На хуторе близ сиротства

      Песня: Бездна — Любовь Чингаева       На улице всегда слышны смех и радостные крики друзей, которые собираются в парке или просто гулять по лесу. Но в одном из кабинетов детского дома, за окном которого не гаснет свет, царит тишина. Здесь, среди учебников и исписанных листков, сидит он — человек, который когда-то был частью этого веселья, который ходил курить на станцию, чтобы просто посмеяться, чтобы увидеть любимые лица. Каждый день превращается в бесконечный марафон. Часы, проведенные за подготовкой, растягиваются, как тени от вечернего солнца. Он погружается в мир формул и теорий, забывая о том, что жизнь продолжается вокруг. Время, которое раньше делилось между друзьями и увлечениями, теперь уходит в пустоту, оставляя лишь раскиданные бумаги и кружки от холодного кофе. В глазах уже нет блеска, когда-то отражавшего радость общения. Вместо этого его встречает постоянная усталость, как будто он несет на плечах груз целого мира. В этот момент часто приходит мысль осознания: успех на олимпиаде не стоит тех потерь, которые он уже понес. И, возможно, стоит найти время, чтобы вернуть себя обратно в этот мир — мир, где дружба и поддержка важнее любых медалей. Однако сразу же звучит собственное «я»: «Нельзя, потом будешь жалеть об этом всю жизнь, это твоя мечта!».       Дима даже и не думал, что подготовка к этой олимпиаде будет настолько сложная, что общение с парнями сократиться к минимуму. Все, что он делает уже около двух недель (а может, и больше, Позов уже давно сбился со счета дней), — читает новые учебники, которые Оксана приносит непонятно откуда, решает задания, находит ошибки, слушает, как их исправить, а где лучше использовать другой метод решения, запоминает и идет дальше. Дима даже не понимает, откуда у Сурковой столько новых материалов, печатных тетрадей и в принципе распечаток с заданиями, которых он никогда не видел. А теперь насмотрится сполна, ведь каждый день, заходя в кабинет, он слышит заветную фразу: «Я кое-что нашла для тебя, посмотрим?». Оксана так сильно улыбается, но по ней видно, что та устала даже больше, чем сам Дима. Это видно по мешкам под глазами, вечно летающим бумажкам, которые учительница не в силах держать в руках из-за сильной усталости, но она все еще улыбается. Позов не может улыбаться. Его так захватила эта рутинная подготовка и встречи с друзьями только вечером перед сном, когда его хватает только на десять минут разговора на станции, а после Сережа тащит Диму чуть ли не на руках до комнаты, чтобы тот поспал перед новым днем. Позов не помнит ничего из разговоров, он помнит только то, что проходит затяжной лес, садится на скамейку, облокачивается на Сережу и… Утро. Глаза Матвиенко остаются сном, который заканчивается так быстро и скоропостижно, что Дима даже не в силах удержать взгляд на искрящейся радужке, отражающей луну, такую красивую и приятную каждую ночь.       Из-за всего этого Позов даже не знает, что происходит сейчас в детдоме, как дела у его парней, он просто знает, что они встретятся, а после он вновь уснет. Главное, что он их видит, а остальное его телу нипочем. Каждый день повторяется, как заевшая пластинка в кабинете Воли. Утро начинается с привычного пожелания хорошего дня от воспитателя, который сегодня на смене и разбудил Диму чуть раньше, чем всех остальных, дабы начать заниматься прежде, чем начнутся уроки, но вместо бодрости это приносит лишь тяжесть в сердце. Солнечные лучи пробиваются сквозь занавески, но ему они лишь напоминают о том, что радость осталась за пределами комнаты. После он завтракает, и сразу же ноги сами ведут Диму в кабинет к Оксане, где она уже ждет, заварив чай или кофе на двоих. Взгляд скользит по стенам, которые стали свидетелями одиночества и тоски по временам беззаботности. Время, которое он мог бы провести с друзьями или отдельно с Сережей, растворилось в серых буднях. И в этот момент голова все время твердит: «Рутина — это не только повторение одних и тех же действий, но и потеря себя, своего «я», которое жаждет свободы, ярких красок и новых впечатлений». Позов прочитал это давно в какой-то книге, но только сейчас понял суть данной фразы.       