Satisfy

      — И что ты скажешь теперь? — Чимин усмехается, а Юнги в ответ может лишь разбито промычать.       В этом нет ни капли приличия, — только сила, с которой Пак давит ногой на чужой пах, яркий блеск похоти в его глазах и кожаный, его, Чимина, ремень, крепко связывающая запястья Юнги за спиной.       Таким хëн выглядит в сотни раз прекраснее, мягкий и растрëпанный, слегка смущëнный собственным удовольствием и уже ничего не стесняющийся.       — Чимин, пожалуйста…       — Я тебя слушаю, котëнок, — на лице ни капли сочувствия, на губах — широкая улыбка, явно не признак сострадания       Юнги почти хнычет.       В его положении ничего хорошего нет — сидящий на полу около кровати, одетый в одну лишь белоснежную футболку, едва прикрывающую бëдра, и преданным щенком смотрящий вверх.       Чимин его обожает. Обожает мучать, доводить до края, пока не услышит сорванным голосом мольбы. Он лишь давит сильнее ногой на чужой пах, стопой отчëтливо ощущая возбуждение.       — Ты должен попросить как следует, ну же. Давай, ты умеешь, — его пальцы цепляют Юнгиев подбородок, поднимают голову ещë выше наверняка до боли в шее. Зрачки кажутся куда шире обычного, поглощают радужку. — Я не слышу.       — Чимин, я прошу… — губы дрожат как при приближающейся истерике, а голос звучит слишком жалко. — Я так хочу, п-пожалуйста, пожалуйста-       — Не так, Юнги.       По комнате разносится звонкий шлепок, с которым ладонь Чимина ударяет о чужую щëку. На месте сразу же появляется красноватый оттенок, такой же, какими уже совсем скоро будут выглядеть и глаза Юнги из-за бесконечных слëз.       — Заново.       Чимин подсказывает почти что любезно, гладит по выбеленным волосам с нежностью, прежде чем оттянуть их.       — Папочка, папочка… П-помоги мне, я прошу… — Юнги жмëтся к его ноге сильнее, слабо дрожит, получая крупицы стимуляции и готовый расплакаться от разочарования. Чимин слишком строг, слишком несправедлив, слишком…       — Вы только посмотрите, котëнок практически плачет, — голос звучит слишком сладко, обманчиво-нежно. — Ох, я даже не знаю…       Свет в комнате приглушëнный: лампа, покрывающая сидящее на полу тело полупрозрачными полосками тëплого света и гирлянда, висящая на шкафу уже около года.       Пак рассматривает хëна как всегда жадно, не скрывает того, какое удовольствие ему доставляет чужое унижение.       — Иди сюда, Юнги, — он хлопает по своим коленям, улыбается снисходительно.       Видит лëгкое недоверие и слабые искры надежды в чужих глазах.       Совсем скоро Чимин возьмëт его.       Юнги слушается практически сразу же — несмотря на дрожь в своих ногах встаëт, делая небольшой шаг вперëд. Теперь он выглядит выше сидящего на постели Чимина, но всë так же хрупко. Чимин притягивает его к себе за талию, которую так и не отпускает после того, как помогает занять место на своих коленях.       Губы Юнги тут же накрывают чужие — поцелуи мокрые и интенсивные, язык глубоко во рту, вылизывает жадно и до неприличных звуков хлюпанья слюны.       Мин бы зарылся пальцами в его волосы, оттянул бы, чтобы дать себе возможность глотнуть воздуха, или, наоборот, прижал бы ещë ближе, пока глаза не начнут слезиться и мочить пушистые ресницы солëной водой.       Только руки вот всë так же связаны, а Чимин всë так же обладатель ряда никак не освобождающих от этого фетишей.       — У тебя такое лицо, как будто бы уже по самое основание засадили, — вопреки желаниям Юнги, за волосы тянут его самого. — Такой маленький разбитый котëнок. Сможешь кончить для меня без рук, м?       Губы тянутся к уху, обжигают бледную кожу жаром шëпота, накрывают в мягких поцелуях. Язык мажет по раковине два раза, прежде чем Юнги срывается на всхлип.       Чимин ухмыляется всë так же на ухо: — Такой чувствительный мальчик, ну надо же. Я заставлю тебя рыдать, хëн.       Его пальцы уже скользят под ткань футболки, сжимают кожу с жадностью, стремятся оставить столько следов, сколько Юнги никогда не сможет сосчитать.       Снова и снова лижет ухо, прикусывая проколотую мочку, спускается к шее, оставляя там чëткие следы от своих зубов. От слюны кожа блестит, спустя небольшое время выглядит уже чересчур греховно, покрытая засосами всевозможных цветов в спектре от ярко-красного до лилового.       — Ч-чимин, я не могу больше, — голос срывается на хныканье, Юнги ëрзает, за что получает лишь шлепок по обнажëнной ягодице. — Не могу, пожалуйста, дай мне… Дай мне кончить, пожалуйста, я умоляю.       — И куда же подевалось всë твоë терпение? Такой плохой мальчик. Ну же, детка, не расстраивай меня так.       — Папочка, пожалуйста…       — Я знаю, что ты можешь лучше. Потерпи, котëнок, я обещаю, что награжу тебя как следует, — голос Чимина звучит мягко, почти утешающе у самого уха.       Поглаживания по волосам и пояснице теперь кажутся успокаивающими, Пак всматривается в полные слëз глаза и не может сдержать довольной ухмылки.       Юнги выглядит так прекрасно, когда разбит. Такой беспомощный, такой раскрытый и уязвимый только для него одного. Подчинëнный.       Чимин скидывает хëна с коленей, толкая на широкую постель.       Свет ложится на его щëки красиво, переплетается с лëгкой краснотой на коже в новый, абсолютно удивительный оттенок и заставляет пару слезинок на трепещущих ресницах красиво переливаться.       Чимин всматривается в красивое лицо с десяток секунд, рассматривает длинные тени от пушистых ресниц и едва уловимо дрожащие губы. От одного лишь взгляда на истерзанную шею руки начинают чесаться от желания сжать на ней пальцы.       — Тебе наверное неудобно, да? — Юнги кивает неуверенно, слабо ëрзает, уже практически не чувствуя кистей рук из-за положения. Чимин улыбается снисходительно, помогает перевернуться на живот. — Вот так, а теперь приподними свою попку.       Юнги хочет разрыдаться от обиды. Ноги у него дрожат, едва слушаются, и чуть ли не разъезжаются по мягкой простыне в стороны. Щека трëтся о подушку, руки всë так же за спиной, на ней же и хищный взгляд Чимина.       — Чего ты хочешь теперь? — поглаживания по ногам заставляют мелко задрожать снова. Слишком сладко.       Юнги отдаëтся ощущениям полностью, ещë не подведëнный к краю, но в опасной близости к этому.       — Юнги, — голос звучит строго, с нотками разочарования. — Ты должен отвечать на мои вопросы, разве нет? Хотя бы постарайся быть хорошим.       — Я-я...       Пальцы Чимина скользят меж ягодиц неожиданно, почти сразу же толкаясь внутрь. Юнги скулит, насаживается на них, даже не пытаясь разобраться в том, откуда же у Чимина взялась смазка.       Хватка на бедре оказывается чересчур сильной, ладонь удерживает на месте, пока пальцы скользят внутри совершенно хаотично. То слишком медленно, заставляя пытаться насадиться снова и снова, то беспорядочно быстро, давя на простату с каждым разом всë сильнее и оставляя жалобно стонать.       Юнги дëргает руками, зубами снова и снова цепляет свою нижнюю губу. Внизу уже совершенно мокро — стоит слишком твëрдо, капли предъэякулята буквально капают на простыню при особенно резких движениях. Юнги хнычет, подаваясь бëдрами назад, чтобы ощутить ещë больше.       Вместо этого Чимин звонко бьëт ладонью по чужой заднице, заставляя вскрикнуть от неожиданности.       — Ну что за нетерпеливость, — Чимин хмыкает, не скрывая удовлетворения. — Не дëргайся, детка, дай мне просто позаботиться о тебе.       — Я уже готов, Ч-чимин, правда, я-       — Такой жалкий ради хорошенького члена, хëн, — Чимин добавляет пальцы один за другим, растягивает тугие стеночки умело и до дрожи в чужих ногах. — Попроси меня, Юнги.       Ещë немного, и из глаз Юнги действительно хлынут непрекращаемым потоком слëзы. Всë это слишком: слишком много и несправедливо, то, как Чимин гладит по ягодице лишь для того, чтобы в следующее мгновение оставить звонкий шлепок.       Юнги слабо хнычет, мотает головой, а после лицом утыкается в подушку.       — Прекрати дразниться, Чимин, придурок... — голос звучит приглушëнно, сбито и очень злобно. Чимин находит это даже забавным, когда шлëпает снова.       — Слишком много ошибок в «пожалуйста, папочка». Ну же? Всего лишь два слова, и ты получишь то, чего так хочешь, — большой палец давит на дырочку, оглаживая чувствительные края.       У Юнги от такого ноги ещë сильнее по простыням разъезжаются, уже совсем не держат. Дыхание сбитое, лишь слегка приведëнное в норму благодаря небольшому перерыву.       