Позови меня с собой

Давай забудем про раны И выйдем Из темноты. Какие на вечность планы? У меня, Кстати, ты. П. Шалчюс.

Широко шагая по людным улочкам, Сатору всегда был в собственных мыслях, но сегодня что-то помешало ему нежиться в тёплых воспоминаниях. Впереди мелькнула знакомая фигура, и из Сатору буквально весь воздух выжали. Силуэт пропал так же быстро, как и появился, поэтому Годжо, поправляя на переносице очки, которые не носил с самого выпуска, тряхнул головой и побрёл дальше. В каком-то смысле Сатору знал, что так случится. Ощущение конца он тогда чувствовал в каждом жесте и слове Гето, в каждом его мимолётно брошенном взгляде, таком печальном и тяжёлом. Годжо винил себя в том, что тогда пытался за него ухватиться, старался быть рядом в любой свободный от занятий момент, но, в глубине души ненавидел себя за то, что даже этого для них обоих оказалось мало. Безумно мало. У них было любимое место для встречи. В парке, на лавочке, достаточно уединённой, скрытой от всего мира огромным ветвистым деревом. Они часто задерживались здесь допоздна, болтая о всякой чепухе, отвлекаясь от учёбы. Здесь, в их укромном месте, было запрещено говорить о грустном, о смертях товарищей, о проваленных миссиях. Здесь же, под раскидистыми ветвями, когда листья начинали приобретать желтоватые вкрапления, а воздух был морозно колким, они впервые поцеловались. Тогда губы Сугуру были приторно сладкими и потрескавшимися от холода. За воспоминанием возникло и ощущение: на языке сразу почувствовался призрачный вкус спелой вишни, причиной которого была гигиеничка Гето, он любил ею пользоваться и покупал из раза в раз. А каким был его взгляд тогда… Карие радужки, что почти сливались со слегка расширенными зрачками, казалось что их темнота наконец растаяла под напором горячих губ Годжо. «Любовь, любовь, любовь, любовь…» – так отчаянно твердили его глаза, а губы слегка дрожали, пока тихо не выпалили: «Ещё, поцелуй ещё». И он целовал, целовал до тех пор, пока солнце не спряталось за домами, пока они оба не замёрзли. Вспоминая этот момент спустя столько лет, губы Годжо невольно растянулись в улыбке, а пальцы сжали в кармане тюбик вишнёвой, так и не израсходованной, помады. Тогда, возвращаясь домой, они строили планы на светлое будущее, как будут жить вместе в уютной квартире и заведут миленьких котов. Никто и не думал, что всё закончится вот так. Усевшись на той самой лавочке, рядом с которой остался только памятник былому величию дерева, парень тяжело вздохнул. Иву спилили ещё прошлой осенью, когда она начала гнить. Рядом с пнём, который решили оставить, было высажено несколько новых деревьев: их хрупкие и тоненькие побеги смело тянулись вверх, к солнцу, которое уже практически не грело. С неба начали срываться первые снежинки. Они кружились в только для них понятном танце, подгоняемые ветром, а затем укрывали всё вокруг: дома, машины, траву, дорожки, Сатору. Несколько даже приземлилось на белые ресницы, но быстро растаяли, стекая тоненькой дорожкой по щеке. Он всегда замечал всякие мелочи в Гето. Как он кусал губы и теребил серёжку, когда волновался, как предательски его выдавали красные уши, хотя лицо оставалось абсолютно серьёзным, как он прикрывал глаза от удовольствия. Он любил кофе по утрам, ванильное мороженое, и купаться в горячей воде с гелем для душа, который пах лавандой и мятой. Каждая вещь в его комнате имела своё собственное неизменное место. Любил гулять под дождём, под одним зонтом на двоих. Ему нравилось бродить без цели, просто идти, куда глаза глядят. Он мало говорил, много слушал, внимательно, запоминая все детали. Но лучшее, что было в нем – улыбка, которая обезоруживала, заставляла забыть всё, и Сатору всегда любовался ею, да и всем Гето в целом, хотел запомнить каждый миллиметр его лица. Сугуру всегда этому удивлялся: «Зачем тебе меня запоминать? Я же всегда рядом». Был. Странно было осознавать, что такой явной перемены в его состоянии он не заметил. Или, может, не хотел замечать…? Он бы не страдал, если бы я… Он бы не страдал, если бы я что? Что вообще нужно делать в таких ситуациях? Сейчас даже речи не было ни о какой любви между ними. Она давно исчезла, выцвела, как стоящая на столе их совместная фотография, как обои в комнате Гето, куда заходил только Годжо и даже делал уборку, надеясь, что хозяин вещей скоро вернётся. Он до сих пор хранит в своём шкафу его рубашку, пахнущую всё той же лавандой. Она, в отличие от другой одежды, была идеально сложена и лежала на отдельной полочке. Эта полка в шкафу была кладбищем воспоминаний, на ней, помимо рубашки, лежало ещё много вещей, напоминавших о том, казалось, настолько далёком прошлом, что границы произошедшего начинали расплываться в памяти. Дверца в клетку прошлого иногда открывалась, запуская