Ещё лучше

Жара тем вечером стояла невыносимая, тяжёлый парный воздух намокшей дохой лег на побережье. Посетовать бы пошло про погоды, но всю неделю после синоптики велиречиво обещали одни лишь молнии и громы, стало быть, только и оставалось что потерпеть. Дагон с ухмылкой подтверждал – в море ближайшие дни будет ой как неспокойно. Особенно, если ты – человек. Сидели у традиционного пятничного телека как есть; истекающий потом, до шорт раздевшийся Андрей опасался просить слегка поддуть ветерком – его хтонический приятель не до конца ещё освоил магию мелкой моторики, и запросто мог снести крышу дома одним лишь легким щелчочком. Сегодня смотрели "Звёздные врата" – Дагона последние дни особенно интересовали фильмы про космос. Кино, судя по всему, отлично развлекало – он то и дело зычно гоготал, отпускал шуточки, а порой просто жадно пялился на бликающйий в полутьме экран, и тогда синие всполохи бегали по замершему, завороженному профилю, искрой отражаясь в бездонно-черном глазу. Свет бы включить давно, да адски лень до выключателя топать. – А это...люди же и впрямь думают, что пирамиды они построили? – неожиданно повернулся Дагон к Андрею. Теперь искрили синим оба глаза, губы кривила лукавая улыбка – он явно прикладывал все усилия, чтобы не засмеяться раньше времени. – Ну да, – сощурился Андрей, – А кто же ещё? Дагон остервенело замотал головой, всем собой выражая поддержку и согласие. – Да оно...так все и было, Андрей! Правильно! И не удержался все равно – пырнул смехом, прикрывши рот широкой ладонью. – Ой да ладно тебе, созиданья свидетель, – хмыкнул Андрей, шумно отхлебывая из банки, – Ну и кто их построил тогда? Осирис? Анубис? Дагон округлил глаза, поперхнулся слегка – даже покатываться перестал. – Анубис, ага, сказал ты, конечно – он же руконежка натуральный, какая ему работа тяжелее турпоходов когда давалась? Да там другой построил. Ты его не знаешь, он...с людьми дел мало имел, на самом деле. Без культов-шмультов этих всех. Дай пива, а? Андрей подтянул пальцами ещё одну банку с пола, играючи прокатил ее по ноге – приятно похолодило лодыжку. – Тебе вот, дружок-пирожок, разве не жарко? – поинтересовался он у Дагона, передавая пивко. – А должно быть? – хмыкнул тот. На выпуклом лбу россыпью блестели капельки пота, жидко налипли мелкие тонкие прядки. "Этот парень был из тех, кто обманет таксиста: денег даст – сам не поедет". – Ну ты замотанный, одетый весь. Душно же. – Чего это – одетый? – озадачился Дагон. Андрей ухмыльнулся. В понимании Дагона отчего-то само собой отложилось, что "одетый человек" – это непременно при полном параде, как на улицу, и он строго это правило соблюдал, чтобы комар носа не подточил к маскировке. Сегодня, судя по всему, все же не стерпевши париловки, сидел у телека без своей плотной зелёной куртейки, в футболке и джинсах – считай и впрямь полуголый. – Снял бы хоть футбу. Портки оставь, так уж и быть. – Портки? – Джинсы. – Да нормально все... – Снимай-снимай, не хочу, чтоб ты тут спекся, – настаивал Андрей, – Будем как эти...ты же любишь, когда люди вместе ерундой страдают? "Голые и смешные", ну! Помнишь, смотрели? Я не стесняюсь сидеть – ты так тем более не должен. Чего хотел сказать – одно только пиво (а его по жаре было выпито немеряно) и знало. Но эффект нужный, как ни странно, возымело, и, немного помявшись, Дагон все же стянул с себя черную, в черепушки, футболку (подарок Андрея на день моря – дня своего рождения божество назвать не могло, не заведено было праздновать). В полутьме на серебрящемся потом плылом торсе сходу приметить что-то особенное было бы не под силу даже Аргусу – что уж говорить о смертном писателе. Но Дагон так неловко поджимался и все что-то подворачивался бочком, что Андрея невольно подцепило – неужто темный бог начала времен засмущался отсутствия кубиков? Телевизионный всполох молнией прояснил ситуацию: он смог разглядеть резкие тонкие линии прямо под грудью; выпуклыми шрамами легли они дорожками по ребрам – ни дать ни взять упрямо стиснутые рты. – Ну...