Сломанная игрушка

Стекающие по телу струи горячей воды окрашиваются в красный. Кровь. На его руках снова кровь. И это уже никак не исправить. Скольких людей он уже прямо или косвенно убил ради достижения своей цели? Так было нужно, да. Так было нужно. Он повторяет это себе тысячи, десятки тысяч раз. Цель оправдывает средство. Смерть маленькой, ни в чем не повинной девочки, которой просто не повезло оказаться не в том месте и не в то время... Смерть старого друга... Смерти, смерти, очередные убийства... Они ложатся на плечи привычным грузом вины, почти неощутимой каплей в море крови, которую он пролил. О Фукучи могли бы сказать, что он купается в чужой крови, но правда в том, что он даже не купается — он тонет, захлебывается и по своей воле ныряет ещё глубже. Но лишь одна смерть из сотен и тысяч произошедших сегодня не дает забыть о себе, воспоминаниями вызывает тянущую боль в груди. Боль от предательства, от удара в спину, от разрушенных надежд... И — самому себе можно в этом признаться — от потери подчиненного, к которому он так наивно привязался. Весь день он не позволял себе думать об этом, полностью концентрируясь на борьбе. Война — отвратительная и ненавистная, но привычная ему стихия. Фукучи давно научился отключать все человеческие чувства в пылу сражения. Но он победил. Сражение окончено, и теперь на него наваливаются бесконечная усталость и острое разочарование. Это ваша ошибка. Очи пятерней зачесывает мокрые седые волосы со лба и выключает душ. Нельзя думать об этом. Он победил. Победил, и больше ничто не должно иметь значения. Смерть небожителей слишком долго шла к этому, чтобы теперь размениваться на сомнения или сожаления о прошлом. Сейчас он должен испытывать триумф от своего успеха. Должен, но Нам больше не о чем говорить. мысли не дают покоя, он изо всех сил отгоняет их от себя. Почему? Где он ошибся? Как это допустил? Чистый халат ложится на плечи. Пожалуй, стоит сосредоточиться на долгожданном отдыхе: на этой военной базе тихо, спокойно и безопасно, Брэм снова с ним, снаружи выставлена надежная охрана — идеальные условия, чтобы наконец-то выспаться после нескольких недель тяжелой работы и нервного напряжения или выпить для снятия стресса. Всё остальное необходимо выбросить из головы, даже если отчаянный жалобный крик пронзенного Амэгодзэном ребенка и отвратительное чавканье, с которым меч покинул её тело, до сих пор стоят в ушах. Даже если сегодня он своими руками отправил на тот свет всех людей, которые когда-либо были ему дороги. Даже если любой взгляд на синий клинок напоминает о жуткой картине, словно отпечатавшейся на сетчатке глаза с внутренней стороны. Даже если каждое из десяти лезвий в тот миг ощущалось так, как будто они находятся в его собственном теле... Для меня всё кончено... но не для вас. Хватит. Хватит. Замолчи. Ваши страдания нескончаемы. Забыть, надо просто забыть этого предателя и не думать о нем. До чего... чудесное... зре...лище... ПРЕКРАТИ! Он обнаруживает себя посреди обломков разломанного на куски шкафчика. Невовремя попавшая под руку хлипкая мебель разлетелась в щепки. Фукучи с трудом пытается утихомирить сбившееся дыхание и потирает саднящие от сильного удара костяшки. Такая потеря контроля над своими эмоциями недопустима, но именно в этот злосчастный день он не может с ними справиться. Он не сдерживается, и, поддаваясь глупому порыву, направляется к стоящему в кабинете гробу, краем глаза замечая оставшуюся на стене глубокую вмятину. Брэм, как и всегда, просыпается с явной неохотой — иногда ужасно хочется последовать его примеру и тоже пару столетий поспать, ни о чем не переживая. В худшие дни своей жизни он, наверно, согласился бы и на сон в могиле... — Что тебе нужно? — удивительно, но Стокер не возмущается, как обычно, что его отдых нарушили. Его всегда флегматичный взгляд сейчас пронзает насквозь ледяным осуждением. — У меня есть к тебе вопрос, Брэм. — Любой другой человек на его месте не выдержал бы давящей ауры этого древнего, могущественного и не вполне живого создания, но у Фукучи за долгие годы к чужой ненависти развился иммунитет. Поэтому холодная ярость беспомощного вампира его лишь