«На коленях»

. Тихий шелест листвы прогонял наивные мысли, снующие в голове расстерянной шезму. Он будил внутри что-то спокойное, напоминая своим присутствием молчаливый штиль. Она, вымученная насыщенным днём, лежала в кровати, прямо смотря в потолок уже как пол часа. Тишина. Эвтида, мечтающая окунуться в сладкий омут отдыха, резко раскинула руки на кровати, услышав сильный, уверенный стук в дверь. Охнув от испуга, девушка запаниковала. Это Он.. Пришёл за мной. Снова.. Пронзивший сердце страх разбежался по углам сознания, накипая, увеличиваясь да заставляя Эву утопать в его омуте. Тело машинально вскочило с места, когда дверь с помощью силы человека, который так уверенно, без разрешения ворвался в её центр Вселенной, широко распахнулась. На пороге возвеличивался Верховный Эпистат. Длинные женские ресницы в ужасе дрогнули, а глаза распахнулись, когда Эва подняла на него взгляд свой затравленный. Величественный. Огромный непредсказуемый и дикий зверь, во взгляде которого сквозила одна лишь уверенность в собственных действиях. На секунду шезму поверила, что если бы он приказал кому-нибудь отрезать себе ноги смотря таким взором—ему бы подчинились, словно действие это было сущей истиной бытия. Руки сжались в кулаки, а зрачки почти белых глаз нашли перепуганное лицо напротив. Он видел страх. Истинный, чистый. В голове закружилось, когда картинка поменялась, перенося Эву на день назад.

***

Хлюп. Хлюп. Вода постепенно набиралась в кувшин, в то время как Эвтида нехотя скользила взглядом глаз болотных по чистому небу, чувствуя слегка тёплые волны Нила, которые играли и манили, сквозь пальцы переливаясь. Внезапно кожа спины почувствовала уютный холодок, словно над ней вмиг выросло дерево какое-нибудь, а уже через несколько мгновений сердце сжалось от осознания, что в нос ударил знакомый запах масел. Послышался низкий стальной голос: —Эвтида. Девушка сглотнула, но заставила себя ответить: —Да, эпистат? К этому тону невозможно было так легко привыкнуть, и шезму каждый раз была умереть готова за что-то, когда беловолосый мужчина так к ней обращался. —Сколько мне ещё повторять не ходить ночью проветриваться? Тебя снова увидели мои люди. Не надоело перед глазами мелькать? Исфет.. Она знала, что этот снежный ком вскоре накроет её с головой, но не была готова как-то спасаться, поэтому ничего не оставалось иного, как сказать в излюбленной хитрой манере: —Прости, благороднейший. Мелькать больше не буду. Она не разворачивалась к нему. Боялась его. Точнее...этих глаз. Боялась как огня чувства, что заставляло считать саму себя сумасшедшей. Страх и желание. Линии пересекались между собой, образуя ком непонимания и безысходства. Эти руки могут сомкнуться на твоей шее, птичка. Так почему же ты всё в капкан их летишь?.. Развернуться—значит умереть. Здесь и сейчас. Он был лавиной, и если бы девушка повернула голову—она бы накрыла её, поэтому та спиной продолжала жалить терпение его, держа в трясущихся ладонях уже чёртов полон кувшин. Ей хотелось, чтобы в нём образовалась неистовая чёрная дыра. И если можно было бы—набрала в него бы Нил целый до тех пор, пока не скроется эпистат где-то за поворотом, и шезму уже не ощутит зов собственной кончины где-то совсем близко. Слишком. Рядом. И она вдруг склоняет в жесте хитром свою голову к лавине, усмехнувшись смерти прямо в лицо одной лишь фразой спокойной, брошеной невзначай. —Но не удержишь душу ты мою. Вырвется на свободу ночную вновь, как не старался бы. Кажется, сам эшафот содрогнулся, когда большая фигура тяжело выдохнула слово одно в хрупкую спину: —Повтори. Судорожный вздох. Какая-то сила заставила Эву выпрямиться и стать во весь рост. Она разводит руки по сторонам, приглашая лавину себя задушить. Развернулась к нему лицом и молча подняла подбородок, сумев не дрогнуть. Не сейчас. Солнечные блики озарили храброе девичье личико. Лёгкий стан, плавную, почти невесомую поступь. Молчание. Одарила она Эпистата Верховного целым молчанием, не подчинившись даже на половину пяди. Шагает в лавину ближе. Губы Амена негодующе дрогнули в оскале, да прорычали: —Непослушная девчонка! Яркая вспышка озарила пространство между телами, когда мужчина схватил шезму за тонкую талию твёрдой хваткой, да притянул к себе, вглядываясь в болотные омуты. Лавина, как она и мечтала, захлопывается над головой. Страх. Нет, дикий ужас сковал разум невинный, ощущающий сильную руку на собственном хрупком теле. Она вспомнила. Детство. Такие же руки на бёдрах. Боль. Ужас. Сопротивление..безысходность. Однажды малышка уже бежала от лавины. Но вот только та её убила. Эвтида задрожала. Всем телом. Слёзы градом поплыли по гладким щекам, а уста разлепились во всхлипе перепуганном. Сорвалась. Не удержалась. Теперь ей конец. Зрачки эпистата расширились, когда Эва почти невесомо выкрутилась из хватки и мигом побежала прочь от него, расхлюпывая воду, капли которой быстро-быстро бежали дорожками по её животу, к ногам, а после летели во все стороны от быстрого шага. Он видел до сих пор перед глазами картинку зверька загнанного. Картинку, от которой стало совсем не по себе. От которой сердце больно сжалось. Мужчина стоял на месте ещё очень долго. Ведь..был..удивлён? Или ошарашен? Нет. Он был так же напуган, как и она. Только не до конца понимал, почему же..