давай дальше, кино там..., – недовольно буркнул Дагон, понявши что его маленькая тайна не обделена любопытством. Внимания к этой части своего тела от людей он не любил – лучше бы Андрей с таким же интересом разглядывал, например, его идеальные кисти и ступни, которые в водах отличались куда меньшим количеством пальцев и жесткими перепонками, а на суше ну ничем не выдавали в нем нечеловека. Вот это круто и здорово – а жабры и у последнего подлещика есть, тоже диво нашел. – Это у тебя, получается, жабры? – Получается, они, – нехотя подтвердил Дагон. – А чего не говорил? – Так а какая разница-то? Ну есть и есть. – В смысле – какая? – вскинул брови впечатленный чем-то своим Андрей, – Это же охуенно! А я ещё думал, ты там...ну, по-другому... – Через задницу, что ли? – не удержался божок, – Не, тут все честно, дышу в воде так. Они и на суше не убираются, – с сожалением добавил он. Андрей, которому пиво продолжало приказывать что-то своё, пивчанское, кажется, полжизни набирался слов, чтобы, наконец, протарахтеть: – Слушай, ну не сочти ты за наглость...Мне просто страсть как интересно, как оно вообще...Я один раз просто понять хочу, больше и лезть не буду...прощупать, понимаешь...Я же если про тебя пишу, мне и анатомию надо... Дагон, отслушавши, скорчил в ответ кислую – так я и знал – рожу. – Да как угодно, – он подался вперёд, чтобы Андрею было удобно "прощупать", – Только ты это...не сто лет, кино же смотрим. – Я быстро! Андрей смущённо кашлянул, потёр зачем-то руки, оценил этот свой жест как отчаянно дурацкий, кашлянул ещё более смущённо. Не то что бы каждый день ему доводилось лапать хтонических сущностей за грудь...да хоть бы даже и под ребрами лапать, все одно в диковинку. Он быстро провел пальцем по одной из бугристых линий, стараясь вложить в это движение меньше интимности и больше деловитости. Один раз, второй, третий. На четвертый раз Дагон задышал тяжелее и ощутимо чаще, после чего слегка отстранился. – Что такое? Больно сделал? – обеспокоился Андрей, убрав ладонь. – Не-не, – поспешно ответил Дагон, – Это...не важно, просто так. Давай ещё. Он нагнулся, и Андрей вновь принялся исследовать линии, которые под его пальцами как будто начали слегка подрагивать, подаваться навстречу. Андрей все пытался запомнить свои ощущения, чтобы после бросить на бумагу, словно рыбу в сетях на палубу корабля, но их, ощущений, ему было мало и неясно совсем – раз за разом хотелось касаться. Дагон вдруг громко всхлипнул и отпрянул от рук совсем уж резко. – Надо еще? – быстро бормотнул он с явной надеждой в голосе, что, мол, натрогался уже. – А подраскрыть...? – Это только под водой. Я и не хочу, – голос его зазвучал сварливо. – Ну и хрен с ним, – мирно сказал Андрей, – Там точно не больно? Ты извини, я не... – Да не больно, не больно. Такое...другое, – уклончиво отозвался он, и вдруг ладонью мягко мазнул его по лицу – прошёлся пальцами по лбу и носу. – Это что, ваше приветствие какое-то? – поинтересовался Андрей, скорчив понимающую морду. Дагон помотал головой. – Вот ты...ты вот чувствуешь что-то? – спросил он пытливо вглядываясь в андреево лицо, будто желая побыстрее даже не услышать – прочитать нужный ответ. – Не особо, – подумав, ответил тот, умолчав, правда, о неясных полутенях мыслей о приятной теплоте божковских рук, – А что должно быть? – В том и дело, что ничего не должно, – досадливо бросил Дагон, – И у меня не должно. Одно и то же ведь. – Так а что ты почувствовал? – спросил Андрей. Ответом ему послужил внезапно растерянный и какой-то даже испуганный взгляд – видно было, что брякнул лишнего и теперь об этом жалеет. – Ничего такого и не почувствовал. Просто...ну, не как обычно. Давай уже...другое что-нибудь...– неловко закруглился Дагон и с энтузиазмом вновь уставился в телек – по стеклу экрана ручьями бежали белые струйки титров. Андрей на экран не смотрел, увел взгляд в бок, на столик с тарелками. Ему до щеми в душе захотелось понять, что именно он сделал. Догадки мелькали одна диковинней другой – первый раз замужем, что ли? С другой стороны, помнил он хорошо недавний их разговор, заведённый однажды исключительно лишь с мифологического и криптозоологического интересов...