Но в груди теплится маленький комок счастья и того, что скоро это все закончится. Но, чтобы это закончилось, Позову нужно написать олимпиаду, нужно ее выиграть и поступить. Именно тогда он будет счастлив. Но сейчас все эти мысли смешались в кучу, и Диме не хочется ничего. В его голове каждое утро всплывает одно лицо, которое он видит перед собой спящим, просыпаясь. Сережа Матвиенко стал чем-то новым и непонятным, что так хотелось разгадать, но вместо игры в Шерлока у них получилось то, что получилось. Диме невозможно противно от того, что он не может быть рядом, проводить время с ним. А еще более неприятно то, что Матвиенко заполонил все мысли, из-за чего Диме безумно сложно сосредоточится на заданиях и подготовке. Сережа — тот самый яркий лучик, полный жизни, с мечтами, которые могли затмить звезды. Любовь к нему вспыхнула, как фейерверк, но с каждым днем Дима всё больше осознавал, что его собственные амбиции отодвигают его на второй план, как бы этого не хотелось. Он мечтал о карьере, которая могла бы изменить не только его жизнь, но и жизнь многих людей. Но теперь, когда Дима горел желанием воплотить свои мечты в реальность, он понимал, что у Сережи могут возникнуть вопросы, а также желание больше вкладываться в них самих. Дима к этому был не готов, ему сложно не думать о Сереже, а это мешает в поступлении, подготовке. И тут стоит выбор: Сережа и любовь или то, о чем он так сильно мечтал с самого детства в детдоме. Сердце разрывалось от этой мысли, Позов не мог позволить себе отступить. Они оба знают, что любят друг друга, но мечта, которая горела в сердце Димы, была слишком важна, чтобы её предать. Поэтому Матвиенко терпеливо ждал, не торопил и просто доверился времени.       — Все пройдет, слышишь? — это последнее, что помнил Дима в тот вечер около недели назад на станции, когда уже решил все в своей голове.       А теперь новое и последнее утро встречает его с тем же самым одиноким настроением, которое витает в воздухе даже в столовой. Чай уже остыл, но Позову так не хочется идти в кабинет, но он понимает, что это последний день. Это последний день его мучений. Завтра утром выезд в Москву, его ждет столица и университет. Сережа так и не покинул его мысли, разговор так и не состоялся, но Позов через силу, однако пытался не сильно с ним взаимодействовать: то на станцию не пойдет, то за другой стол сядет под предлогом учебы, то просто уйдет, ничего не сказав. Никогда ему не было настолько больно! Антон с Арсением тоже пытались разговаривать, понять, что происходит, но Дима понимал: меньше объяснений — меньше боли. Чем реже он будет говорить с ними, тем лучше будет и им, и ему самому. За почти три недели парни стали почти чужими людьми. Позов не знал, что с ними происходит, что интересного они сегодня сделали, прочитали, выучили, а те не знали, что у него на душе, что он по ним очень скучает, что чуть ли не режет себя от осознания того, что без них он не может дышать. Это его вселенная, которую украли, и не факт, что вернут обратно.       — Дим, мы понимаем все, — Попов появился неожиданно, ведя за собой Антона с Матвиенко. А может, они уже давно тут стоят, Дима просто настолько ушел в чертоги разума, что не замечает ничего вокруг. — Мы понимаем, что у тебя подготовка и совершение твоей мечты, но, пожалуйста, давай поговорим. Нам тебя не хватает, но и ты ведешь себя так, будто отталкиваешь.       — Мы готовы ждать сколько угодно, Поз, — тут уже вмешался Антон, и стало больнее, намного, чем когда говорил Арс. — Просто скажи, что у тебя все заебись, ты вернешься, и все будет по-прежнему, — голос Антона дрожит, он чуть не плачет.       И Позов чувствует, что подкатывает. Он понимает, что, судя по логике, сейчас говорить Сереже. Вот-вот Матвиенко скажет слово — и его порвет. Дима разрыдается как губка, которую выжимает самый сильный человек. Но он молчит. Сережа просто смотрит на Диму с неким недопониманием и мольбой о помощи в решении этого вопроса.       — Простите, ребят, я не могу ничего конкретного вам сказать, — Дима старается и выдавливает из себя слова, которые режут грудь с каждым звуком. — Я понимаю, что вы… Мешаете? Очень грубо, но это так. Мои мысли заняты только вами и Сер. — тут Дима осекается, решает не переходить черту, не выделять кого-то конкретного, дабы не было вопросов именно от Матвиенко, потому что тогда будет больнее всего. — Мне мешает это в подготовке. А мне послезавтра уже писать, а мысли путаются, в общем, да… Пока что так… Простите, я. Я… Я буду скучать.       И он уходит. Парни провожают молчанием, одним молчанием и сожалением.       — Думаешь, все наладится? — Антон задает вопрос с каплей сомнения, однако надежда на то, что это может быть правдой где-то щекочет грудь.       — Не знаю, Тош, но я надеюсь, что он выкарабкается из своего кошмара, — Арсений вдыхает дым сигареты, после проглатывает слюну из-за сухости. — Знаешь, Сережа переживает.       — Это пиздец… — Антон вскакивает со скамейки, не в силах сдерживать эмоции. — Зачем он поступает?!       Внутри него разгорается неопределенность, словно комок в груди, который не дает вздохнуть. Антон пытается разобраться в происходящем, но мысли путаются, как осенние листья в ураганный ветер. Каждый раз, когда Дима отстраняется, у него появляется ощущение предательства, которое не находит логического объяснения. Он вспоминает все совместные моменты — смех, поддержку, доверительные разговоры — и задается вопросом: «Где всё это исчезло?». Печаль нарастает, словно тень, прячущаяся в углах его сознания. В моменте его охватывает гнев — не на друга, а на себя. Почему он не может понять причины этого отдаления? Это чувство беспомощности вызывает ещё большую тревогу. Он начинает сомневаться в себе, в своих поступках и в том, что могло произойти, чтобы так все изменилось.       — Я его понимаю, — Попов многозначительно кивает головой, а после ловит непонимающий взгляд Антона. — Ну, знаешь, жертва собой во имя друзей.       — Типа?       — Если кратко: Дима решает сам выставить себя говном, чтобы нам не было так больно его терять.       — Кто кого теряет, блять? Что он себе надумал? — Шастун вне себя, поэтому сигарета со скоростью света летит в землю и заменяется другой.       — Ему тяжело. Он думает только о Сереже, я полагаю, а это точно не поможет написать олимпиаду. Он уже сейчас думает о том, как будет после выпуска, готовит нас.       — Арс, у меня кроме него (а теперь и тебя с Сережей) никого рядом нет… Мы с ним с детства, он что, действительно придумал, что мы после выпускного не будем рядом друг с другом? — Антон выглядит как маленький щенок, которого только что обманули и рассказали секрет фокуса.       — Он поступает в Москву, он сделает все, чтобы это свершилось. Поэтому Дима старается исключить все варианты, которые помешают этому. И мы.       — Самое опасное обстоятельство, — Шастун понял.       Арсений с сожалением пожимает плечи и вновь зажигает сигарету, третью по счету. Попов подумал, что это решение, хоть и болезненное, казалось единственным способом сохранить то, что осталось. Он понимал, что время — лучший лекарь. Однако вдруг то, что происходит сейчас, просто уничтожит всех их окончательно, так и не дождавшись выпуска? Пока он боролся с этими мыслями, сердце всё же надеялось на лучшее. Может быть, это расстояние, эта тишина станут не концом, а новым началом? Он верил, что со временем они смогут снова воссоздать то, что произошло в начале года, но уже с большим пониманием и готовностью открыться друг другу. В этой мысли находилось утешение, и, несмотря на боль, он чувствовал, что, возможно, Дима делает всё правильно.       — Арс, мы будем вместе после выпуска? — Антон с опаской кидает взгляд на Арсения, который боялся этого вопроса.       — А с чего такие мысли? Думаю, что если все сложится хорошо, ты меня не разлюбишь, то конечно!       — А почему именно я могу разлюбить? — Шастун не понимает намека, но решает спросить в лоб.       — Я тебя точно не разлюблю, поверь.       Антон закусывает губу, понимая, что никто не знает лишь одного. Он знал, что держит в себе одну историю, из-за которой мог бы разрушить всё, что ему дорого. Этот секрет, как тёмная туча, нависал над его головой, обещая бурю, которая может унести всё на своём пути. «Что они подумают? Как отреагирует Арс?» — эти вопросы пугали каждый день, когда Шастун думал о том, чтобы рассказать самую главную тайну его жизни. Он понимал, что этот секрет не просто ошибка, а часть его жизни, которая формировала его как человека. Но в то же время чувствовал, как он теряет контроль над своей судьбой. Страх оставаться одному, страх быть непонятым и отвергнутым сжимали сердце, как в тисках. Внутренний конфликт раздирал изнутри. Он мечтал о свободе, о том, чтобы освободиться от этого бремени, но не знал, готов ли расплатиться за это потерей всего, что ему дорого. Но теперь, раз все и так разваливается, Антон готов рассказать то, что окончательно может уничтожить все. Но только потом он получит полную независимость, полную свободу в отношениях между ними.       — Арс, я хочу тебе рассказать то, что не знает никто.       — А ты уверен? Может, это действительно только твой секрет? — Арсений смотрит прямо в глаза, стараясь на уровне мыслей передать свое понимание.       — Нет, все должны об этом знать, чтобы понимать, какой я ебнутый… Возможно, это последний день, когда мы сидим тут, но знай, что я тебя люблю, — Антон сжимается в маленький комок, а после выпаливает: — Я чуть не убил своего отца.       «Чуть не убил человека отца», — эти слова эхом раздались в голове Арсения, заставляя его замереть. Он не мог поверить в это. Взглянув на Антона, он увидел в его глазах смесь тревоги и ужаса, и это только усилило его собственный страх.       — Как такое вообще могло случиться? — Арсений пытался не выпаливать все вопросы сразу, поэтому смиренно ждал ответа.       — Когда мне было десять лет, я последний раз приехал на каникулы в семью, — Антон увидел непонимание, поэтому сразу пояснил: — Помнишь, я говорил, что они пьют. И да… Это была проба, скажем так, когда, вроде, они перестали. Но в тот день они все-таки выпили, отец замахнулся на маму. Я лишь защищался, просто хотел помочь… От злости, безвыходности, я схватил нож и чуть его не пырнул. Мама быстро подошла… Я ничего больше не помню с того дня, я сразу же вернулся в детдом, больше не был у них. Вроде, они все еще живы, хотя я уже не уверен.       Не зная, что сказать, Арсений просто молчал. Боялся произнести что-то не то, ведь каждое слово могло ранить. Внутри него бушевали противоречивые эмоции: страх, гнев, беспокойство и жалость. Взгляд Попова был полон сожаления, и Антон чувствовал, как в него проникает тишина, которая казалась непереносимой. Он не знал, что делать дальше.       В следующую секунду Арсений просто обнял Шастуна, это то, чего ему так хотелось. К глазам сразу приступили слезы, и Шастун не сдерживался. Он плакал, рыдал прямо в плечо Арсения, а тот лишь шептал в ухо одну фразу, от которой стало спокойно так, как не были никогда: «Ты не стал плохим человеком от того, что просто хотел защитить себя и своего близкого».       Песня: Раневская — Лолита       Сборы — та еще мука. Диме так сложно складывать эти бесконечные кофты, майки, штаны. Тяжелее всего не то, что он не может все сложить аккуратно, а от того, что в голове крутится всего одна мысль о том, что он упустил. Упустил возможность поговорить, объяснить нормально и решить проблемы. Дима убежал от них, как это обычно и происходит. «Пора взрослеть», — голос внутри обжигает легкие, становится неспокойно. Дима не может еще почувствовать, как решать проблемы и находить выход. Ему страшно даже подумать о том, чтобы постараться принять факт того, что он не существует без Сережи.       