит там сейчас, может слышать то, что происходит внутри и знает, чем они занимаются. Скользкие звуки секса, мокрые шлепки тел друг о друга, громкие, удовлетворенные стоны Кацуки, который даже не пытается понизить голос и не позволяет ей на секунду высвободить руку, чтобы прикрыть собственный рот. Напротив, кажется, что его вполне устраивает мысль о том, чтобы заставить всех вокруг слышать, что происходит тут, за закрытыми дверями — как будто он хочет доказать себе, Изуку и всему миру кому она принадлежит на самом деле.       Она не в том состоянии, чтобы всерьез волноваться о чем-то подобном сейчас — голова уже кружится от приближающейся кульминации и всё, что кажется важным прямо сейчас — получить долгожданную разрядку. — Ты на таблетках? — внезапно влажное дыхание омывает её шею, вырывая из блаженного тумана.       Изуку ошеломленно моргает — ей требуется время, чтобы вопрос достиг её сознания. Потом у неё щелкает: Кацуки не использовал защиту, даже не попытался, а она недавно перестала принимать противозачаточные — слишком давно мечтала о детях, и они с женихом договорились, что смогут попробовать зачать их в брачную ночь, если захотят.       Должно быть, испуганное выражение выдает её раньше, чем Изуку даже успевает сформулировать ответ или даже попытаться соврать. Кацуки низко удовлетворенно стонет, его пальцы до боли впиваются в её кожу, обещая оставить синяки, а его темп ускоряется, а когда она поднимает голову, чтобы встретиться с его глазами, то вздрагивает от мрачной решимости, написанной на его покрасневшем вспотевшем лице.       Даже зная, насколько это бесполезно, она пытается сопротивляться, упираясь в его вспотевшую грудь, оттолкнуть, заставить вырваться, но с тем же успехом можно было бы толкать кирпичную стену — к тому же кажется, что её движения лишь добавляют ему удовольствия, заставляя теснее сжиматься вокруг горячего твердого члена. — Пожалуйста, пожалуйста, просто… только не внутрь… — шепчет она, надеясь, что это поможет.       Всего на мгновение он замирает, и надежда робко расцветает в её душе… — Я возьму на себя ответственность, — хрипло обещает Кацуки — и надежда разбивается в дребезги, особенно, когда он начинает двигаться с новой силой, врезаясь до упора, как будто пытаясь проникнуть глубже, заставить её тело принять его форму.       Ей не удается сказать больше ни слова: требовательные губы накрывают её собственные за несколько мгновений до того, как удовольствие достигает своего пика — у неё перехватывает дыхание, жар в её теле достигает максимальной температуры, взрываясь в ослепительном взрыве. На короткое мгновение ей почти кажется, что она перестала существовать, но потом оказывается что она всё еще тут, в пыльной плохо освещенной каморке, цепляется за Кацуки так, будто от этого зависит её жизнь.       Кацуки всё еще двигается в ней, но кажется, что её оргазм — это всё, чего не хватало ему, чтобы кончить. Его темп быстро начинает сбиваться, дыхание становится рваным и неровным, пока, наконец, он не погружается в неё до упора, оглашая комнату гортанным громким стоном. Изуку чувствует, как её заполняет горячее пульсирующее тепло, а в следующий миг Кацуки падает на колени, всё еще удерживая её на руках, практически придавливая собственным весом к стене.       У Изуку даже нет сил, чтобы протестовать: её голова покоится на взмокшем плече Кацуки, и она чувствует, как его пальцы путаются в её влажных волосах. Она не протестует, когда он прижимается губами к пульсирующей венке на её шее, а затем лениво целует разные участки тела, вспоминая, что близость всегда пробуждала в нем какую-то нехарактерную чрезмерную ласковость.       Голова кажется блаженно пустой, и Изуку почти мечтает, чтобы так оставалось всегда.