наверное. – Могут ли темные боги заниматься сексом с людьми? – поинтересовался тогда Андрей, шелестя тетрадкой. На пирсе сидели, трындели-ликбезили друг друга о своих мирах, болтали ногами в прохладной летней воде; божок от нечего делать вымалевывал всплесками на водной ряби всякие-разные завитушки и колечки. Дагон в ответ фыркнул, сощурился. – Могут, конечно, чего им не мочь. Просто, ну...скучно это, хотя есть и кому нравится такое. Люди, понимаешь...им в диковинку, что у тебя там, не знаю, шесть рук или чего ещё шесть...сами-то они друг с другом спят не за это....ну и за это тоже, но...ну ты понял, да? А если с хтонями, то только за такое и получается, только это и нужно, чтоб необычное. Мне вот не нравится. Да и нет этого, чтоб...ну, желания не появляется, короче, когда с людьми. Так и записал тогда в тетрадочку – же-ла-ния не по-яв-ляется, ко-гда-с людь-ми. – Дагош? – негромко позвал Андрей, вдоволь наглядевшись, наконец, на остатки пиццы и пивных колбасок. Титры пробежали давно, услужливый телек сиял преддожениями ознакомиться с лайвом The Doors, "Патриотом" с Гибсоном и какой-то чушью под названием "Джек и Джилл: Любовь на чемоданах". – А? – донеслось негромко и не сразу. Андрея каждый раз удивляло, как неуверенно может звучать порой сын владыки морей, едва ли не видевший процесс зарождения человечества. Ещё больше поражало, отчего он сам, писака--фантаст-мамин-энтузиаст, рядом с Дагоном неуверенным себя не чувствует. Обижать не хотелось весьма и весьма – а вот смущаться как будто и не доводилось вовсе. Андрей тихо вздохнул, собираясь с мыслями. Слова он выписывать любил куда больше, чем их проговаривать. Говореные, они не всегда так уж ладно складывались, их не подтереть никак, не исправить – лепи уже как есть в надежде, что и так сойдёт. – Ты расскажи, если не совсем уж секретный такой секрет – что я натворил-то? Если больно, то так и скажи – долбоеб ты, Андрей, больно было. Если я как-то...ну, не хотел ты, чтоб я во все это лез, то скажи – долбоеб ты, Андрей, неприятно мне, не хочу. Мне просто, ну... нравится, как они... выглядят, понимаешь? Красивым показалось, интересным, я и хотел понять немного. Извини меня, я...Ты скажи, просто чтоб я знал, что так не надо. Или может...что-то ещё другое? В глубине души (как в том советском фильме – где-то очень глубоко) Андрей, судя по всему, рассчитывал на "что-то ещё другое" – да так сильно, что даже отчёта себе не отдавал, насколько яростно щелкнет сердце, когда внимательно слушавший его Дагон в момент отведя глаза, бормотнул серьезно, задумчиво "там да, другое было". – То есть не больно, значит? – Нет. Не больно. Повисло молчание. Андрей открыл рот, посидел чайкой, закрыл рот. Как спросить-то правильно, еби их семеро? – Ну если не больно, так может и вообще, ну...приятно? – неловко хохотнул он, пытаясь свести все к обычным их дружеским глупостям, и с ужасом понимая, что голос его звучит так же неестественно, как у человека, пытающегося объяснить истерящему без соски ребенку, что ее, соску то бишь, к себе в норку утащила мышка-нарушка. – Да, – все так же серьезно прозвучало в ответ, – Приятно. Дагон теперь смотрел на него в упор, круглое его лицо затекло неясной, позорливой какой-то тоской, жёсткие торчком волосы трепало ветерком...может все же, зараза, лёгких порывов нагнать! – А.. так а...хорошо...это же хорошо, да...а хочешь тогда еще приятно сделаю? – вывалилось вдруг лавиной из Андрея, у которого, кажется, в момент все мысли из головы эвакуировались через уши, оставив эту одну, да и то лишь в качестве малоценного члена экипажа. Пауза была длиной в рождение звёзды. – Если, ну...