За Гранью

Сегодня я начинаю думать о том, что, видимо, с самого детства предчувствовала свою нелепую и грубую смерть. Раньше я только представляла — думала, вот, допустим, я умру, и буду лежать, и похоронят меня, и все будут плакать. Думать о таком, представлять было крайне любопытно и интересно, но уже в детстве внутренним чутьём я понимала — говорить о таком не стоит. Став старше, я перестала представлять и стала задумываться: как это…я умру? Это же я! разумеется, все смертны на этой планете, да и сама планета когда-нибудь тоже, но как же это — я?.. и что? Будут деревья, будут реки, будут люди, будут смех и слёзы, а меня не будет? И мир не остановится, не сожмётся до точки? Это осознать было тяжело, и, наверное даже сейчас, глядя на своё тело, я не очень осознаю это. Хотя сейчас я умерла и наблюдаю — мир действительно живёт. Мне даже доступно взглянуть в окно, во двор-колодец, доступно слышать, хоть и сквозь морок, и да, свидетельствую — всё продолжает движение. Но тогда, когда была ещё жизнь, я перестала думать о том, что после меня мир не кончится и задалась другим вопросом: а какая она — смерть? Мне почему-то казалось, что она похожа на сон — ты закрываешь глаза и не просыпаешься никогда. Потом, правда, я узнала из книжек, что даже смерть во сне — это не гарантия безболезненности. Да, потом, уже в самом конце происходит выброс гормонов счастья, но — что там, до конца?.. Словом, всё, что узнавалось мною, всё, что представлялось, всегда виделось мне ужасно несправедливым, нехорошим и тяглым. Рано подумав о том, о чём не следовало, я поняла, что жить стало спокойнее — все мы смертны, и неравные с рождения, неравные в жизни, мы всё равно все уходим. Но вот я умерла и всё, что мне осталось — это разочарование. Потому что смерть, которую я пережила, не была каким-то туннелем со светлой вспышкой (туннеля не было вовсе), не было тихим сном и даже болью это не было. Это было ничем. Самым обыденным и самым жутким ничем. Просто стало никак. Просто не стало цветов и запахов, и звук приглушился так, как будто уши заткнули ватой. И тела не стало. И боли, и голода, и холода. Я стояла над своим телом, но ничего не менялось. Серость — разная, от светлой до более тёмной, но одинаково вязкая — всё это обволокло меня как одеялом и ознаменовало ничто. Разочарование, а затем — бесчувствие. И я не могла даже испугаться. И заплакать тоже. Я могла только смотреть на своё бездыханное тело, и удивляться тому, что это именно я. какая непохожая! Мне всегда казалось, что и нос у меня другой, и волосы… Но нет! вот она — я. А встретила б на улице — прошла бы мимо, не узнала. Ах да! Ещё я могу слышать, плохо, приглушенно, но могу слышать живых. Вот только мне до них дела нет. Даже обиды нет. И гнева тоже. Ничего, кроме беспросветной вязкой серости. *** –Боже, боже, боже… — слова не могли быть спасением, но, по меньшей мере, они были иллюзией какого-то движения, какого-то пути. –Заткнись! — огрызнулась Мари. Она единственная ещё пыталась держать лицо, хотя было видно, как она напугана. — Дай подумать! Хотя подумать было уже и не о чем. Всё, что могло свершиться, было свершено. И вот — небольшая домашняя вечеринка в честь дня рождения Мари, и труп. Она вообще-то всё совсем не так планировала. Но с самого начала всё шло не по плану! Сначала не удалось купить нужный соус — раскупили как назло. А именно в нём Мари планировала мариновать белую рыбу. Потом вдруг кончилось любимое шампанское — пришлось ехать в другой магазин, тратить время, но как иначе? Мари рассудила, что это её день рождения и она имеет право пить то, что действительно хочет! Но дома сюрпризы не кончились. Оказалось, что потёк кухонный