слегка забавляет. — Что будет с обращенным человеком, если... снять с него твою способность? — Почему тебя это заботит? И разве должен я отвечать и утолять твое глупое любопытство? Очи лишь криво усмехается в ответ на эту ничтожную попытку бунта. — Не забывай о своем положении. Твоя дальнейшая судьба зависит только от меня. После получения Великого приказа ты не очень-то сильно мне и нужен, так что твоя жизнь висит на волоске, и оставаться полезным — в твоих же интересах. Не упрямься. Неужели тебя и правда так впечатлила смерть этой малявки? Ты что, к ней привязался? Ты?! Или просто злишься, потому что побег не удался, а? — Неважно. Выйти из-под влияния моего дара... — Брэм на несколько секунд погружается в задумчивость и наконец неохотно отвечает. — Тут всё индивидуально. Ты спрашиваешь в глобальном смысле или же тебя интересует некто определенный? Берясь за рукоять меча и посылая мысленный приказ, он ощущает себя так, словно пол уходит из-под ног. Сердце неистово бьется в груди. Он не хочет, абсолютно не хочет его видеть, он сам не знает, зачем спрашивает такое у Стокера, но ему нужно принять случившееся. Просто до конца осознать, принять и забыть, а потом с корнем вырвать из себя этого человека, как смертельную опухоль. Это всего лишь один из миллионов его солдат и никто более. Никто более. Фукучи мысленно убеждает себя в этом и почти начинает себе верить, но все самовнушения вылетают из головы под невидящим взором залитых потусторонней тьмой глаз. Дзёно неподвижно замирает напротив в ожидании приказов, а Очи с ужасом понимает, что не может не смотреть — пристально, впитывая в себя каждую деталь — на бурые пятна на его униформе, на мертвенно-бледное лицо, которое не выражает ни единой эмоции, на слегка покачивающиеся бело-красные пряди... Сайгику по-прежнему слишком красивый: даже в рваной одежде и с запекшейся кровью на подбородке, которую он до сих пор не удосужился вытереть. — Ты этого юношу имел в виду? Фукучи, словами Брэма вырванный из своих мыслей, вздрагивает и всё-таки отводит глаза. Не вспоминать, ни в коем случае не вспоминать проведенные рядом с ним шесть лет и то, чем они в итоге... До чего... чудесное... зре...лище... закончились. — Да. Что с ним произойдет? — А не его ли ты так старался переманить на свою сторону и убил после отказа? — Его. Какое это имеет значение? Он глядит прямо на Стокера так напряженно, что начинает болеть голова: лишь бы не видеть Дзёно. — Способность дарит моему семейству невероятную регенерацию, но после возвращения в прежний облик вампир теряет её и принимает свое исходное состояние. В этом молодом человеке едва теплится жизнь, и стоит лишить его поддержки моего дара, как его будет уже не спасти. Он умрет, и даже толпа искуснейших целителей ему теперь не поможет. Дзёно... уже не спасти? Разум отчаянно цепляется за слово "целителей". Может быть, одаренный... но единственного известного ему эспера с лечебной способностью, "Ангела смерти", он лично отправил на тот свет совсем недавно. Найти кого-то другого с подобным даром будет непрост... Стоп. О чем он вообще думает?! Фукучи судорожно мотает головой, пытаясь выбросить из нее все эти глупости. О спасении предателя не может быть и речи. Он останется вампиром — его особенности довольно полезны, и их можно будет использовать в дальнейшем. Ни на что больше рассчитывать нельзя. Однако близость Дзёно вызвала какие-то глупые недопустимые размышления, и это надо немедленно прекращать. Крышка гроба с шумом захлопывается — благодарить Брэма он не стал. — Проваливай. Жди... указаний. — Очи стремительным шагом выходит из комнаты, прилагая максимум усилий, чтобы не оглядываться. Не оглядываться. Не думать. Не жалеть. Но ночью, после нескольких часов безуспешных попыток уснуть, он снова обнаруживает себя со священным клинком в руках. Это происходит как-то само по себе и это явно сильнее него. Приказ как будто отдает кто-то другой. Но Дзёно приходит к нему, а не к кому-либо ещё. — Иди за мной. Предрассветные часы, когда весь мир, кажется, погружен в сонную тишину, тянутся медленно и чувствуются совсем по-особенному. Кожа Дзёно словно светится в полумраке. Они