если ты хочешь. – А ты? Ты сам-то хочешь? Дагон потупился. – Ты лучше сам сначала скажи, хочешь ты или не хочешь? – упрямо прогундил он. – Ну я-то хочу, – налег на ответ Андрей. – Ну я тоже хочу. – Ну и все. – Ну и да. И в жизни бы Андрей после этих платоновских диалогов не притронулся к робкому, двух метров от пят до холки божку, кабы он сам вдруг отчаянно не потянулся к нему с требовательным, ищущим поцелуем. Это простенькое действие в корне дело поменяло, будто бобровую плотину прорвало – Андрей ощутил, как невыносимо сладко заныло в паху, как ждалось именно этих нетерпеливых касаний, этого остро-соленого запаха кожи, этих влажных губ, которые даже в поцелуях развозило мягкой улыбкой. Как же, мать его, хорошо – и как же будет ещё лучше! Он чуть навалился на Дагона – тот послушно откинулся на спину, и от этой доверчивой покорности от тысячелетней сущности раскатисто зашумело в голове. – Я тебя хочу, – шепнул Андрей ему на ухо уже безо всяких экивоков, с удовольствием ощутив, как тот после сказанного тяжело под ним заелозил. Чуть подавшись вниз, Андрей губами прошёлся по вытянутой шее, ложбинка которой тонула в хтоньем поту запаха темного океана перед началом грозы; мелко процеловал гладкую, мягкую словно пена волны грудь; у левых ребер осторожно прошёлся по рубцу кончиком языка – Дагон чуть застонал, рубцы силком затрепетали, готовые открыться ему, пустить его язык... – Н-не надо, – выдавил божок глухо, – Не это... Не сегодня... Потом. Андрей глянул на него, быстро кивнул. "Потом" – простое такое словечко, пять буковок всего – взяло его сердце нежно в ладони и обещало не выпускать. "Потом" – это будут ещё эти встречи. "Потом" – это не на один раз. Оставив, хоть и не без сожалений, жабры в покое, он, ощущая собственное напряжение совсем уж нестерпимым, с силой потерся членом под шортами об дагонову ногу. – Снимай их уже, свои эти портки, – выдохнул Дагон. – Это ты что, мне приказываешь? – шутливо сказал Андрей, поцелуем впиваясь в рыхлый, весь в ссадинах живот, прикусывая кожу то там, то сям. Дагон вновь заелозил, застонал уже громче. – Н-нет, – сказал он, слегка выгибаясь навстречу покусываниям, – Но могу. Хочешь? Хочешь... прикажу? – Давай-давай, – Андрей боднул его носом. Губами он уже подобрался к линии дагоновых джинсов, но их-то снимать точно не спешил – ему нравилось, как в господине "желания не появляется, когда с людьми" ощутимо нарастало тягучее нетерпение, заставлявшее его все чаще судорожно тереться пахом Андрею то по животу, то по груди... – Рӓ͝зͅд͝ен͝ьͅ ͝с͜ебя͝, – вдруг зазвучало одновременно в его голове, в его душе, в доме, за домом, в его прошлом, настоящем и будущем. Волосы на загривке встали дыбом, глаза полезли из орбит, пальцы задрожали, секундно страх проник в каждую клетку тела, мрак застил глаза и ничего, кроме мрака не было больше...и так же мгновенно его отпустило, по венам разлилось, запульсировало бесконтрольное счастье, сердце забилось от радости просто биться, и не кончил он в ту же секунду лишь каким-то чудом, приложив титаническое, нечеловечье усилие. Он быстро стянул с себя шорты и бросил их на пол с таким остервенением, словно они грозились его покусать. – Как тебе? – спросил Дагон, расплываясь в улыбке. Андрей лишь громко ухнул, не в силах вымолвить ни единого членораздельного слова. По лбу его побежали струйки едкого пота, член сводило так, что того и гляди лопнет. – Некоторым нравится, да, – кротко хмыкнул божок, – Не всем, но...бывает. Андрей все так же без разговоров рукой прошелся по дагоновому паху, заставив его тут же замолкнуть. Горя от нетерпения, он, массируя через ткань внушительных размеров выступающий член, все же тянул как мог время, чтобы Дагон, наконец, сам начал сдирать с себя джинсы, путаясь в ремне, затем и в штанинах. Андрей, помогая и с ремнем и с ширинкой, убедился в том, о чем и без экспериментов догадывался давновато. – А где трусы? – Не надо мне их...много...всего, – Дагон яростно заводил головой по дивану. – А люди так-то носят, между прочим. – Я...