Смущение бьëт в голову как-то неожиданно. Юнги кусает свои губы снова и снова, едва не лопая тонкую кожицу на нижней.       Он даже спиной чувствует чужой взгяд — насмешливый и жадный, прямо как и сам Чимин, желающий всë до последнего кусочка и готовый зубами пометить бледную кожу везде, где только потребуется.       На самом деле, стесняться уже поздно.       После всех слов, сказанных ранее, двумя больше, двумя меньше — без разницы совершенно.       — Пожалуйста... — Юнги дышит тяжело, взглядом выводит узоры на стене сбоку, не в силах продолжить. — Папочка.       Чимин довольно хмыкает, пальцами обхватывая бëдра и сжимая их вполне ощутимо. Юнги немного дëргается, когда чувствует горячий поцелуй на своей пояснице, а следом — прижимающуюся к растянутой дырке крупную головку.       Юнги снова утыкается лицом в подушку, чтобы спрятать в ней свой стон. Чимин толкается внутрь одним толчком, всë так же за бëдра удерживает на месте, не давая и шанса и отстраниться.       — Хëн, чëрт... Узкий, — Чимин шипит, на бледной коже оставляет следы уже ногтями, наверняка немного болезненные, но в этом определëнный шарм точно есть. Ярко-розовые полосочки выглядят слишком красиво из-за контрастности цветов.       Юнги под ним слабо дрожит, растянутый до предела толстым членом и судорожно сжимающийся вокруг него. Наконец-то так хорошо.       Первый толчок сопровождается приглушëнным стоном. Чимин знает, что совсем скоро заставит хëна разбито скулить и умолять быть хоть немного медленнее.       Чимин толкается глубоко и ритмично, пальцами оттягивает бледную ягодицу в сторону, чтобы взглянуть на то, как раз за разом член пропадает внутри хрупкого тела, заставляя то дрожать.       Маленький хëн буквально создан для того, чтобы принимать большой член.       Слишком красивый.       — Расскажи мне о том, насколько тебе хорошо, Юнги, — Пак гладит ласково по спине, немного сбавляя темп. Юнги в ответ может лишь нечленораздельно промычать — Чимин разбирает во всëм этом только собственное имя и «ещë», тут же довольно растягивая губы в усмешке. — Ну что за милая детка.       Юнги продолжает дрожать — больше всего заметно, пожалуй, на ногах, которые уже едва держат, придерживаемые лишь одной рукой Чимина.       Другой Пак скользит между, обхватывает пальцами крепко стоящую плоть и сжимает до протяжного стона. Гладит, ногтем большого пальца слегка царапая головку и улыбаясь плотоядно на чужой вскрик.       — Такой мокрый, неужели настолько нравится? — головка бьëт неизменно по простате, и Чимин знает, что в ближайшее время от хëна нормального ответа не получит точно. Это даже забавно. — Течëшь, как маленькая дрянь. Так нравится мой член, м?       Юнги буквально плачет, сжимает руки в кулаки, оставляя на внутренней стороне ладоней множество следов-полумесяцев. На ресницах трепещет влага, когда он наконец отнимает лицо от подушки, прижимаясь к ней щекой и рассматривая чужое лицо.       — К-кончить, пожалуйста, — глаза слегка закатываются на особенно резкое движение, а стоны звучат уже с хрипотцой. Чимин сжимает на тонкой талии ладонь, имея податливое тело словно обычную игрушку. — Чимин!..       — Ещë нельзя, — пальцы сжимаются в плотное кольцо, заставляя слëзы из чужих глаз потечь с новой силой. — Тише, детка, — он шикает. — Потерпи немного для меня.       И Юнги действительно терпит.       Пальцы на ногах поджимаются, всë тело уже слишком чувствительное и напряжëнное до предела. Это невыносимо, слишком мучительно, но ладонь поглаживает по спине, успокаивая. Чимин шепчет всякую ерунду на ухо, но Юнги в лучшем случае разбирает только каждое третье слово.       Когда пальцы наконец разжимаются, напоследок даря пару поглаживаний вверх-вниз, Юнги едва не теряет сознание. Падает на постель, ощущая всë тело слишком ватным, но особенно совершенно не держащие ноги.       Сквозь пелену оргазма он едва различает сперва разливающееся тепло семени на спине, а после аккуратные прикосновения к рукам, наконец избавляющие те от ремня.       Оказывается, запястья уже совершенно не чувствовались. Чимин целует каждый палец, прежде чем потянуться за салфетками и стереть с влажной кожи белëсые разводы.       Тëплое одеяло — последнее, что помнит Юнги перед сном.