совершенно одни в этом вязком безмолвии, никто их не потревожит, и это осознание пронзает Фукучи странным будоражащим холодком. Они одни: он и его подчиненный. Подчиненный, которого Очи ценил и считал особенным. Подчиненный, который его предал. Подчиненный, который теперь в полной его власти. Повинуясь приказу, Дзёно спокойно опускается на колени. У Фукучи от его вида и открывающихся возможностей кружится голова. Сайгику в его руках: его жизнь, его будущее, его тело... Это прекрасный шанс отомстить. Или просто... просто побыть с ним. Позволить себе то, чего никогда не было, когда он был прежним. Фукучи колеблется. Он нерешительно притягивает Дзёно к себе, обнимает, вжимаясь лицом в его волосы. Наедине с собой — и наедине с ним, лишенным любой свободы воли — он может признать. Ему больно, невыносимо больно, он устал от бесконечной войны, в которую ввязался сам, и в глубине души свербится потаенное, всеми силами подавляемое желание: просто вернуть беззаботные времена с ищейками, снова уделять всё время отряду, терпеть их ребяческие выходки и ощущать себя даже не командиром, а скорее каким-то многодетным отцом-одиночкой. Это было утомительно, порой совершенно невозможно, но так... Поздно вспоминать об "Ищейках". Увидеть их такими же, как раньше, уже невозможно: все они не больше, чем его пешки, контролируемые вампиризмом и Великим приказом. Лучше ценить то, что он имеет — послушного, несопротивляющегося Дзёно в своих объятиях. Это заставляет забыть обо всем остальном. Всего пара приказов отделяет его от того, чего он действительно жаждет. Пуговицы одна за другой выскальзывают из петелек. Зеленая рубашка тихо падает на пол, обнажая бледные плечи, острые ключицы и следы от его клинка на груди. Дзёно изящен и красив до безумия — неимоверно сложно оторвать завороженный взгляд. Руки несмело тянутся к нему. Нестерпимо хочется коснуться: Фукучи бережно перетаскивает Сайгику к себе на колени и мягко поглаживает по голове. Он не может налюбоваться: Дзёно такой хрупкий, как будто хрустальный — его, кажется, можно сломать любым неосторожным движением. Очи покрывает бережными поцелуями не заживающие до конца рубцы от колотых ран — напоминания о том, что он сделал. Шрамы, оставшиеся после превращения в вампира, выглядят жутко — так, как будто разойдутся от любого касания. Но почему-то собственные метки на этом прекрасном, совершенном теле странно возбуждают. Как и беспрекословное подчинение и покорность. Он не спорит, не сопротивляется, не дерзит — пусть и не по своей воле. Такого милого Дзёно хочется холить и лелеять, обласкать, окружить заботой. Фукучи ужасно нравится, как красиво Сайгику прогибается в пояснице, по очередной просьбе самостоятельно насаживаясь на его член, как от напряжения проступают его мышцы, как смотрятся поддерживающие его руки на его талии... Единственное, что раздражает и, как бы не было странно это признавать, пугает его — нечеловеческая тьма во взоре. От каждого взгляда в темные глаза мороз пробегает по коже, не давая забыть о том, кем теперь является Дзёно на самом деле. — Закрой глаза и не смей открывать.  Ну же, создай иллюзию, что ты — ещё тот, кто был раньше, что ты ещё настоящий, живой человек. Будь таким, как прежде, пожалуйста... Пушистые светлые ресницы сразу же опускаются, скрывая напоминание об его истинной природе, и Фукучи пользуется возможностью, чтобы с нежностью касаться губами закрытых век. Очи думает, что поддается мимолетному соблазну один раз, но сам не замечает, как оказывается в ловушке. Далеко не сразу понимает, что Дзёно в его постели стал привычкой, новой зависимостью, пьянящей лучше любого алкоголя. Он должен был посвятить всего себя своей великой цели, должен был стать счастливым, когда её исполнил — но Фукучи раз за разом ловит себя на том, что вновь хочет как можно скорее оказаться в полумраке своей спальни, зарываться пальцами в его волосы, вынуждая заглатывать глубже, и не беспокоиться больше ни о чем. Он даже не в состоянии поручать Дзёно выполнение заданий, как остальным вампирам. Сайгику кажется ему фарфоровой куклой, красивой и недолговечной, которая может рассыпаться в пыль от одного