я не люди. Только до безумия напряжённый член мог заставить любителя хуманизации пробормотать такое святотатство. Дагон всем телом порывался вперёд, чтобы толкнуться в Андрея, дотронуться до его ноги хотя бы наискось. Андрей, сидя рядом, со смаком надрачивал сам себе, и держался от божка чуть поодаль. – Ты-то не люди. А как оно, с людьми? Всё ещё никак? Нет желания? Дагон в ответ лишь яростно застонал и с безнадегой потянулся рукой к своему члену. Больше мучить его у Андрея не было ни сил, ни возможностей. Мягко отстранив его руку, он, наклонившись, прикоснулся к члену губами, языком начал обводить головку, что вынудило Дагона, подергиваясь, мелко-мелко задышать, тонехонько подскуливая. Сосать не стал – лишь поддразнил немного, поигрался, и уже чувствовал, что стоило бы перейти к чему-то большему. – У тебя было с муж...– начал было спрашивать он, и тут же натолкнулся на полный невыразимых страданий мутный взгляд. – Делай свое дело, Андрей, – хрипло бормотнул Дагон, – Я...ничего мне не надо...можешь, что хочешь...я готов уже. Слова эти вскипятили кровь чуть ли не так же буйно, как недавний темный приказ. Андрей и не думал долго, и не помнил толком – лишь когда вошёл, понял, что до того вовсе не знал подобного раньше – ни с женщиной, ни с мужчиной. Мерно двигаясь, ощущал под собой дагонову сладкую дрожь – он откликался на каждый его толчок, на каждое движение рук. Андрей, ритмично массируя ему член, понимал, что совсем уже скоро кончит сам, но как бы ни было ему сейчас хорошо, он знал, что может стать ещё лучше. – Дагош? – Что-что-что? – одной нотой выдохнул Дагон. – Ну покажи ты мне их. Пожалуйста. И вновь перемена – полные губы, до того жадно ловящие воздух, непреклонно поджались, в глазах синие экранные всполохи как будто притухли. Он с силой покачал головой. – Не надо это тебе. – Надо. Очень надо. Они красивые. – Не...не красивые для лю...дей, – он сильнее начал толкаться в андреевой руке, явно тоже приближаясь к финишу, – Извр...рррра...щение. Не хочу. – Я не люди. Дагон скривил губы в ухмылке. Андрей вдруг прибрал руку с его члена – и он потерянно начал вбиваться в воздух, выстанывая какие-то одному ему понятные ругательства на мертвых ныне языках. – Андрей...ну, пожалуйста! – Да дай ты мне доказать, что красивые! Не извращение это! Покажи! Иначе не помогу тебе ничем, будешь сам тут Эфира трахать до посинения. Дагон скорчил сложную рожу и потянулся вниз. – А вот нельзя, – Андрей ухватил его за запястья и прижал руками к дивану. Дагон мокро всхлипнул, начал тяжело извиваться, все так же пытаясь коснуться Андрея. Божок и не подумал приказать ему отступиться, отпустить руки, додрочить – пытаясь кое-как высвободиться сам, он, даже без темных слов бывши физически куда сильнее своего писателя, был послушен, мягок и податлив. – Ох, да к дьяволу тебя такого, – пробормотал Андрей глухо; отпустив дагоновы руки, он вытащил член и с наслаждением, до черноты в глазах и звона в ушах, потерся об его мягкий живот, обкончав, кажется, кроме него, ещё и половину дивана. Чуть придя в себя, он приметил, как вдоль дагоновых ребер медленно раскрываются цветами мелкие пестрые чешуйчатые плавники – они слегка трепетали, словно лепестки на ветру, весело переливались в синем свету. – Издеваешься, да? – проскрипел Андрей, мягко поглаживая дагоново бедро. – Теперь зато честно, – ответил Дагон, мелко подрагивая,– Теперь ты уже не заинтересованный такой – вот и скажи, как оно, красиво? Андрей, ничего не говоря, взялся за его член и начал массировать – быстрее, быстрее. Дагон уже не стонал – тихонько рычал, закрывши глаза. – Это не просто красиво, – услышал он вдруг влажный шепот у самого уха, – Это совершенно, невозможно, невыразимо прекрасно. Ты абсолютно прекрасный, Дагош. *** Гроза той ночью началась куда раньше предсказаний велиречивых синоптиков – да какая ядреная, громами дома трясло, молниями целым районам выбивало электричество. Говорят, что месячная норма выпала чуть не за два часа, но эти сложные цифры статистики мы, пожалуй, оставим людям знающим и понимающим. Лишь двое стихии не заметили вовсе, уж слишком мирно спали всю ночь – как спится всегда, когда вечер был хорош, а завтрашний день обещает быть ещё лучше.