Один день из жизни Эмина

Сон — прекрасный способ скоротать время и пропустить скучную, не наполненную сражениями и опасностью ночь. Ну, точнее, вторую половину ночи, не скрашиваемую стонами Его Высочества Наследного Принца Сяньлэ и грязными словечками Собирателя Цветов Под Кровавым Дождём. Впрочем, если второй упоминаемый узнает, что Эмин вовсе посмел рассуждать о таком, бедной сабле придётся несладко. Если… смягчать общее описание его участи, дабы не шокировать неискушенный ум читателя. Эмин распахивает алый глаз, когда до Его Высочества доносятся первые молитвы. Дело не совсем в них; скорее, в том, что Хуа Чэн начинает недовольно ворчать, как только смертные смеют тревожить сон Его Высочества своими глупыми просьбами о плодородии земель, рождении сына и проч., и проч. Почему вообще Бога Войны Увенчанного Цветами закидывают такими глупыми молитвами? Эмин в это не вникает. Он хочет подлететь немного ближе к Се Ляню, залезть рукоятью под теплую ладонь и поластиться, как недолюбленный щенок… Однако все его мечты рушатся, стоит поймать на себе яростный взгляд хозяина. Эмин поджимает нижнее веко, выражая испуг, и спешит поскорее закрыть глаз, чтобы не навлечь на себя гнев Небес. Точнее, кое-что пострашнее этого самого гнева… Эмин боязливо размыкает веки лишь в тот момент, когда нежные пальцы Его Высочества касаются рукояти. И пусть Хуа Чэн выражает своё недовольство, против воли своего возлюбленного пойти не может. Это лучшая часть дня! «Ваше Высочество, пожалуйста, погладьте меня ещё! Возьмите меня на руки и унесите далеко-далеко, подальше от этого тирана! Ой. То есть, я имел в виду… От моего хозяина… Ох, как хорошо, что я не умею говорить! И как досадно, что я не умею этого делать…» Но его надеждам не суждено сбыться: Се Лянь переодевается в даосские одежды и покидает Дом Блаженства, оставляя несчастного Эмина наедине с Хуа Чэном. Эмин жмурится, изо всех сил притворяясь мертвым, но, оказавшись на поясе хозяина, всё же получает ладонью хлёсткий удар по самому глазу. Несмотря на то, что это распространённая практика, привыкнуть к боли нелегко. Кажется, только Его Высочество на это способен… «Больно! Ох, Вам обязательно использовать духовные силы, чтобы лупить меня?..» В человеческом мире, там, далеко за пределами Призрачного Города солнце уже высоко в зените; на небе ни тучки. Эмин, если бы имел хоть одну бровь в подарок к глазу, нахмурился бы. Его хозяин ненавидит такую погоду, а значит будет в стократ раздражительнее, чем обычно. Особенно, по отношению к своему оружию… И почему Его Высочеству именно сегодня понадобилось отправляться в Небесную Столицу?.. Глаз Эмина бешено вращается в попытке понять, куда Хуа Чэн несёт его. Они идут на битву? Может, на несколько битв сразу? Но с каждым шагом они всё сильнее отдаляются от мест скопления мелких призраков и чудовищ, которых в своё время Эмин кромсал с таким удовольствием, что лезвие походило на кривую улыбку. Через пару часов Хуа Чэн останавливается. Эмин, успевший задремать, тут же просыпается и вращает глазом, осматривая местность. Это поле, залитое кровью! Или… Глаз щурится, глядя перед собой. Нет, это целое поле прекрасных алых цветов! Похоже на чудесный океан… «Как жаль, что Его Высочество и госпожа Жое не с нами!» Словно вторя мыслям своей сабли, Хуа Чэн складывает руки на груди и недовольно рычит. — Ну, и чего ты ждёшь? Вперёд! Срежь ровно девяносто девять цветков. — Хуа Чэн заносит руку, чтобы шлёпнуть по рукояти, но Эмин резво вырывается с пояса и приступает к выполнению задачи. — Если хоть один лепесток будет помят или поломан, я закопаю тебя в грунт и построю на этом месте храм для Моего Высочества. Эмину дважды говорить не нужно: он срезает самые прекрасные, самые яркие и ароматные цветки, которые тут же ложатся на ладонь Хуа Чэна, медленно, но верно образовывая роскошный букет. Всем известно, что девятка — счастливая цифра. Соответственно, девяносто девять — счастливое число. Его Высочество наверняка