Ноябрь

Растекается свет невидимый,

Всё отмечено старым именем.

Руки скованы вечным холодом,

Только головы непокорные.

— Он сказал, что не любит меня. — Стайлз не с первого раза попадает по колёсику зажигалки. Руки дрожали, а закоченевшие пальцы пытались удержать сигарету. Питер лишь хмыкнул. Для него было неудивительно, что племянник отверг Стилински. Слишком громкий, хаотичный, непостоянный и мельтишащий. Дерек кремень. Ему нужен совершенно другой, и этот кто-то будет таким же каменным. Кто-то, кто будет совершенно не похож на стоящего перед ним мальчика. По его щеке бежит слеза. Он быстро стирает её, хмуря брови, а Питер делает вид, что ничего не заметил. Кончики ушей Стилински покраснели от вечернего холода, и стали красными, словно его заношенная худи. — Что мне теперь делать, Питер? —Сколько отчаяния было в голосе. — У меня нет ответа, лапушка. — Не соврал. Он сам живёт с дырой в сердце. Ну или вообще без него. Поэтому для мальчика у него припасены лишь сигарета и понимающий взгляд. — Я уеду. Поступлю в Беркли, или Калифорнийский. Там навалом таких, как Дерек, и даже лучше — Он жадно затягивается сигаретой в надежде, что её никотин доберётся до сердца и облегчит боль. Задушит рвущийся наружу вопль отчаяния и непонимания. — Конечно. — Но не сразу. Год-два ты будешь вспоминать нахмуренные брови, пряный запах тела после тренировок стаи, жесты и интонации. Ты с верояностью в сто процентов будешь сопоставлять и искать что-то родное и привычное в толпе. Возможно, обожжёшься ещё пару раз. Однако в конце-концов должен будешь найти того, кто излечит. Всего этого Питер не говорит, лишь бесстратсно повторяет — Конечно. — И вообще, он меня не достоин — Глаза красные-красные, губы обветренные и обкусаннные, все в ранках с непролившейся кровью. У мальчика, похоже, истерика, а сигарета уже давно истлела. Пепел упал на припорошенную снегом землю и остыл. У Питера нет ещё одной, он дал ему последнюю. Поэтому он предлагает кое-что ещё, что точно должно понравится человеческому детёнышу. Он предлагает объятие. Всего одно, потому что больше его черствая душа не сможет вынести. Однако на Стилиснки она почему-то особенно щедра. Стайлз льнёт к нему, словно утопленник, пожалевший о попытке самоубийства и хватающийся за спасательный круг. Питер не хочет быть спасательным кругом, потому что он слишком устал. Стайлзу спокойно в объятьях. Всего секунда уходит на то, чтобы подумать об объятьях другого Хейла, чуть ниже по росту, но более крупного в плечах. Поразительно, но руки Питера охватывают его так правильно, а замёрзший нос Стайлза подходяще утыкается куда-то в область ключиц. Немного тепла и его должно попустить. Они стоят ещё пару мгновений, слушая, как все вокруг готовится к наступлению ночи. — Ну все, лапушка, довольно. — Питер отходит на шаг, и ноябрьский ветер облизывает его грудь. — Будь сильным, и прочее. Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. На подсознательном уровне старший оборотень осознаёт, что мальчик не напишет, не придёт, не позвонит и ещё сотня других «не». Волку безразлично, да и Питеру тоже. Только он почему-то смотрит в зеркало заднего вида на мальчика, когда отъезжает от лофта. Отчего-то его рука проводит по тому месту, где несколько минут назад покоилась бритая голова. Питер не любил придавать значения таким мелочам, в его системе ценностей это всё было пустым. Таким же пустым, как и его пачка сигарет. Ведь только что он отдал последнюю.