кран. Не страшно, конечно, не смертельно, но обидно. Пришлось тратить нервы и время, вызывая мастера. Но ничего — с вечера всё было в итоге готово, и Мари легла спать в ожидании завтрашнего празднества, когда… В самом начале выяснилось, что вместо пятерых близких друзей будут всего трое: Эва, Бруно и Денеш. Честно говоря, Мари неплохо провела бы время и с такой компанией, но почему-то стало обидно, что ещё двое никак не могли найти для неё время! И пусть они оба позвонили, передали поздравления, извинялись и обещали подарки к следующей встрече — осадочек остался. Мари даже не могла понять этого сама и даже про себя ругалась, не понимая, почему ей, взрослой и состоявшейся именно сегодня это так обидно? Бывало ведь и хуже… Потом, вроде бы, сгладилось. Всё пошло своим чередом, Мари уже развеселилась по-настоящему, и уже не думала ни о чём плохом, а тут Эва — взяла у мерла. Нет, разумеется, это не входило в план Эвы. Не было у неё записной книжки со списком дел на сегодня, где первым пунктом значилось бы записаться к стоматологу, вторым — поздравить Мари, а третьим — умереть на её дне рождении. Эва просто почувствовала лёгкую слабость. Слабо и смущённо улыбаясь, она отползла в ванную комнату, где умылась и немного пришла в себя, затем вернулась в комнату. –Ты как? — Мари переживала не на шутку. –Может такси? — предложил Бруно. — Выглядишь бледной! Эва и впрямь была бледна. –Да ладно вам! — отмахнулся Денеш. Он был известный весельчак и по жизни отличался неуместно крепким здоровьем, а потому забыл, как слабы окружающие люди, — пусть поспит немного и возвращается к нам! –Может всё-таки такси? — Бруно ещё сомневался, но Эва заупрямилась: –Денеш прав. Мари, ты не против?.. Мари пожала плечами. Всё снова шло не так, как она себе представляла. Она рассчитывала быть в центре внимания, быть среди самых близких друзей, компанией, которая, надо признать, и без того редко собиралась полным составом в последние два года. Но это понятно: у всех работа, дела, Бруно даже женился — тут уже не до посиделок, но хотя бы раз можно было бы собраться нормально? Но Мари овладела собой. В конце концов, Эва ни в чём не виновата. Она приехала, веселилась, поздравляла. Её ли вина, что она, должно быть, слишком переоценила свои силы в вине? Пусть полежит, поспит. А Эва не проснулась. Просто не проснулась. Самым пошлым и гнусным образом. И когда Бруно забил тревогу о том, что Эвы очень уж долго нет, и пошёл к ней — всё уже было кончено. Голова её мотнулась бессильно по подушке, а лицо — изменившееся, застывшее уродливой маской, будто бы даже посиневшее осталось безучастно. И самое ужасное — глаза. Застекленелые глаза. Мари судорожно хваталась за стену, Денеш мрачно и холодно пошёл звонить, а Бруно сполз на пол и зашептал: –Боже, боже, боже… –Заткнись! Дай подумать! — огрызнулась Мари, но думать тут было не о чем. Эва явно была мертва и ничего с этим нельзя было уже сделать. И какая-то затаённая бесстыдная досада шевельнулась запоздало в груди Мари: «вот ни раньше ни позже!». Они ничего не сделали для её смерти. Они не травили её, не душили, не толкали в расчёте на то, что Эва упадёт и ударится головой о ножку стула или просто об пол разобьётся. Это было досадным недоразумением. И ничего нельзя было с этим сделать. Их опрашивали. Мари показалось, что это длится вечность. Но на деле — всего четверть часа на всю честную компанию. Потом Эву увезли… –Это ужас, — прошелестел Денеш. — Я… Он закрыл голову руками, не договорил, да и нечего было здесь договаривать. –Убирайтесь, — прошипела Мари, и, пошатываясь, побрела в ванную. — убирайтесь. Всё было испорчено и нелепо. Всё было кончено, и Мари никого не