прикосновения. Да, он эспер, в нынешнем облике обладающий почти мгновенной регенерацией, к тому же с особым восприятием, однако Фукучи ничего не может с собой поделать — он волнуется и по-глупому скучает, стоит выпустить подчиненного из поля зрения больше чем на день. Сердце сжимается от страха и боли, он начинает раз за разом вспоминать его смерть и не находит себе места от переживаний — что, если его Дзёно ранят или убьют? Очи ведь как никому другому известны его слабые места — что, если кто-то сможет ими воспользоваться? Нет, он не может такого допустить. Дзёно должен принадлежать только ему, быть только рядом с ним. Его хочется спрятать от всего мира. Сайгику обязан спокойно сидеть у него на коленях, позволять обнимать себя за талию и поглаживать по бедру, пока Фукучи долгими вечерами работает в кабинете; он обязан тихо сопеть под боком ночью, неподвижно лежа в кольце чужих рук; он обязан отдаваться в любом месте и любой позе, повинуясь каждому желанию. Это та роль, которая подходит ему лучше всего. Очи уже не представляет, как засыпать в одиночестве, как не ощущать за спиной его постоянного присутствия, когда идет куда-то с охраной, как не удерживать его рядом с собой. Месяцами Фукучи раз за разом обретает полные умиротворение и безмятежность, имея возможность в любой момент притянуть Дзёно в объятия и поцеловать в губы, наслаждаясь его потрясающим телом под собой, наблюдая, как он без колебаний выполняет самые развратные приказы, обнаженным стоит на коленях, беззастенчиво раскидывается на простынях и не мешает, что бы с ним ни делали. Но со временем в глубине души крепнет странное чувство неполноценности и пустоты. Ему чего-то не хватает. Когда он в очередной раз входит в податливое тело, ему хочется, чтобы Сайгику тоже испытывал удовольствие, чтобы он смущенно вздыхал под ним или со слезами на глазах давился стонами, пока его жестко втрахивают в стол. Фукучи хочется заламывать его руки назад, чтобы он не смел касаться себя, хочется, чтобы от переизбытка эмоций Дзёно царапался и кусался, хочется, чтобы он выстанывал его имя и ласкал в ответ: но Дзёно молчит. Он не может увернуться или коснуться Очи без прямого приказа, физически неспособен причинить вред, даже если он будет заключаться в безобидных следах от ногтей. На лице Сайгику всегда равнодушное, неосмысленное выражение, он не проявляет никакого желания или инициативы. Он возбуждается, если им заняться, однако совершенно не обращает на это внимания — если оставить его в покое, он и не вспомнит об этом. Фукучи уже не радует его послушание — он согласен на всё: чтобы Дзёно язвил, обзывался и даже откровенно хамил, потому что без этого он как будто... не Дзёно. Пусть грубит, отталкивает и презрительно кривится, но будет таким же наглым самоуверенным мальчишкой, которого он шесть лет назад взял в отряд. Но это уже не тот человек, что по-ребячески пытался задеть и унизить его, наплевав на субординацию. Не тот парень, что за зажженную в помещении сигарету мог разрядить в него всю обойму, а потом, когда кончатся патроны, просто швырнуть пистолетом. Не тот... Это уже не та очаровательная сволочь, к которой он однажды по глупости привязался. — Улыбнись, немедленно. — Дзёно, лежащий у него на груди, растягивает губы в подобии ухмылки, но она выглядит искусственной и слишком безжизненной, почти жуткой. Совсем не похожей на ту, прежнюю. У Фукучи всё больше создается ощущение, что он занимается сексом не с человеком, а с бездушным роботом, с красивой игрушкой. Всё тяжелее находиться рядом с Дзёно, заставлять его вести себя естественнее и лепить идеального партнера. Это отрезвляет, оставляя тянущее неприятное чувство внутри. С каждым разом сложнее абстрагироваться от этого, когда Очи снова вынужден отдавать приказы, без которых Сайгику не делает буквально ничего, или когда во время поцелуя он языком натыкается на его удлиненные клыки. Он ненавидит это напоминание о том, что Дзёно — вампир. Фукучи раздражает, что засосы с шеи и синяки, оставшиеся на бедрах от его пальцев, заживают за пару часов — он желал бы неделями любоваться своими метками на чужом теле. Флегматичность Сайгику, вызванная контролем Брэма, становится невыносимой. И однажды Фукучи этого не выдерживает. От хлесткой пощечины голова Дзёно резко поворачивается вбок — из-за силы неожиданного удара он почти теряет равновесие. Но всё ещё никак не реагирует на боль. — Хватит! Приди в себя, черт возьми! Прекрати быть таким! Я же ударил тебя, так сделай что-нибудь!  — Очи, выйдя из себя, с яростью трясет его за плечи. Глаза Дзёно случайно приоткрываются на секунду, демонстрируя клубящуюся под веками тьму. Фукучи останавливается, тяжело дыша, и пытается понять, что он вообще творит. Дзёно ведь не может иначе. Почему он так старался игнорировать это? — За мной. Нет, он больше этого не вынесет. Он больше не вынесет этого притворства, этого жалкого самообмана. Это нужно прекратить немедленно. Фукучи дергает Дзёно за воротник, практически отрывая от пола, и быстро тащит за собой, не глядя на него, чтобы не дать себе шанса передумать. Это решение надо было принять уже давно. Так будет лучше для них обоих. Неаккуратно снятая крышка гроба с грохотом падает на пол. — Что ты... — Брэм! Отмени...свою способность. — он заставляет себя продолжать говорить, хотя каждое выдавленное слово отдается острой болью в груди. Стокер порывается что-то спросить или сказать, но вид Очи побуждает его молча исполнить просьбу. Дзёно застывает на месте, прежде чем издать тихий, похожий на хрип звук, и осесть на пол. Раны на его теле сразу же открываются — он стремительно теряет остатки крови, беспомощно корчась на полу, и Фукучи ничего не может с собой поделать. Он падает на колени рядом с Сайгику и осторожно подхватывает на руки. — Д-дзёно... — Фукучи не справляется с голосом, позволяя ему дрогнуть лишь на секунду, и в первый раз зачарованно смотрит в распахнутые белые глаза, не замутненные вампиризмом. — Вы и ваши страдания так восхитительно-жалки, командир. — нежный, ласковый тон Дзёно в сочетании с ужасной слабостью в голосе режет и рвет душу на кусочки в сотни раз лучше меча, а осторожное касание кончиками пальцев к щеке намного больнее удара. Очевидно, что он, несмотря на собственную агонию, наслаждается, искренне наслаждается каждой секундой чужих мучений, каждым прерывистым вдохом, тем, что каждое его слово причиняет ещё больше невыносимой боли и намертво остается в памяти, вбивается в нее как игла под ноготь или гвоздь в крышку гроба. Хочется заставить его замолчать, прекратить эту пытку, но не хватает сил даже отвести взгляд от его побледневшего лица. — Но знаете, ваши прикосновения... самое отвратительное... что я...чувст...вовал... в сво...ей... жи...з...ни... Дзёно замолкает навечно. Умирает с издевательски умиротворенной улыбкой на лице, улыбкой, которая будет преследовать Фукучи в самых кошмарных снах. Его тело сломанной куклой обвисает в руках. Из груди рвется безмолвный, сжимающий горло крик. Он не может, не имеет права вслух оплакивать предателя, убитого им же врага, хотя, если бы он рыдал или кричал, Дзёно был бы ещё более удовлетворен этим. В голову просачивается отвратительная, неправильная мысль — разве его цели, планы и комбинации стоили того? Разве мир, положенный к его ногам, сделал Фукучи хоть чуть-чуть счастливее? Разве это всё стоило потери Дзёно? Получается... Дзёно в конечном итоге был ему дороже всего мира? Кровь стекает по рукам, пропитывая одежду и заставляя её омерзительно липнуть к коже. Безмятежная улыбка на лице Сайгику застывает подобно маске, а Фукучи понимает — легче ему не стало. В районе солнечного сплетения по-прежнему что-то нестерпимо жжет при взгляде на Дзёно, его отсутствие ощущается так же остро, как и раньше... это не помогло. Даже наоборот — удушающая тоска сильнее грызет изнутри. Он опять убил Дзёно, опять отнял его у самого себя — на этот раз безвозвратно — и это ни капли не помогло освободиться от него. Прижимая его к себе, целуя леденеющие губы и чувствуя тяжесть его безвольного тела, Фукучи в полной мере осознает, что Дзёно был главной его ошибкой и главной слабостью, от которой нужно было избавиться намного раньше. Теперь уже поздно. Ваши страдания нескончаемы. Даже если он сам отпустил Дзёно, поверил, что отпустил — Дзёно не отпустит его. Уже никогда.