Среди лис

--- (POV Персонаж) Мне было девять, когда я впервые по-настоящему осознала, в каком месте живу. Огромный особняк встречал меня холодным мрамором полов и высоченными потолками, которые, казалось, давили сверху, заставляя чувствовать себя букашкой под микроскопом. Роскошное пространство угнетало до тошноты: тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови вечно были задёрнуты, не пропуская солнечного света. Хрустальные люстры звенели от каждого шага на втором этаже, и этот звон напоминал дрожащий перезвон стекла, готового вот-вот осыпаться тебе на голову. Воздух здесь был густым и спёртым, пропитанным запахом дорогого табака и невысказанного страха. Здесь либо стояла мёртвая, звенящая тишина — тишина нашего всеобщего ужаса перед главой семьи, — либо раздавались истошные, раздирающие горло крики. Крики, которые мы с братом отчаянно пытались заглушить: дрожащими ладонями зажимали уши и до упора выкручивали громкость телевизора в нашей комнате. Что я усвоила в раннем возрасте? Молчи. Улыбайся так, чтобы никто не заподозрил фальши. Будь идеальной во всём — от оценок до того, как ты ставишь чашку на блюдце. Вывези семью за счёт собственных успехов, будто от твоих побед зависит, выживем ли мы все завтра. Не делай ничего подозрительного — такого, из-за чего полиция осмелится нагрянуть в наш идеальный дом с обыском. Не смей вести себя громко, когда отец дома: не важно, один он или с кем-то из своих людей. В прошлый раз за громкий смех в неурочный час моему брату досталось разгорячённым утюгом. Я до сих пор помню запах палёной плоти и то, как Натаниэль потом несколько ночей не мог лежать на спине. Я знала, что он в какой-то мере ненавидит нас всех. В его глазах каждый, кто жил под этой крышей, был монстром. Я промолчу про отца — криминального босса Балтимора, человека, чьё имя заставляло дрожать даже головорезов из конкурирующих банд. Промолчу про мать — параноичку с холодными глазами и поджатыми в вечную нитку губами. Но и я в глазах Натаниэля ничем не отличалась от той жестокости, которую он так люто ненавидел. Улыбаться — вот что я делала. Всегда. Несмотря ни на что. Даже когда отец заходил в гостиную, облитый чужой кровью с головы до ног, а его белая рубашка становилась багровой. Даже когда я стояла в дверях и смотрела, как он лупил мать — методично, без крика, словно забивал гвоздь в стену. Даже когда брат падал на пол от очередного удара, а отец даже не сбивал дыхания. Натаниэль видел это. Каждый раз, когда кулак прилетал мне в лицо, когда Лола проводила со мной свои «любезные» занятия по этикету на грани садизма, когда презрительный взгляд отца скользил по моей фигуре — на моём лице играла лишь одна эмоция. Улыбка. Мягкая, спокойная, почти нежная. Это омерзительное наследство от отца пугало брата больше всего. Его надежда на спасение младшей сестры — маленькой Ноа, которая когда-то просила его читать ей сказки на ночь, — окончательно угасла в тот день, когда я впервые зашла в нашу общую комнату, облитая чужой кровью, с улыбкой на губах. Той самой улыбкой. Натаниэль посмотрел на меня тогда так, будто увидел призрак. А потом молча забрал подушку и ушёл. Больше он никогда не спал в одной комнате со мной. Мама быстро нашла ему другое пристанище — каморку на другом конце дома. До восьми лет мне и самой регулярно доставалось от отца — пока я не поняла пару хитростей. Однажды, глядя ему прямо в глаза (так, как он учил: «Никогда не опускай взгляд, если не хочешь, чтобы тебя сочли добычей»), я спокойным голосом сказала: «Если в школе заметят на мне побои, у учителя возникнут вопросы. Натаниэль — мальчишка и может списать синяки на драку. Но я девочка. На мне это выглядит как самое настоящее избиение. А если кто-то вспомнит, что мы брат с сестрой, — пазл начнёт складываться сам собой». Отец тогда избил меня так, что я неделю пролежала в кровати, не в силах пошевелиться: каждое движение отдавалось болью в рёбрах, а лицо превратилось в один сплошной синяк. Но это был последний раз, когда он бил меня всерьёз. С того дня мне лишь слегка доставалось — ровно как и брату. Удивительно, правда? Натаниэль старше меня на два года, а защищаю его я. В общем, я быстро поняла главное правило этого дома: сделай всё, чтобы выжить. Любой ценой. В тот вечер, когда всё рухнуло, я спустилась на кухню и попила воды. Холодная жидкость обожгла горло, но не помогла унять тревожное предчувствие, которое скреблось где-то под рёбрами с самого утра. Я поднялась наверх и зашла в нашу с братом комнату. На моём столе лежали пара чеков на круглую сумму, подробная инструкция о том, как вывести деньги со счетов, кухонный нож — самый обычный, с деревянной рукоятью, слегка сточенный, — и сложенная вдвое записка. Я развернула её дрогнувшими пальцами. «Постарайся не умереть». Почерк матери. Торопливый, скачущий. Как только смысл написанного дошёл до меня, руки затряслись так, что бумага едва не выпала. Я рванула дверцу платяного шкафа, и сердце оборвалось: нескольких вещей Натаниэля не было. Его любимая толстовка с капюшоном, старые кроссовки, небольшая сумка, с которой он ходил на свои тайные тренировки. — Сбежали?.. — прошептала я. Зубы стиснулись до скрежета. Я метнулась к окну и выглянула на улицу. Во двор уже влетали чёрные внедорожники. Из них выскакивали люди отца — вооружённые до зубов, в тактической экипировке, с тяжёлыми ботинками на шнуровке. Их лица были каменными, а движения — отточенными. Псы Мясника, сорвавшиеся с цепи. Паника захлестнула меня удушливой волной. Страх — липкий, животный, всепоглощающий — сковал рёбра ледяным обручем. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. Казалось, ещё мгновение — и оно просто остановится, не выдержав этого бешеного ритма. Я сгребла всё самое нужное: документы, деньги, сменную одежду, то, что оставила мне мать. Запихнула всё это в первую попавшуюся сумку. А потом выскочила на лестничную клетку. Позади уже раздавался тяжёлый топот. Отец — Мясник — отдавал приказы своим людям, и их голоса эхом разносились по всему дому. Я добежала до пожарной лестницы и, не раздумывая, сиганула вниз, перепрыгивая через несколько ступеней. Подошвы кроссовок скользили по мокрому от вечерней сырости металлу. Ноги болели почти сразу. Где-то на третьем пролёте в боку закололо острой спицей, но я не сбавляла темпа. Мной овладел страх такой силы, что он переплавился в чистый адреналин, гнавший меня вперёд без остановки. Почти весь чёртов город, казалось, кишел бандитами, жаждущими крови моей матери, моего брата, моей крови. Хотя я ни в чём не была виновата. В переулке между двумя кирпичными домами я столкнулась с ними — двумя громилами, преградившими мне путь. У одного была сплюснутая боксёрская переносица, у второго — шрам через всю щёку. Я поняла это мгновенно: мне ничего не остаётся, кроме как взять этот злосчастный кухонный нож. Руки дрожали, пока я сжимала рукоять до белых костяшек. Стоя напротив этих бугаёв, я вдруг осознала со всей ясностью: быть человечной в такой момент не имеет смысла. Человечность — это роскошь, которую не могут себе позволить такие, как я. С неба внезапно обрушился ливень. Тяжёлые, холодные капли забарабанили по асфальту, по мусорным бакам, по моим плечам. За считанные секунды волосы прилипли к лицу, а одежда насквозь промокла. Я скинула сумку под навес ближайшего подъезда. А потом улыбнулась. Улыбнулась так, будто в последний раз. Широко, открыто, почти безумно. Возможно, так оно и было бы, если бы я ничего не предприняла. Выйти против бандитов ребёнку с кухонным ножом? Я мысленно прощалась с жизнью. Но инстинкты выживания решили иначе. А может, и не инстинкты вовсе. Моя кровь — как ни крути, кровь Веснински, — решила всё за меня. Для такого психа, как отец, это был лишь повод. Повод научить собственного ребёнка быть монстром. Моё тело пронзила сила — дикая, электрическая, чужая. Дрожь. Ток. На лицо поползла та самая улыбка, которую я привыкла натягивать ради всех остальных. И вот как каждый из них отплатил мне. Всё закончилось слишком быстро. Я почти не запомнила, как именно: несколько рваных движений, влажный хруст, булькающий вскрик. Дождь потихоньку