хотела видеть. *** А мне было их даже не жаль. Мне было никак. я тупо смотрела на их лица, на их слёзы, на их нетронутые бокалы и тарелки, на недопитый свой, на Мари, придушенно рыдающую в ванной и не чувствовала ничего. Неужели это и есть смерть? Неужели это и есть вся загробная жизнь? Без рая и ада, без жнецов смерти, что вроде бы должны встречать и провожать душу? Без таинственных дверей, без апостолов, что уже судят твои грехи?.. Или я сама должна куда-то идти? Я попробовала. Не получилось. Вернее — в пределах комнаты, ставшей для меня последней и гостиной, где мы расположились целую жизнь назад я перемещаться могла. Но вот дальше — никак. Точно невидимый полог встал между мной и миром, оставляя мне кусочек для… Смерть же вечная? Значит я здесь навсегда? в этом кусочке? У меня не могло быть паники, но меня будто бы замутило. Я представила, как год за годом, и век за веком вишу здесь, между комнатами и ничего! Может окно? Я попыталась подойти к окну. Подойти получилось, получилось взглянуть и увидеть серость двора, и больше не получилось ничего. я не могла потянуть за ручку и открыть его — не было плоти, не было и шанса. Я попыталась взять ручку со стола. Тщетно. Она скользнула мимо. Я попыталась увидеть себя в зеркале — пусто. Это было глупо. Мой труп увезли — я сама наблюдала за тем, как его пакуют в пластиковый уродливый мешок механическими точными, и я попыталась последовать за ним, и не смогла. Прикованная на вечность! Ха-ха. Нет, смеха я тоже не чувствую. И ничего не чувствую. Остаюсь здесь. видеть кусочек жизни и оставаться мёртвой. Мари вернулась в комнату. Она была бледна, с её волос стекала вода. Теперь, оставшись в одиночестве (меня-то она не видела), она оглядела постель, ставшую мне ложем смерти, и отвернулась. Я прочла на её лице отвращение. Она уже вышла из комнаты. Конечно, её можно понять. Мы были подругами, вместе учились, некоторое время даже снимали вместе квартиру, а теперь меня нет, и я умерла в её день рождения, в её квартире. Теперь каждый год она не сможет отделаться от этого. И вскоре возненавидит меня. Но, Мари, милая, я не специально! С утра ещё кололо немного в груди, но я решила, что это от недосыпа. И потом — после кофе покалывание прошло. Вернулась бодрость. Затем рабочая беготня и суета, и вот — твой праздник. Мари, я отпросилась на час раньше, чтобы заехать за твоими любимыми розами! Мари, знала бы ты, сколько выложила я за такси, рассудив, что нечего мне делать в метро с подарком и букетом. Мари, для тебя мне ничего не жаль! Я же не знала, Мари! Если бы знала — осталась бы дома. Но я и предположить не могла. Что живу последний день на земле. Я столько раз думала о том, как я умру, представляла — от чего и ни разу не думала, что умереть можно в один короткий миг, совершенно глупо и совершенно нелепо. Умереть и оказаться взаперти посмертия. Мари, я не специально. Я не чувствовала сострадания. Оно складывалось в моих мыслях, в словах, что я уже не произнесу (голоса у меня тоже не было), но оно не шло на сердце. Правильно — сердца у меня тоже больше нет. Я не чувствую. Я заперта. И вины на мне нет — она только в моём сознании. А чувство не поднимается. Чувства, видимо, дарованы для жизни, а мысли для вечности. Что ж, это многое объясняет. Объясняет, почему человек неразумен, например, почему так подвержен эмоциям. Но не объясняет одного6 в чём, например, я виновата, раз остаюсь в заточении мыслей и куска квартиры, где умерла?.. *** Мари сама позвонила Денешу. Он не удивился — он знал, что такое смерть и знал Мари. Не упрекнув её и словом, сказал: –Приезжай, Бруно уже у меня. Мари благодарно что-то даже выдавила из себя. Прогнав друзей, она