***

      Изуку не может сказать, сколько они просидели вот так, перепутавшись конечностями. Кацуки приходит в себя первым, мягко высвобождаясь из объятий: Изуку шипит, когда он вытягивается из неё, всё еще слишком чувствительная. Липкая влага вытекает из неё, пачкая нежную кожу в колыбели её бедер, сами ноги и пол — на секунду ей кажется, что Кацуки может просто уйти и оставить её вот так.       В более ясном, не спутанном интенсивной близостью и недавним сексом сознании, она нашла бы эту мысль привлекательной, но сейчас идея остаться одной скорее пугает. Особенно когда она начинает вспоминать, что за дверью в комнату находятся люди, включая человека, за которого она должна была выйти сегодня замуж и который безропотно позволил её бывшему увести её бог знает куда. Никто не станет обвинять известного про-героя, так что единственной пострадавшей стороной останется только она.       Как это обычно и бывает.       Затем теплые пальцы осторожно поддевают её подбородок, заставляя взглянуть вверх, и Изуку встречается с внимательными темно-красными глазами своего любовника. Она чувствует, как он разглядывает её и видит мрачное удовлетворение в его взгляде.       Затем Кацуки опускает голову и оставляет поцелуй на её макушке. — Опять слишком много думаешь, Изу. Пора убираться из этой дыры, милая, — говорит он, помогая ей встать, и Изуку просто позволяет ему, не имея сил на то, чтобы драться сегодня.       В руках у Кацуки белая скатерть, которую он, скорее всего, достал откуда-то из вещей, валяющихся вокруг, и он накидывает её на плечи Изуку и закутывает вокруг её полуобнаженного тела, на котором сохранились только сползший помятый лифчик, кружевной пояс и порванные чулки со следами подпалин. На полу грязной порванной кучей лежит белое платье, на выбор которого она потратила непозволительно много часов и большую часть зарплаты за этот месяц.       Кацуки без всякого сожаления наступает на него, а потом почти с отвращением отталкивает куда-то в сторону, когда проходит мимо, подхватив Изуку на руки в свадебном — какая ирония — стиле. Он толкает дверь из комнаты плечом, заставляя осознать, что она даже не была заперта, и Изуку прячет лицо в его груди, когда видит собравшуюся вокруг толпу, включая своего неудавшегося жениха. Она чувствует себя такой глупой из-за того, что когда-то всерьез полагала, что брак и другая семья смогут помешать Кацуки что-то сделать.       Слышится несколько голосов, но Кацуки даже не останавливается, чтобы ответить. — На случай, если послание недостаточно ясное, — говорит он всё еще хриплым от недавней близости голосом, — свадьба отменяется.       Изуку хочет его ударить.       Она так и остается в его руках, когда выходят из здания и проходят путь до парковки, пока не останавливаются возле определенной машины. Кацуки распахивает дверцу со стороны пассажира и помещает Изуку на сиденье, всё еще закутанную в скатерть, затем обходит автомобиль, чтобы занять место водителя.       Машина заводится и неторопливо отъезжает. Изуку смотрит, как гости высыпаются из церкви, но никто не торопится ехать следом. Она кусает опухшие губы и ждет, пока здание скроется из виду, прежде чем задать свой вопрос. — Как ты нашел меня? — Тётушка проболталась моей матери, а та связалась со мной. Оставалось только пробить тебя по системе, — почти слишком охотно поясняет Каччан, и Изуку понимает, что тётушка Мицуки должно быть «обрадовала» сына прямо во время патруля, с которого он примчался в церковь. — Представь себе моё удивление, когда старая карга спросила меня, какого черта моя девушка выходит сегодня замуж за другого мужчину, ха? — Каччан, мы с тобой расстались, — сухо отзывается Изуку, уже зная, какой она получит ответ.       У Кацуки явно существовала какая-то своя версия реальности, потому что он буквально отказывался признавать, что они больше не вместе.       