***

Шаг. Ещё один. Тяжёлый взгляд был провожаем перепуганным до смерти. Шезму шустро подалась назад, не позволяя Амену приблизиться к себе слишком близко, словно знала, что тот сейчас выстрелит ладонью огромной, целясь ей в шею, да сомкнёт на ней свои сильные пальцы. Но он шагнул снова. Повторный побег назад и Эва оказалась спиной к стене впритык. Впервые так пуглива. Впервые не дразнящая, а готовая задохнуться от ужаса, смотря вверх на серьёзное лицо эпистата, шагающего к ней. Выход был один. Сомкнуть глаза до звёздочек да ждать. Молча ждать кончины.

***

Долго эпистат тогда думал над реакцией её. Всё не мог понять, почему всегда такая дерзкая, непоколебимая Неферут тогда словно переключилась, стала иной. То ли хватка была слишком сильной, то ли взгляд его был более пугающим, чем всегда. Но нет. Не хотел Амен этого. Лишь взглянул бы в глаза непокоримые, да отпустил бы после, оставляя в покое. Лишь наблюдая. Увидел через некоторый час на улице Эвтиду. Капюшон закинул, наблюдая за шагом нежным, но она взглянула в его сторону, узнав. Глаза забегали, пухлые губы сжались в тонкую линию, а после и вовсе скрылась она, отводя взгляд свой в сторону. Подальше от него. Пробормотал себе под нос, повторяя беспокойные мысли: —Раньше дерзкой была, а теперь видеть меня боится.. Что же стало такого с ней? Нахмурил брови Верховный Эпистат. Закружили мысли в голове. Вечером следующего дня после неспокойной, бессонной ночи Амен решил наведаться к лучшему другу Эвтиды да разузнать может чего. Вошёл в покои парня тихого и сразу же заметил за работой того. На лекаря он учился в Ливия, да и видимо тот задание дал, вот и сидел Исман за столом, писал что-то. А тут эпистат явился. Парень не успел и развернуться, как услышал голос твёрдый: —Признавайся, мальчишка, что с Эвтидой в последнее время твориться? Моргнул он несколько раз, и кратко спросил: —Что именно вам не нравится в ней, милейший? Что рассказать должен-то? Вскоре понял Исман, чего требует Амен, и рассказал ему о тяжёлом детстве Эвы. Что били её, насиловали и обижали. Повествовал, как убежала она к нему в семью, и чем больше говорил молодой лекарь, тем печальнее и задумчевее становилось лицо мужчины беловолосого. Чувство внутри него было, словно камень тёрли о сердце его, как о тёрку. И скрежетало внутри так, что уши закрыть хотелось, а то и вырвать вовсе. Нехорошо на душе Амену стало. Ой, нехорошо. Сглотнул тяжело, поблагодарил Исмана и покинул дом его шагом задумчивым. На дворе было темно уже. Солнце закотилось за горизонт, и лишь птицы певчие напоминали, что оно утонуло в Ниле широком ненадолго, и что в скором времени обязательно вернётся на небосвод утренний. Мужчина сглотнул и направился к Эвтиде, мысленно горько усмехнувшись. —Ругаю её за прогулки ночные, а сам и того хуже, в дом её направляюсь.. И не знал Амен, что делать-то толком должен—боится она его. Как Анубиса боится, на шаг к себе не подпускает, каким бы беспечным не казался. Только чувствовал, что должен. Должен заставить её перестать думать, что он способен её как-то обидеть.

