Двое из мертвого дома

«Это вовсе не потеря контроля. Я не сбегаю с поля боя. Это не капитуляция. Что мне оставалось делать, если эти набитые толстосумы ничего не смыслят в искусстве? А уж тем более в искусстве смерти!» — думал Федор, тянущий на себя воротину. Челка свалялась от пота, выступившего от натуги. Воротина безнадежно скрипела и не двигалась с места. Усилий одного, тем более такое тщедушного человека, не хватало. Бросив попытки, Федор сел на чемодан и поднял взгляд на небо. Разумеется, он понимал, что Царство Господне это нечто большее, чем небесная синева и серо-белые, дождевые, облака. Но когда ему хотелось обратиться к Богу, он всегда смотрел туда, представляя, что оттуда на него тоже смотрят. Чувство защищенности и безграничной любви — вот что он хотел в данную секунду получить. Он не боялся этого дома, не боялся этих пресловутых призраков, даже неловкая ситуация и беспомощность его не расстроила. В конце концов, всегда можно обойти с другой стороны и найти маленькую дверь для прислуги. С этим то он справится. Мирские тяготы никогда не пугали Федора и были ему привычны. Однако, с чем-то он не смог мириться и теперь он здесь, в забытом всеми поместье. Он чувствовал себя слабаком, проигравшем. Это было неприятное, малоизученное чувство. С младых ногтей оно преследовало его по пятам, но он старался быть на шаг впереди. Неужели эта гонка подошла к концу и не он разорвал грудью финишную ленточку? Бежать больше не надо? Его могло бы это порадовать, но гнетущее чувство поражения не давало спать по ночам. «Может стоит проявить малодушие и вернуться?» — мелькнула у него мысль. — Это ни что иное, как козни дьявола, — выдохнул он, поднимаясь с чемодана, — Мое сражение будет окончено только тогда, когда мои глаза остекленеют, а душа предстанет перед Божьим судом. Сейчас надо отбросить эти глупости. Эти люди и гроша ломанного не стоят, а я предаю себя сомнениям и терзаниям. Уже начинало темнеть. Федор задернул шторы и расстелил кровать. Он занял первую комнату у лестницы, на втором этаже. Окно здесь выходило на храм и можно было не бояться задремать чересчур надолго, звон колоколов обязательно разбудит. А близость лестницы означала, что не придется собирать пыль, двигаясь по длинному коридору. — Сегодня я только мельком осмотрел мою новую обитель, — говорил Федор, тонущий в мягкой и податливой перине, — Но мне тут уже нравится. Хороший вид, если прислушаться — можно уловить шум реки. По телу проходит дрожь, когда я вспоминаю ту квартиру, с шумными соседями и грохочущими машинами. Он отвернулся в сторону окна и от навалившегося спокойствия веки сами опустились. Его сипящие, иногда слишком судорожное, как у утопающего дыхание, перешло в размеренный «вдох-выдох». Он спал без сновидений, но главное — без кошмаров. Больше не нужно притворяться, что ему ни капельки не мешает барабанящая в дверь соседка, которой нечем посолить яичницу. А потом сидеть, сгорбившись, чтобы не показаться слишком высокомерным, перед очередным заказчиком, который хочет гроб из своих фантазий и в упор не слышит, как Федор терпеливо объясняет ему, что компания таких услуг не предоставляет. Его раздражал не человек. Его раздражала эта компания. Почему нельзя сколотить гроб по желанию клиента? Почему желание человека, отправляющего родственников или уходящего самостоятельно, в последний путь не может быть исполнена? После подобных, тяжёлых разговоров, Федор часто, спотыкаясь, вбегал в кабинет начальника и со всем красноречием допытывался почему так, а не иначе. Он приводил аргументы, опровергал домыслы оппонента, но выходил из кабинета с бессильной злобой на лице и документом об увольнении. А потом, стоило ему прикрыть глаза, страшным мученическим лицом представал перед ним несчастный клиент и десяток еще, подобных тому. Те, которые не могли заплатить достаточно, те чьи желания компании самовольно видоизменили, переставляя слова как им вздумается и наделяя их смыслом, который удобнее и выгоднее. За каждого непонятого и не услышанного, Федор ставил свечу на вечерней службе. От постоянных дебатов и сокрушений, он стал совсем нервным и перестал посещать рабочее место. В любом случае, оно менялось так стремительно, что никто не успевал его запомнить и заинтересованных, почему он не пришел не было. А потом умерла его мама. Федор проснулся раньше обычного от странного ощущения. Ему вдруг почудилось, будто кто-то лежит рядом. Затаив дыхание, он резко развернулся и шлепнул рукой по соседней подушке. На той осталась вмятина от удара и поднялась пыль. Больше ничего не произошло. — А что могло произойти? — вторил своим мыслям Федор, — Если кто-то и был здесь, он уже давно ушел. Красть у меня нечего и коли я жив, то на то, видимо, Божья воля. Он встал и в одной ночной рубашке, даже не обув тапочки, вышел в коридор. Переступая через одну ступеньку, спустился. Архитектура у этого домика была престранная. Словно в школе. Длинный, узкий коридор и двери по одну его сторону. Утренний свет, лившийся из окон, слепил Федору глаза. Щурясь, он перебежал к входной двери. — Что же я творю? — озадаченно спросил Федор, снимая с крючка связку ключей, — Вчера, словно одурманенный, не запер дверь. После он умылся, застегнул рубашку и натянул брюки, как следует закрепив их ремнем. От перманентного нахождение в