даже не предполагала, как страшна тишина. Мари не боялась мёртвых — на её глазах угасла бабушка, потом отец. Но сейчас ей было невыносимо. Она знала — тело прекращает жизнь и ничего не остаётся. Нет никакой энергии, нет никакой души или чего-то ещё. Все процессы — физиология, а тело просто реагирует на раздражители и ситуации. Мари была скептиком. Она не верила в жизнь после смерти и в то, что после смерти от человека остаётся что-то. Видя Эву, она поняла — Эвы больше нет. Есть мёртвое тело. А Эвы не будет. Но выйдя в злосчастную комнату, Мари не справилась с ощущением безысходности и тоски, которые навалились на неё мгновенно. Мари думала о себе что она сильная, но глядя на смятую постель понимала — это не так. Больше всего Мари хотелось сбежать как можно дальше. Завтра будет день. Завтра будет солнце. Завтра она вызовет клининговую службу и выкинет к чёрту и постельный набор, и эту кровать! Завтра она разберется и будет оплакивать подругу. Сегодня ей это не под силу. Сегодня её не покидает ощущение чужого тоскливого взгляда, и провести в этой квартире остаток ночи и утро она не может. Мари собиралась решительно и быстро. Не красилась, не расчёсывалась, влезала в мятое. Ей надо было бежать, и она бежала, не глядя в зеркало, не останавливаясь и на мгновение. Бежала, стыдясь смерти Эвы и своей жизни. *** –Да ни в чём, — ответила фигура, отделяясь от стены. Она вышла тенью — серой и объёмной, остановилась напротив меня. Я не испугалась, потому что уже не могла. –Вы кто? Эта тень меня понимала. Эта тень меня слышала. Меня видела. И даже будь эта тень каким-нибудь врагом — видеть её было отрадно. За короткий миг из сословия живущих я перешла в сословие невидимых и пустых. Я стала памятью, которая продержится столько, сколько сможет. Она истлеет с уходом моих родителей и с круговертью жизни моих друзей. А эта тень — новый путь. –Я — это всё и ничего, — ответила тень. — Я это шаг и заточение. Я Смерть. Смерть! Надо же?.. без косы, без пламени и молний, без песочных часов, без змей — просто тень. Будто бы усталая, а на деле как и всё здесь — равнодушная и никакая. Если бы я могла разочароваться ещё раз, я бы, наверное, это сделала. Но даже разочарование — такое ненавидимое людьми, мне боле недоступно. –Почему я здесь? это и есть другой мир? Я не удивилась бы и ответу, и молчанию. Я уже не могла. –Нет, — возразила Смерть. Голос её был глух, но я слышала его отчётливо, куда чётче, чем голос живых. Видимо это и есть посмертие. –А где он? –Торопишься? — голос равнодушный, бестелесный, а мне почудилась насмешка. –Мне здесь надоело! –Тебе ничего не сможет уже надоесть. Это людям надоедает. А тебе уже нет. Я примолкла. Что-то было во мне, что ещё тлело, пыталось крикнуть о том, что я заперта в этой квартире, и даже в части её, возмутиться, но… Но теперь меня предавали мысли. Они не давали мне слов. –Это людское, — ответила тень. — Отходит, и скоро совсем отойдёт. –И что дальше? –Путь. Мы не приходим сразу к душам, не ведём их в мир за гранью, мы даём им время. Я не сразу поняла всю тяжесть слов. Затем уточнила: –То есть я здесь сижу и смотрю на то, как меня пакуют в пластик, а вы ждёте? –Разумеется. –И зачем? Смерть едва слышно вздохнула: –Чтобы ценили посмертие. Настоящее посмертие. Чтобы отмерло лишнее. Чтобы простились. Всякая тень из нас по-своему объясняет, а как по мне: чтобы не тратить нам время на сопротивление, чтобы смирились. Смирились! Как просто! Я могла бы ещё жить и жить, я могла бы столько всего сделать! –Нет, — сказала Смерть. — Твой путь кончен тут. Кто это решил?.. –Не я, — ответила Смерть. Мне не надо было даже спрашивать, видимо, Смерть видела мои мысли. — И