стихал, оставляя после себя запах мокрого бетона и озона. А горячая, парная кровь противника обволакивала мои руки — до самых локтей — и нижнюю часть лица. На губах чувствовался солёный металлический привкус. Я почувствовала облегчение. Тёмное, стыдное, неправильное. Подняла голову к небу: капли били по лицу, по плечам, будто пытались вдалбливать моё тело в землю, вмять в асфальт, спрятать. Я встала на дрожащих ногах и подошла к водосточной трубе. Набрала в ладони ледяной дождевой воды и принялась умываться: лицо, руки, одежду — всё, до чего могла дотянуться. Вода стекала розовыми ручейками в решётку водостока. Мне было плохо. Одиноко. Обидно — до жжения в глазах. Дождь окончательно стих. Я стояла посреди переулка, с которого испарились все звуки, кроме моего сорванного дыхания. Чёрные волосы гладко облепили голову. А на окружающий мир взирала пара ледяных глаз. Нет, это не был цвет неба. Это был цвет холода. --- Семь чёртовых лет мне пришлось пахать. Семь лет бесконечного бега по замкнутому кругу. Но это всё равно было лучше, чем жить в роскоши, которая оплачивалась твоими нервными клетками. Лола со своими дружками методично выносила их каждый день — то «случайными» порезами во время уроков этикета, то ночными визитами с расспросами. Я не то чтобы скрывалась. Скажем так, я просто стала очень занятым человеком. С вечно собранной сумкой вещей я скиталась по городам, питалась чем придётся — до первого серьёзного случая. Однажды на окраине какого-то провинциального городишки ко мне пристала целая шайка дворовых собак — облезлых, поджарых, с голодными глазами. Они считали, что я забрела на их территорию. Ничего лучше, чем бежать, я тогда не придумала. Псы — животные быстрые, и оторваться истощённому ребёнку было почти невозможно. Почти — если бы не эта кровь Веснински, которая решала за меня, что мне можно, а что нельзя. Я бежала так, что ветер свистел в ушах, перепрыгивала через ограды, петляла дворами — и оторвалась. За этим делом из окна старой забегаловки наблюдала какая-то студентка по имени Моника. Я так и не запомнила её лица — только размытое пятно и яркий шарф. Именно она в тот же день привела меня в школу олимпийского резерва. Школа-интернат. Серое здание с облупившейся краской на оконных рамах и запахом хлорки в длинных коридорах. Меня оставили там исключительно из-за навыков, которые я продемонстрировала тем вечером. В том месте я получила свои первые настоящие документы — бумагу, где значилось моё новое имя, — свои первые вещи, которые никто не собирался отнимать, а затем и первые медали за спорт. Всё началось с атлетики: бег, прыжки, метание. После первых серьёзных соревнований мне выдали мою первую денежную выплату — небольшой конверт, который я пересчитывала трижды, не веря своим глазам. Но сказка оборвалась быстро — с первым же звонком. Голос в трубке был незнакомым, но слова — до дрожи знакомыми: «Мы знаем, где ты. Не задерживайся на одном месте, девочка». Мне пришлось начать всё заново. В новом городе, в новом учреждении, в новом спорте, с новыми тренерами. Меня оценили быстро: уже через год другие тренеры наперебой предлагали мне контракты. Так я и пробилась в свет. Но задерживаться на одном месте я не могла. Стоило забыться, зазеваться — и вот уже рядом возникал головорез, намеренный тебя прикончить. Так моё тело начало покрываться первыми шрамами — карта боевых столкновений, нанесённая прямо на кожу. Драки случались часто. В какой-то момент я перестала бояться. Я просто сражалась — за свою жизнь, за своё будущее. По истечении этих семи звёздных лет моё тело покрывали шрамы, шею отягощали золотые медали, папки в руках наполнялись дипломами и грамотами, а в карманах звенели монеты. С учёбой проблем не было: везде «отлично», идеально. А самое главное — на моём красивом лице всегда сияла улыбка. Яркая, открытая, располагающая. К семнадцати годам благодаря достижениям я пробилась в медийную личность, обо мне знали в мире спорта. Я перепробовала многое и везде преуспела. Моё имя мелькало в интернете нечасто, но даже такая известность стала моим