стрессе он терял не только веру в людей, но и килограммы. — Раз уж мне выпал шанс, своего рода, бессрочного отпуска, следует уделить внимание этим костяшкам, — протянул Федор, постучав себе по ребрам. Он уже и забыл, каким приятным может быть раннее осеннее утро. Уминая бутерброды (те были не в лучшей форме после ночи в чемодане) за обе щеки, он обращал внимание на то, что постоянно, неосознанно, поглядывает на наручные часы и в нетерпении трясет ногой. Ловя себя на этом, Федор начинал жевать нарочито медленно, а руку опускал на колено, напоминая своему телу, кто здесь хозяин. А хозяин здесь — он, и до сумерек покидать стены дома не собирается. А уж тем более возвращаться в душный кабинет слушать всхлипывания бедолаг, чьим родственникам предстоял Божественный суд. Проведя все дневное время в постели, Федор подскочил, услышав шебуршание под кроватью. Он медленно свесил голову. На него, не менее испуганно, смотрела крыса. В зубах та сжимала карандаш. — Оу, это изделие в твоих острых зубках напомнила мне о деле невероятной важности, — протянул Федор, деля слова на слоги, словно пытаясь донести до сознания крысы всю его неподдельную благодарность, — Нельзя позволять душе лениться. В сию же секунду займусь делом! Он нарастающей громкости его голоса, крыса шмыгнула в одну ей известную щель и скрылась, а карандаш был поднят энергичным Федором. Он заправил его за ухо, схватил блокнот и, накинув пальто, выбежал на крыльцо. Проветренная комната не могла передать свежесть здешнего, ничем не испорченного воздуха. Федор с трудом удержался на ногах, когда его легкие ощутимо расширились, наполняясь кислородом. Он, как и был, в тапочках, пошагал в сторону скромного семейного кладбище, где уже не первый век лежали несколько поколений владельцев этого поместья. — Может быть и я однажды пополню их ряды, — прошептал Федор, проявив уважение к их вечному сну, — Жаль, что моя матушка предпочла родственников пройдохи отца и не лежит сейчас здесь. Последняя фраза показалась ему до того кощунственной и противоречащей его взглядам, что он в смущении покраснел. Темнело стремительно, а в порыве вдохновения Федор не взял с собой ничего, кроме блокнота и карандаша. Сейчас его цель — запечатлеть на страницах образы почивших этот мир людей. Его предполагаемых бабушек, дедушек и иных дальних родственников, память о которых совсем затерлась и вряд ли Федор когда-либо узнает о них больше, чем годы жизни. Впрочем, стоит ему сильно захотеть, он необходимую информацию из-под земли достанет, даже если будет вынужден воспринять эту фразу буквально. Он принялся искать свою первую модель. Осторожно, боясь зацепить вазы, которые за последние года собирали дождевую воду, он шагал между надгробий. — У меня не возникает ни малейшего сомнения, что большинство этих людей — моя кровь. Эти длинные, точеные носы и хитрый разрез глаз… Вот она — сила генетики, — восхищенно шептал Федор, вглядываясь в очередную фотографию, — Но все-таки, биология еще в школьное время меня мало увлекала, моя стезя — искусство! И мне нужен тот, кто заставит сердце замедлить ход. И тут он увидел его. Маленькая могилка и такое же маленькое надгробие. Оно не было непосредственной частью семейного кладбище. Федор наклонился, пытаясь в сгустившихся сумерках разглядеть фотографию. Но и так выцветшее на солнце лицо в темноте стало практически неразличимым. Федор поджал губы. — Я мог бы взять фотографию в свои покои, — рассуждал он, в нетерпении сжимая карандаш, — но это будет невежливо. Однако свечу, попытайся я ее вынести, сиюминутно задует ветер. Стоит ли мне пренебречь спокойствием усопшего и взять грех на душу? Очевидно, что он не рассматривал вариант оставить неудавшуюся попытку рисования на грядущий день. Федор не смог бы уснуть, зная, что на расстоянии пары шагов находится предмет его творческого вожделения, чьего лица он так и не разглядел. Здесь и сейчас он был готов пойти на все, чтобы удовлетворить свое любопытство. Он не испытывал эту эмоцию так давно, с тех пор как его работа из интересного новшества стала неприятной, бесперспективной рутиной. Федор понимал, что это полный абсурд, ведь на работе, в свободные часы он делал абсолютно тоже самое. Крался, словно тень, по местным кладбищам, быстрыми штрихами обозначая яркие черты погребенного. Но он не мог вспомнить ни одного случая, когда бы ощутил азарт, подобный тому который руководил им сейчас, когда он, будто воришка, аккуратно сжимая двумя руками рамку, прижимал к груди фото. Он испытывал желание не просто нарисовать, а обладать. Блокнот во внутреннем кармане пальто, карандаш в волосах. А фотография, чудесная фотография, источавшая еле заметный запах сырой земли — в руках. Чуть ли не вприпрыжку, в темноте, Федор мчался к входной двери. Ему показалось, что сердце, готовое выскочить из груди, заденет стекло и порвет фото. Он бережно прижал фотографию к правой груди, отвернув лицевую часть от себя. Неловко дернув ручку левой рукой, Федор облегчённо выдохнул. Теперь он примется за работу и ни в какое время суток ее не прекратит. Это точно будет не просто очередная халтура, скромная подработка. Это будет его магнум опус. — Я пребываю в полной уверенности, что пока буду творить, раскрою все тайны собственного происхождения и предназначения, — бормотал он, шагая по коридору.