измучается, выполняя мелкие поручения и просьбы верующих… Эмин работает более воодушевленно, зная, что это явно смутит и порадует Се Ляня. Они возвращаются в Дом Блаженства, когда солнце светит не так ярко, но ещё не собирается садиться за горизонт. Работяги на полях оживляются, и Эмин, едва завидев их, оживляется тоже. «Вы молодцы, смертные! Вы так усердно трудитесь, не ожидая похвалы, я так вас понимаю! Ох, хотелось бы мне хоть на денёк стать одним из вас…» Люди с любопытством смотрят на огромный букет, который несёт Хуа Чэн, словно стремясь показать: любуйтесь красотой того, что вам не предназначено. Эмин горделиво закрывает глаз: это ведь его заслуга! Ну. Отчасти… «Хорошо, что у хозяина заняты руки… Так он не может меня избивать.» Остаток дня, вплоть до возвращения принца, Эмин лежит на сундуке глазом вниз. Хуа Чэн специально так делает, чтобы сабля и не думала смотреть, как он занимается каллиграфией! Эмин вздохнул бы, если бы мог. Держать глаз открытым в таком положении очень сложно. Он пытается незаметно перевернуться другой стороной, чтобы хотя бы направлять взгляд в высокий потолок, но около него вырастает мрачный силуэт хозяина. Эмин жмурится. И правильно делает — несколько безжалостных ударов вновь приходятся именно по глазу. Эмин открывает глаз, поджимает нижнее веко, словно готовый расплакаться, и послушно устремляет взгляд в крышку сундука, больше даже не пытаясь своевольничать. Принц возвращается вечером; Эмин счастлив слышать его нежный голос. О, наконец, его спаситель… Эмин падает с сундука и тут же подскакивает, становясь на кончик лезвия, как любопытный ребёнок становится на носочки, и высматривает своего любимого Се Ляня… Но Хуа Чэн даже этого не позволяет сделать! Он грубо хватает рукоять, открывает крышку сундука и с силой кидает туда Эмина, не давая ему и шанса насладиться божественным ликом. Эмин слышит их голоса, слышит, как смущается при виде роскошного букета Се Лянь и как колышется Жое, как она ластится об руку его хозяина… Неужели, хозяин настолько ревнив, что не позволяет даже своему оружию, части самого себя провести немного времени с Его Высочеством?.. Это несправедливо. Однако ему ли рассуждать о справедливости?.. Как правило, у сабли мнения не спрашивают. И Эмин смиренно лежит в сундуке до поздней ночи. Что ещё он может сделать? Стоит ему показаться, как Его Высочество забеспокоится, а Собиратель Цветов, как только его возлюбленный отвернется, устроит Эмину такую взбучку, что он не сможет открыть глаз ближайшую неделю. И сделает он это только потому, что жалкая сабля заставляет его ненаглядного принца испытывать беспокойство. Лишь когда демон и небожитель засыпают, Эмин аккуратно выбирается из сундука, подняв крышку рукоятью, и бесшумно пробирается в их спальню. Ах, это тихое счастье… Каким бы жестоким ни был Хуа Чэн, Эмин счастлив видеть эту лёгкую улыбку на его губах. Интересно, что ему снится? Наверняка прелестный, пусть и не очень приличный сон с участием своего благоговейного. Эмину бы тоже хотелось видеть сны. Даже если они будут скучными и однообразными, неужели… Хозяин не может поделиться хотя бы парочкой из них? Эмин согласился бы даже на самые ужасные кошмары. Ненавидеть себя, ненавидеть свои чувства и свои эмоции, ненавидеть свою слабость — это нормально. Особенно, для тех, кого привыкли считать «непревзойдённым». Эмин — часть Хуа Чэна. Именно в этом его проблема. Когда всё, что ты ощущаешь, вдруг обретает осязаемую форму, когда вся эта слабость сосредотачивается на твоём поясе и почти не контролируется тобой… Разве можно винить Хуа Чэна за все его удары, за всю его ругань и угрозы? Это лишь неприязнь к самому себе. К грязному, порочному себе. Сколько бы Эмин ни старался, он навсегда останется отпечатком слабости в руках хозяина. Сколько бы крови Эмин ни впитал, он навсегда останется частью обнажённых чувств Хуа Чэна. Эмин тихо ложится на пол поодаль от кровати, закрывает глаз, и его лезвие вновь походит на мягкую, кривую улыбку.