щитом. Пока я на свету, твари из тьмы не смогут так легко меня достать. Остаётся только сражаться за место под солнцем. Так, после баскетбольного матча в пределах страны — мы взяли первое место, и я как капитан держала кубок над головой под оглушительный рёв трибун, — я в очередной раз переехала, успев нахвататься тумаков от головорезов. Эти гондоны чуть не испортили моё Рождество! Святой праздник! Но я довольно легко выскользнула из-под ножа — буквально в последний момент уйдя в сторону и перекатившись через плечо, — и отправилась в город, где мне за успехи выдали квартиру. Небольшую студию в новом доме, с панорамным окном и минимумом мебели. Я не сразу её обжила: сначала перевезла свои медали, все документы до последней бумажки и только тогда смогла немного выдохнуть, надеясь, что бандиты не станут отслеживать посылки с остальными наградами. Я решила закончить старшую школу и потому постаралась сделать это так же хорошо, как и всё, за что бралась. Когда я перевелась в ближайшую к квартире школу, то почти мгновенно завоевала всеобщее обожание. Красивая девушка с ослепительной улыбкой — чёрные кудри красиво уложены, прекрасное лицо без капли макияжа, голубые глаза, которые могли не только заморозить до паралича одним холодным взглядом, но и согреть тёплой иллюзией огня, если она того хотела. Выходной. Хороший пасмурный день — самый подходящий, чтобы сходить в магазин и порадовать себя чем-нибудь. Влажный после недавнего дождя тротуар приятно пах мокрым асфальтом и прелыми листьями. На мне были свободное худи на пару размеров больше и спортивные штаны; сейчас было абсолютно не важно, как я выгляжу. Хочется просто расслабиться в этот тихий, спокойный миг. Сигарета за сигаретой выкуривались и точным, отработанным щелчком отправлялись в урну. За спиной внезапно послышались ругательства и крики. Я устало обернулась через плечо и увидела, как какая-то пара встревоженно смотрит в сторону дороги. Там заскрежетали тормоза: визг резины по мокрому асфальту, автомобильный гудок. Переведя взгляд, я заметила парня, который на лету вырвал из рук женщины недёшевую сумку и уже нёсся прочь. — Выблядок! — выругался мужчина, дёрнувшись было за ним. Но я сделала два шага назад и остановила его жестом руки — коротким, но уверенным. С виду он и выглядел крупным, но двигался тяжело, явно не первой свежести. — Я помогу, — бросила я и быстро отследила глазами, куда рванул тот парень. Он едва не поплыл по лобовухе резко затормозившей машины и теперь бежал дальше, петляя между прохожими. Я коротко встряхнула кистями, разогревая запястья, и рванула за ним. Ту же машину, которая уже начала движение, я преодолела обычным колесом — легко оперлась ладонью о мокрый капот и перемахнула через него в одно движение. Приземлиться на носки и адаптироваться к скользкому асфальту мне удалось так же легко, как и всегда. Я ускорилась и буквально за пару секунд сократила расстояние между нами. Ветер засвистел в ушах. Оказавшись на одном уровне с парнем, я врезала ему плечом — жёстко, всем корпусом. От удара грабитель отлетел к кирпичной стене здания и перекатился по мокрому асфальту, взвыв от неожиданности. — Сука! — рявкнул этот недопреступник, пытаясь подняться на локтях. — Грабить людей нехорошо, — процедила я. В груди вспыхнула неприятная, жгучая злость — та самая, которую я так редко выпускала наружу. Сильным ударом ноги в грудь я прибила его обратно к земле, наступив сверху для надёжности. — Вроде не инвалид. Бегаешь неплохо, руки-ноги на месте. Так почему не работаешь? Я убрала ногу и, приподняв его носком берца, пнула в спину, заставляя перекатиться. Достав из кармана бумажник, я вытащила оттуда пару купюр и небрежно бросила их на мокрый асфальт рядом с ним. — За моральный ущерб, — фыркнула я и, подняв отнятую сумку, неторопливо потопала в сторону подоспевшей пары. За спиной парень рванул прочь, сжимая крупные купюры в кулаке. Я понимала, почему такие, как он, решались на преступления. Всё же я не бессердечная. — Боже, спасибо вам огромное! — женщина поклонилась — низко, почти в пояс — и принялась что-то сбивчиво говорить. Я думала, что всё будет как обычно: я просто не запомню их лиц и отправлюсь восвояси, забыв об этом инциденте уже через пять минут. Размялась — и хорошо. Но меня резко передёрнуло, когда я перевела взгляд на мужчину. Этот проницательный взгляд карих глаз буквально буравил меня насквозь, будто видел что-то, что видеть остальным не положено. Будто смотрел не на лицо, а куда-то глубже — под кожу, под натянутую улыбку. — Я знаю тебя, — сказал незнакомец. Я мгновенно напряглась, чувствуя, как внутри взводится невидимая пружина. — Ноа Хатфорд, восходящая звезда спорта. Не припомню здесь никаких знаменитостей или высокоуровневых соревнований. — Воу, узнали, — я сильнее натянула капюшон, скрывая лицо, но эта молчаливая пауза давила, словно пытка. Я присмотрелась к нему внимательнее. Крупный мужчина, на предплечьях — татуировки «языки пламени», огненные всполохи, убегающие под рукава старой майки-алкоголички. Карие глаза — тёплого, почти орехового оттенка. Короткие каштановые волосы, местами тронутые сединой. Грубые, словно вырубленные из камня черты лица. Майка, джинсы — поношенные, но чистые. Было в нём что-то... неправильное. Ощущение, что он знает обо мне что-то, чего не должен. Я собралась, вздохнула поглубже, сбросила капюшон и улыбнулась — широко, открыто, как привыкла. — Что ж, надеюсь, вы не будете распространяться. У меня здесь передышка на несколько месяцев: школу заканчиваю и всё такое. Моя мимика изменилась мгновенно — сработала публичная привычка. Улыбка стала мягче, взгляд — дружелюбнее, плечи расслабились. — М-да, и на что я надеялся, думая, что ты можешь знать, кто я? — вздохнул мужчина. — Хотя нет, я думал, ты уже начала приглядывать себе университет. Меня зовут Дэвид Ваймак, я тренер команды по экси «Лисов» государственного университета Пальметто. — Он сделал короткую паузу. — Так что можешь убрать эту лживую улыбочку: здесь камер нету, да и в такую погоду мало кто на улицу высунется. Этот Дэвид видел меня насквозь. До мурашек, до холодка на затылке. Но улыбка померкла лишь на дюйм. Он ошибался, если думал, что эта улыбка принадлежала только камерам. — Хм, прошу прощения, я и правда не знаю вас. А вот спорт экси — что-то знакомое. Конечно, мне было знакомо экси. Самый популярный спорт в стране, в который я не совалась исключительно из-за Натаниэля. Я просто вычёркивала его из своей жизни — не смотрела матчи, не читала новостей, не обращала внимания на плакаты. — Да, мой старший брат когда-то участвовал в подобных играх. Была разок на матче. — Но стоило мне тогда увидеть улыбку матери — редкую, почти забытую, — как я тут же развернулась и ушла, не досмотрев игру... — Знаешь, моя команда — скандальное дно первого дивизиона экси, — неожиданно сказал Ваймак. — И туда я отбирал исключительно выходцев из неблагополучных семей. В этот момент в сердце что-то больно ударило. Догадался! Он точно что-то знает! — Я не первый год работаю с такими, как ты, и научился их выглядывать в толпе, — продолжил он. — Ты шла, выкуривала столько сигарет подряд, вздыхала. Лицо было измученным и лишённым эмоций. Движения — расслабленные, но в то же время грозные, будто ты в любой момент готова бежать. Ты часто оглядывалась и высматривала что-то в переулках — возможно, какую-то угрозу. А потом это твоё поощрение преступнику... — он усмехнулся в усы. — Будто ты и сама таким промышляла и просто решила дать сопляку шанс на исправление. — О-о-о, а я смотрю, вы очень наблюдательный человек, — когда стоишь перед таким, как он, кажется, что угроза совсем рядом, и то, что она существует лишь в моей голове, бесит больше всего. — Если моё поведение так сильно бросается в глаза, можете их просто закрыть, — постаралась я выразиться мягче, хотя внутри всё кипело. — Я принципиально не закрываю глаза на таких детей, как ты. — Послушайте, Ваймак... что вам от меня нужно? — спросила я в лоб, чувствуя, как внутри нарастает усталость от этой игры в гляделки. — Не люблю лишнюю болтовню, — ответил он просто. — Не хочешь прийти на тренировку «Лисов»?