Прошло пять лет с тех пор, как она объявила ему, что уходит, но в тот момент, слишком занятый своей карьерой Кацуки предпочел проигнорировать это полностью: ему явно не приходило в голову, что беспричудная малышка Деку может уйти от него, восходящего героя Граунд Зиро. На протяжении следующих двух лет он продолжал с головой уходить в работу, время от времени врываясь в её жизнь и устраивая в ней беспорядок, продолжая вести себя с ней так, будто они всё еще встречаются.       В конце концов, Изуку решила переехать как можно дальше и оборвала все контакты не только с ним, но даже с его родителями, потому что семья Бакуго всегда была на стороне своего сына. Они не связывались друг с другом больше трех лет, за которые Изуку начала строить карьеру и даже нашла человека, который казался ей достаточно надежным, чтобы построить семью — Каччан признавал первое просто невозможным или даже опасным для беспричудной, а для второго у него никогда не было времени, не говоря уже о том, что женитьба на Изуку, скорее всего, отрицательно сказалась бы на его пиаре: даже если он никогда не говорил этого вслух, она знала, что это подразумевалось.       Изуку была уверена, что время и расстояние сделали своё дело, и Кацуки сдался и пошел дальше, но из осторожности решила устроить небольшую церемонию в узком кругу друзей и знакомых, не пригласив даже родную маму, которая всё еще была недовольна её разрывом с Кацуки — Изуку никогда не вдавалась в подробности своих отношений, и та была уверена, что ей не следовало так поступать «с мальчиком Мицу-чан», который так хорошо к ней относился. Похоже, она была права — в конце концов, именно её матушка вольно или не вольно стала тем, кто её выдал. — Мы расстались, и прошло пять лет, — повторяет Изуку с нажимом, как будто это может его вразумить. — Почему ты просто не можешь отпустить?!       Кацуки по-прежнему смотрит только на дорогу, и только стиснутые челюсти и побелевшие костяшки пальцев на руле выдают его напряжение. Кремовая подвязка издевательски обнимает его запястье.       Он молчит так долго, что Изуку кажется, что он так ничего и не скажет. — Деку, хватит, — выдыхает он наконец сквозь стиснутые зубы голосом, в котором ясно звучит предупреждение. — Я был добр к тебе. Я был терпелив. Я был чертовски терпелив, позволяя тебе развлекаться, потому что работал и не мог уделить тебе полного внимания, но ты зашла слишком далеко! С этим пора заканчивать — ты вернешься домой и вернешься со мной.       Слова звучат окончательно, не оставляя места для споров. Изуку не отвечает, прислонившись к окну и глядя на проносящиеся вокруг пейзажи. Она всё еще чувствует липкое месиво, стекающее между её бедер. — Я куплю тебе новое, — внезапно слышит она, и резко поворачивает голову.       Это звучит так тихо, что она почти уверена, что ослышалась. — Что? — Платье, — сухо повторяет Кацуки, наконец-то удостоив её взглядом — его тон звучит примирительно. — Я куплю тебе другое. Намного лучше — то, которое ты заслуживаешь.       Изуку сглатывает, сдержав возражение о том, что такое платье надевают один раз и только по особому поводу: послание Кацуки очевидно, особенно с тем, как он смотрит на Изуку, ожидая, пока смысл сказанного осядет в её сознании. Затем красные глаза скользят вниз по её фигуре, задерживаясь на животе, который она сжимает обеими руками, и уголки его губ слегка дергаются вверх, заставляя Изуку вздрогнуть от недоброго предчувствия.       Она очень надеется, что не успела забеременеть в этот раз, но в глубине души знает, что это не имеет значение. Кацуки никогда не стал бы ограничиваться одним разом, если речь идет о чем-то, чего он хочет.       Кацуки вновь сосредотачивается на дороге, и машина ускоряет свой ход, всё дальше увозя её подальше беспорядка, который остался после сорванной церемонии.