Поток сознания прерывается внезапно вошедшей «опасностью», которая то и дело крутиться вокруг Димы и пытается чем-то помочь. Сережа то и дело подает какие-то вещи, которые стоят на полке у Позова, и старается заговорить. Дима лишь кивает или мычит одобрительное «угу» и не оборачивается.       — Через сколько у тебя автобус? — Матвиенко говорит это с легкой грустью, но по Диме будто проходят раскаленным лезвием, а потом добивают лежащего на полу.       — Через тридцать минут я должен быть на крыльце, — ни единой эмоции, скрыть всю боль и тоску и не дать понять, что Матвиенко что-то значит.       А он значит, и очень многое. Самое весомое, отчего и страшно.       — Дим, — начинает Сережа, — я понимаю, чт…       — Сереж, ты же понимаешь, что я сейчас строю свою жизнь, а из-за вас я не могу ничего. Мне тяжело делать то, чего я желал всю жизнь…       — Но ведь я не прошу ничего, просто фразу о том, что ты вернешься, и все будет, как раньше.       — Матвиенко, через полгода мы станем друг другу никем. Дай бог, я поступлю в этот ебанный университет… — Позов вздыхает.       — Дим, а мы? — Сережа чуть не плачет, но старается держать себя в руках.       Две крайности: быть падшим ангелом, который идет по головам для своих целей и так же готов убить за что-то дорогое, но для людей он «Люцифер», или самим архангелом, который жертвовал своими желаниями, отдался миру, но так и не обрел себя и спокойствия, однако для людей он «Ангел»?       — Сереж, вы балласт, который сейчас мне мешает.       Он стоял, как будто время остановилось, в тот момент, когда слова вырвались, как неуместная тень в солнечный день. Сердце сжималось, и в груди раздавался гулкий удар. Устало, с горечью осознал: то, что произнес, было самым лучшим решением для менее болезненного отпускания, но эта правда резала, как острое лезвие. Каждое слово, словно камень, легло на душу, и Дима почувствовал, что тяжесть обрушилась на него. Взгляд скользнул по лицу Матвиенко, и в нем отразилась не только боль, но и осознание, что это может быть конец. Сердце Сережи стучало в такт несбывшимся мечтам, но в глубине души зарождалась искра надежды. Возможно, эта боль не конец, а начало чего-то нового. «Дима приедет, мы поговорим, а потом все будет хорошо», — мысли пробегали мелкими таракашками, Сережа пытался зацепиться за них, но вместо этого прибегали новые и больные. Любовь — это не только радость, но и готовность к жертве, даже когда это причиняет боль.       — Ладно, — Матвиенко ничего больше не сказал. Дверь захлопнулась с глухим треском древесины.       В воздухе витало ощущение неизбежности: Дима собрал все вещи, тщательно складывая, но мысли его блуждали вдали. На крыльце неожиданно лениво капал дождь, подчеркивая неясность момента. Уже чуть образовавшиеся лужи отражали серое небо, словно предчувствия, которые никто не решался озвучить. Время тянулось медленно, каждое мгновение напоминало о недосказанном: разговоры, которые не довели до конца. Димин автобус задерживался уже на пять минут, которые казались вечностью. Парни стояли под козырьком рядом, их улыбки показались Позову слишком натянутыми. Легкий ветерок доносил шорохи, как будто уносил с собой все оставшиеся слова. Внутри каждого из них зрел вопрос: «Почему всё так?». Но никто не смел его задать. Вместо этого они обменивались взглядами, полными надежды и тревоги, словно искали в них утешение.       Утяшева то и дело давала наставления о том, что нужно сделать по приезде, как правильно сложить вещи обратно и сколько денег тратить. Суркова лишь сказала: «Дим, будь собой. Будь умным мальчиком». Когда пришло время уезжать, воздух стал еще более тяжелым. Прощальные слова звучали как нерешительные аккорды, не находя своей мелодии. Позов, уходя, чувствовал, как за спиной остаются не только друзья, но и тень недомолвок, которая будет преследовать его в поездке. В сердце возникало ощущение пустоты, смешанное с надеждой. Когда послышался прощальный сигнал от водителя и зашумел мотор, автобус унес с собой не только тело, но и обещания, которые так и остались не высказанными.