даже не ты. И даже не Бог. –Тогда кто? Смерть пожала плечами: –Так надо. Такой план, замысел, не знаю. Так надо. Но теперь решать тебе — ты идёшь в новый мир за мной или же остаёшься на смирение? Нет, не остаюсь. Я приблизилась к Смерти. Застыла, не зная, что делать. Смерть смотрела на меня пустотой своего облика. Она что — ждала чего-то? Я не успела спросить об этом, потому что в следующее мгновение мне стало больно. Словно невидимые крючья впились в меня со всех сторон и потянули в разные стороны. –Мы просто не успеваем приходить за всеми сразу! — усмехнулись справа. –Мы просто не можем работать с буйством жизни! — извинились слева. Оба голоса эти были невидимые, совершенно невидимые в пустоте и боли, заполнившей весь серый мир алым цветом. А затем я упала. Совершенно осмысленно и чувствуя плоть. –В посмертии, за Гранью перехода в наш мир, душа меняется. Теперь здесь в тебе есть то, что ты называешь жизнью на манер людей. Ты чувствуешь, ты испытываешь боль и страх, ты работаешь, ты живёшь, ты приносишь пользу…– тёплые (ох, как отвыкла я от тепла!) руки подняли меня и помогли распрямиться. И я увидела, наконец, краски, и ощутила шум и запахи. Передо мной стояла всё та же Смерть, только теперь вместо объёмной тени она была облачена в чёрный плащ и имела лицо — неправдоподобно белое, с провалами глаз, тонкими как будто бы окровавленными губами, но лицо! –Умереть мало, — вздохнула Смерть, — ты попробуй в посмертии провести вечность! И не успела я ничего сказать, как она исчезла. А мне осталась очередь из старых и молодых, мужчин и женщин, детей и стариков, по-разному одетых, по-разному встревоженных. Осталось стоять вместе с ними на обрыве, откуда шло всего три дороги. Три дороги и каждая — длиною в вечность? Небогатый выбор для загробного мира! А если ошибка? И потом — как выбрать? И что ждет на каждой дороге? А можно поменять? Переиграть? Вернулось любопытство, но легче не стало. Мне проще было бы броситься в любую сторону там, сидя взаперти клочка квартиры, чем решать сейчас здесь, когда крепли и рождались чувства, когда вернулись и боль, и страх. А если просить помощи? А как? А я имею на то право? А как начать? А они меня поймут?.. Я мучительно хотела стать живой, но ничего не могла изменить. А очередь редела. Стоявшие передо мной, не глядя ни на кого подходили и прыгали с обрыва — одни взлетали, другие падали вниз, третьи неслись куда-то вбок. А может — эта штука сама решает?.. Но в любом случае — что меня ждёт? Как страшно. И как легко было быть живой. И как хотелось назад! Пошёл мой черёд. Я дрожала, и всё внутри меня тряслось от страха, в том месте, где был желудок, образовался будто бы узел. Я не знала что делать, и закрыла глаза, рассчитывая, что судьба решит за меня лучше. Я много раз представляла как я умру и как будут меня хоронить, пыталась понять, что чувствуют люди, умирая, но ни разу не подумала по-настоящему, что с людьми происходит после смерти. Я не успела поверить в рай или ад, не успела поверить в вечный покой и в пугающее ничто, а теперь надо было сделать единственный шаг и поверить во всё это сразу и ни во что одновременно. Я шагнула. На короткий миг словно бы оборвалось сердце, но давно мёртвое — оно не причинило мне и тоски, и не укорило. А странный воздух уже тянул и тащил меня куда-то вверх, подбрасывал, будто бы не мог сопротивляться, и, шагнув, я поднималась, не зная, куда и зачем. Затем всё стихло, и я почувствовала, как на всю мою жалкую сущность наваливается глубокий сон. (Рассказ принадлежит к вселенной рассказов о трёх царствах: Небесном, Подземном и Людском. На сегодня готов один сборник «Их обугленные крылья — 1», в процессе второй)