***

Она стояла, дрожа всем телом и ощущая, как сковывает её истинный страх, ожидая резкой оплеухи или же крика с недовольным голосом. Стояла, словно натянутая струна арфы, чувствуя как одинокая слеза рассекла щёку, будто кинжал нежную плоть, и молила не то о быстрой расправе, не то о помиловании. В комнате послышался тихий глухой звук, словно к ней постучали в пол с той стороны, из-под земли. Это её немного удивило, заставив приоткрыть один глаз. Мужчина, болезненно поморщившись, покорно опустил голову. Разум всё твердил без умолку, хоть по рангу не положено: Давай же, Верховный Эпистат. Ты заслужил. На колени. И опустился перед Эвтидой. Огромный, почти всемогущий и такой хладнокровный мужчина стоял перед девушкой на коленях, словно та была его богиней, к которой он приходил, чтобы взмолить о милости. Удивлённая до грани костей, шезму распахнула оба глаза, трепеща ресницами в непонимании происходящего. Осмотрелась, то ли ища подвох, то ли проверяя, не спит ли головушка её дурная, чтобы видеть это на яву. Вены на руках крепких вздулись, а фигура жестокого воителя переливалась в лунном свете мягким шёлком, приковывая к себе взгляд невольный. Поднял голову эпистат и скулы его шевельнулись под изящной белоснежной кожей, когда глаза светлые нашли лицо девушки, которая дивно глядела на него, до сих пор не понимая происходящего. В омутах мелькнуло сожаление и грусть от того, как она жалась в угол от одного присутствия Амена. Губы девушки приоткрылись в вопросе. Послышался шёпот. Тихий, слабый и хрупкий: —Что вы...д-делаете, эпистат?.. Этот шёпот довёл Амена до нитки, и он так же тихо, не нарушая момента, молвил: —Прости, Эвтида.. Смотрел на неё, опустив брови, и молил сам о пощаде, о которой шезму мгновение назад могла только мечтать. В голове пронеслись вдруг мысли быстрокрылые. Неужели это он? Покорный и тихий. Возможно, даже нежный прямо сейчас стоит перед ней? Всполошилась Эва, неуверенно обратилась к эпистату: —Прошу Вас....если кто зайдёт...встаньте с колен! Не по чину вам.. Он ответил уверенно. Непоколебимо. —Пусть. Лишь бы нежная, хрупкая Неферут простила дурного.. Забилось чаще сердце запуганной пташки. Неуверенно покинула своё убежище, и шагнула вперёд к мужчине, который даже на коленях был лишь немного ниже неё. Взяла его за руку двумя ладошками, которые так легко поместились в ней, и мягко, почти невесомо на себя потянула. —Поднимитесь.. Послушным движением он поднялся, вновь возвышаясь над Эвтидой крупной тенью. Она слегка отступила, но, подумав, вернулась обратно, подняв голову к внимательным глазам эпистата, стоящего напротив так близко. Так невозможно рядом. Мужская ладонь плавно взлетела к личику шезму, которая наблюдала за его каждым шорохом, каждым движением. Страх копошился где-то на дне мелкой тучкой чёрной пыли, но быстро оседал, исчерпавшись, но всё же бледно предупреждая. Девичья кожа почувствовала прикосновение шершавой стороны ладони на щеке. Взгляды встретились. Белые ресницы плавно приоткрылись, позволяя разглядеть радужку как можно лучше. Шепот мягко разрезал тишину: —Никогда бы не посмел обидеть тебя по-настоящему, моя Неферут. Легче умереть. Ладонь скользнула, поглаживая, и Эва вновь проронила скупую слезинку на щёку. Она уверена: он узнал. Обо всём узнал. —Об-бещай...что н-не навредишь мне.. —Обещаю, Эвтида. И тогда она утонула. Почти взлетела в воздух, не касаясь земли, и прильнула к телу Амена, обнимая руками за талию его. Уткнулась носом в пахнущую маслом кожу груди, прикрыв глаза. Щекой почувствовала сердцебиение эпистата, которое участилось от одного лишь действия, а после и аккуратные руки, обвившие её в ответ. Тонула долго. Почти не чувствуя, как заканчивается кислород в лёгких, не ощущая головокружения и нарастающих всхлипов от осознания. Он узнал. Узнал и пришёл к ней. Не обижать, а защитить. Всхлип послышался громче, а потом Эвтида зарыдала, прижимаясь дрожащим телом, словно котёнок, к большой фигуре Амена, а тот молча гладил её, успокаивая. Прикрыл глаза и сильно зажмурился, борясь с болью, которую ощущал в этих всхлипах. —Тише, моя Неферут. Я не дам тебя в обиду. Никому. Тишина ночи была завораживающей, как и объятия Верховного Эпистата. Они были успокаивающими. Убаюкивающими. Эвтида поняла: она в безопасности. Теперь в безопасности. .