Всё исчезло

Дима поднимал тетрадь к нему, тёмному и глубокому небосводу. Поднимал, ждал, думал: "вот сейчас! Сейчас.... Олежа, ну давай же!". Воздух задержался где-то в лёгких и вдруг вырвался наружу, будто бы какой-нибудь большой ком. И он, словно находясь в понятном только ему безумии, чувствовал проходящую сквозь пальцы музыку. Люди поднимали к небу свои телефоны, поднимали головы, поднимали всё что угодно. Они танцевали, разговаривали, шумели, внимая этим волнам музыки. Они размышляли, целовались, пили, пока сквозь Димины пальцы, проходила эта безумная дрожь и уже не ясно от чего больше. Была ли она вообще не от его рук? Ничего. Совсем-совсем ничего. Ничего не происходило. Девушка на сцене, будто бы специально уговаривала его оставить всякую надежду. Она пела не остальным, нет, она пела только ему и этой чёртовой тетрадке в скотче. И не кого было винить, разве что... Себя? Дима медленно, уже совсем несмотря на неё, убрал от дождя и прижал куда-то к груди. А в ушах, будто бы гул сирены, стояло одно: "всё исчезло". Люди постепенно уходили, но будто бы сторонились одиноко стоящего парня с прижатой к груди тетрадкой. Дождь барабанил по его плечам, он снял шапку, будто бы поминал кого-то. Его волосы мокли и прилипали к лицу, взгляд вроде был направлен на потухшую сцену, но вроде совсем в никуда. Людей совсем не осталось, а он всё стоит там и бережливо закрывает своим телом эту бедную тетрадку и смотрит в пустоту, будто бы ищет ответы, которые просто глубже, чем он мог увидеть. Ноги, а точнее нога, совсем не держала его и легко подрагивала, будто бы слушала какое-то там сердце, но совсем-совсем не голову, которая мысленно повторяла: "Да не-е-ет". И он, совсем обессиленный, сел на холодный асфальт. Не было сил даже рыдать как ребенок, никого не хотелось обвинять, не хотелось и верить в смерть после смерти. Это... Просто звучит глупо. Разве может глупость оказаться правдой? По лицу прокатилась холодная струя воды. Он стёр её своим рукавом, но это совсем не помогло. - Дмитрий... - Судя по голосу чуть в стороне, это был Антон. Не в силах смотреть ему в глаза, Побрацкий опустил голову ниже и перед его глазами встала та самая тетрадь. Он вздохнул, но почувствовал где-то в горле острый ком, который не давал ему выдохнуть. Звёздочкин сел на корточки, его колени издали почти бесшумный щелчок. Рука схватила его, Димы, мокрую горчичную куртку. Некоторое время севший молчал, будто бы пытался приглядеться к лицу. Не разыгрывают ли его? - Дима. - Я не смог..., - Сквозь ком в горле выдавил Побрацкий, стараясь оставаться спокойным, но неожиданно и сам не заметил, как его сердце рвалось на части, - Я обещал..., - Дима схватился за свои горячие щёки, закрывая большими ладонями и мокрые глаза тоже, -  Я обещал... У нас был договор... Мы, - обвинял себя парень и давился, дёргал плечами, задыхался от собственной беспомощности. Антон растерялся. Это было видно по его глазам, которые метались от головы до конспекта Олежи, криво склеенного серой изолентой и лежащего на коленях. Но и не дело было сидеть здесь дальше. Он приобнял Побрацкого за плечо, пока тот бормотал второе "я обещал", а второй рукой схватился за локоть и принялся осторожно приподнимать его. Как можно было успокоить безутешного? Антон не знал. Дима уже не мог говорить, бесконечно долго дёргалась его грудь, пока он пытался выговорить ещё хоть что-то. Будто бы он и впрямь горевал об Олеже, которого никогда не мог бы знать. Будто бы винил себя, в его смерти... Не сошёл ли он с ума, в самом деле? Но Звёздочкин оставил свои мысли. Не до здравой логики сейчас. Он взял Диму за плечи и прижал к себе. Побрацкий спрятал тетрадь где-то между ними, ощущая лицом холод от мокрой одежды. Дождь бил Антону в спину, но видимо, так просто надо. С волос Побрацкого всё не прекращала течь вода. Она, словно бы ручейки, прокатывалась по его лицу и падала куда-то на землю, создавая новую лужу. - Нам надо идти. Поехали домой...