Осколки

Серсея смотрится в брата, как в зеркало, и жадно ловит взглядом каждую деталь: пристально изучает кожу, на которой пока не появилось морщин, мысленно накручивает на палец золотые локоны. Джейме по-настоящему, по-королевски красив, и Серсея, как наяву, видит его уже взрослым, статным, сидящим на коне, носящим тяжелые доспехи с фамильным львом. Ее брат — ее нормальный брат — обязательно будет таким. — Но… — Джейме резко вздыхает, будто просыпается после кошмара. — Что? — Так нельзя! — Кто тебе сказал? — Серсея игриво смотрит в его испуганные, смешно распахнутые глаза, продолжает водить тонкими пальцами внизу, чувствует, как тело брата поддается ее ласкам. — И кто нам запретит? Отец? Она самодовольно улыбается собственному шутливому предположению. Нетрудно догадаться, что бы сделал отец. Впрочем, пока он по-прежнему не интересуется ими, этой участи можно не опасаться. Серсея медленно ведет ладонью по немного колючей щеке. Джейме с каждым днем все больше и больше отличается от нее, окончательно превращается в мужчину, и одни только мысли об этом снова до краев наполняют ее душу страхом. — Я не отпущу тебя! Слышишь?! — Джейме прижимает ее к себе крепче и крепче. — Ты должен, — вмиг срывается с ее губ. Едкое, язвительное, в котором плещется показное недоверие. Только показное — в глубине души Серсея прекрасно знает, что и правда не отпустит. Скорее убьет ту, на которой будет суждено жениться, скорее убьет себя — но даже в свои последние минуты будет с ней. Серсея тут же морщится: нет, он не сможет оставить ее. Они оба понимают, что в ее жизни никогда не будет никого похожего на брата. «Королевская гвардия». Красиво, немного пафосно, но очень важно для Серсеи. Если Безумный Король и сделал за свое пребывание в этом мире что-то хорошее — то это определенно случилось тогда, в тот день, когда он позволил Джейме навсегда отдать свою жизнь служению короне. Наверное, Серсея — единственная в Королевской Гавани, кто улыбается, вспоминая те дни. Его руки — у нее на талии, а через мгновение — уже где-то под складками платья, гладят подросший живот. — То-то Роберт порадуется, — шепчет Джейме ей на ухо. Серсее хочется ударить его: он прекрасно знает, как ей неприятен Баратеон, по воле злого рока ставший ее мужем. — Будь первым, кто поздравит короля, — говорит Серсея в ответ, пылает от возмущения, задыхается от порочного желания. — Сначала я поздравлю королеву. Все-таки и Роберт дает ей что-то хорошее: она — и правда его королева, и в мыслях можно спокойно отбросить слово «его». Королева, которая в один день обязательно заслужит покой после всего, что с ней было. Серсея прижимает к груди своего первенца — плачущего Джоффри, словно заново переживает его появление на свет, ждет, что Джейме снова появится и взглянет на сына, как было прежде. Джоффри причудливым образом повторяет в себе черты их обоих, и Серсея готова часами представлять, каким будет ее сын, когда вырастет и станет королем. Она порой жалеет только об одном: что у Джоффри есть два отца — отец по праву и отец по крови, — но при этом нет и никогда не будет ни одного. Но чаще Серсея думает, что это к лучшему: никто не сможет по глупости или по незнанию сделать Джоффри дурное, испортить его. Никто. — Мама, а когда я вырасту, я тоже буду королевой? — Мирцелла еще слишком мала, чтобы понимать суть вещей. — Да, милая, конечно, будешь, — Серсея расчесывает ей волосы. Она не позволяет прислуге прикасаться к своей девочке. «Золотыми будут их короны и золотыми — их саваны», — звучит в голове, и Серсея ненарочно дергается, пытается закрыться от этих страшных слов. — Ай! — такая светлая, такая живая Мирцелла вздрагивает вместе с матерью, и Серсея чувствует себя виноватой. Серсея изголодалась по его рукам. Когда они остаются наедине, она ведет себя неподобающе, совсем не достойно королевы, но Джейме никогда не попрекнет ее — она может даже не задумываться об этом. Она смотрит на его красивое тело, несравнимое с рыхлым тюфяком, который столько лет делил постель с ней и еще множество женщин. Горячие ладони Джейме скользят по ее плечам, отдают тепло, заставляют дрожать от повисшего в воздухе сладостного напряжения. Серсея знает, что их могут услышать — но теперь уже не боится этого. Джейме готов на все ради нее, и маленький Старк сможет это подтвердить, если проснется. Серсея хочет верить, что этого не случится никогда. — Мама, а дядя Джейме вернется? — лучше бы Томмен продолжал возиться с кошками, чем задавал вопросы, приносящие столько боли. — Рыцарь, который не может быть рядом со своим королем… Разве нам стоит горевать о нем? Серсея едва сдерживается, чтобы не ударить Джоффри. Она не может сделать ничего, что бы прекратило эту болтовню, и чувствует себя жалкой и ничтожной. — Ваше величество, — она учтиво кивает, но ее голос мгновенно выдает кипящую в ней злобу, — сир Джейме попал в плен, а прежде… — Нарушил клятву, — Джоффри перебивает ее, и яд в его тоне ничуть не уступает ее собственному, — он цареубийца. И я бы предпочел не видеть рядом такого человека. Серсея старается дышать глубже, чтобы сдержать слезы. Она не знает: то ли это их с Джейме общее наказание, то ли ее личная нескончаемая мука. Серсея слышит приближающийся шум. В гуле битвы невозможно разобрать слова, но Серсея представляет наступающую армию Станниса Баратеона, и ее воображение дорисовывает нужные звуки, превращает крики агонии в ее собственный смертный приговор. Если им суждено умереть — то пусть Томмен умрет на ее руках, без страха и боли. Серсея думает, жив ли где-то далеко Джейме, и не может найти ответа, который бы ей понравился. — Тебе никогда не приходило в голову, что лишь я, возможно, заслуживаю твое доверие, вовсе не твои сыновья? Не Джейме или Тирион, а я? Конечно, ее отец никогда об этом не думал. Он всегда был помешан на статусе, престиже, чести, всегда старался прославить дом Ланнистеров, возрождал их былое величие, почти утраченное его предками. Но сейчас ее отец не может вернуть Джейме, и Серсея ненавидит их обоих. Она не заслуживает быть покинутой единственным любящим человеком. Серсея слышит свое имя, слышит такой до боли знакомый голос и, не веря самой себе, оборачивается. Джейме стоит совсем рядом, и Серсея не узнает его. Зеркало, в которое она так любила смотреться, разбивается на тысячи осколков, и один из них колет сердце, пробуждает гадкие мысли. Неужели она сама тоже так сильно постарела? Неужели и у нее в глазах навсегда поселилась эта скорбная усталость? Серсея отворачивается.