Сатору, но выбраться из неё было очень сложной задачей. Прутья душили, как и не прошенные жгучие слёзы, и он захлёбывался ими, до тошноты, до дрожи во всём теле, до потери сознания. Вот и сейчас клетка открылась, чарующе маня в свои объятья, а Годжо был только рад этому. На мгновение в памяти возник образ полуобнаженного Сугуру, и, не желая его отпускать, Сатору погрузился в воспоминание об их последней встрече, которая произошла за несколько часов до его ухода из техникума. Это не было похоже на прощание, будто он сам ещё был не до конца уверен в своём выборе, но и обычной их встречу не назовешь. Гето что-то пытался ему сказать, объяснить, но всё время путался в собственных словах, начинал сначала, снова останавливался на полуслове, боясь продолжить, отчаянно теребил серёжку в ухе. В итоге так и не найдя нужных слов, просто поцеловал. Смазано, слегка грубо, больше целуя щёку, чем губы. Оставил осторожный поцелуй на шее. А потом распустил волосы. Для Сатору это был как сигнал к действию: он прижал его к себе, затягивая в долгий, жаркий, тягучий поцелуй. Одежда не стала особым препятствием, потому что, устраиваясь на кровати, Годжо уже был только в одних шортах. С рубашкой Сугуру, правда, пришлось слегка повозиться. Избавившись от всего ненужного, парень удобно устроился на Сатору, рвано выдыхая. Оставив несколько укусов на плече и ключице, он удовлетворённо улыбнулся и положил руку на его затылок, как всегда любил делать, когда был сверху. Осторожные движения бёдер, поцелуи, руки Годжо, которые были такими горячими. Сугуру откинул голову назад, подавляя стон, когда его коснулись. Голова кружилась, и чтобы окончательно не сойти с ума, Сатору в очередной раз поцеловал слегка опухшие губы. Казалось бы, изучать на теле Гето уже было нечего, но его рука всё равно блуждала по чужим изгибам, останавливаясь на самых чувствительных местах. Пальцы не оставили без внимания ни одного миллиметра прекрасного подтянутого тела. Сугуру, войдя во вкус, оставлял всё больше укусов, абсолютно не заботясь о том, что Годжо придётся их как-то прятать. Усталость навалилась быстро, поэтому после совместного душа, они вновь завалились на кровать. Гето опустил голову на грудь, вслушиваясь в биение сердца Сатору, который заснул сразу же, как его голова устроилась на подушке. Их последняя ночь близилась к концу, когда на пол в комнате упали первые лучи солнца. Но будто зная, что произойдет, оно сразу же скрылось за облака. – Уже уходишь? –Да. –А может… – Годжо прокашлялся, но голос всё равно дрожал, – может не надо? – Может и не надо. Потом разберусь. – А я? – он схватил Гето за руку, останавливая. – А как же мы? Я без тебя не справлюсь. Сугуру печально посмотрел на Сатору и осторожно смахнул с его щеки слезинку. – А ты сильнейший, Сатору. Ты обязан справиться. – Парень попытался освободить свою руку, но тот только сильнее сжал её, отчего Гето скривился. – Если ты уйдешь, то я… – Это не твой путь. Ты должен остаться. – Хватка ослабла, за Сугуру тихо скрипнула дверь. – Позови меня с собой, Гето. – Казалось, слова растворились в тишине, но они нашли своего адресата, который тут же усмехнулся. – Только скажи, я пойду за тобой. – Здравствуй, Сатору, давно не виделись. – Голос, возникший из ниоткуда, заставил его вздрогнуть. Очки, что буквально мгновение назад перекочевали с переносицы в руки, упали. Одна из линз разбилась, отражая теперь в сотнях своих маленьких частей стоящего напротив Гето. Молчание. Не верящим взглядом Годжо буквально таращился на своего возлюбленного. На своего мёртвого возлюбленного. Черты лица незнакомца напоминали ему того милого и робкого Гето, но расфокусированный блуждающий взгляд и шрам на лбу твердили о том, что этого человека он не знает. – Мои шесть глаз говорят, что ты Сугуру Гето, но моя душа кричит, что ты не он. – Сатору вскочил с лавочки и приготовился. Атаковать первым он бы не стал, но быть готовым ко всему было бы неплохо. – Кто ты? – Не найдётся сигареты? Очень курить хочу. – Игнорируя вопрос, Лже-Гето сел и похлопал по свободному месту рядом. – Не стой, садись. – После твоей смерти я бросил курить. – Усевшись рядом, он посмотрел Псевдо-Гето в глаза. – Зачем пришёл? Взгляд парня, наконец, приобрёл чёткость, а губы дрогнули в подобии улыбки. – Скучал. – Он попытался обнять Сатору, но тот дёрнулся назад и зашипел от отвращения. – Не ври. – Ладно. Раз любишь честность, признаюсь: я пришёл исполнить последнюю просьбу Гето Сугуру. После этого он надолго замолчал, вперив взгляд в небо, затянувшееся тучами. Сатору хотелось закричать, убежать, спрятаться. Он не понимал, что происходит, но точно знал – доверять этому человеку нельзя. Но желание узнать, кто же это и что он собирался рассказать, перевесило страх. Поэтому он сидел, крутя в руках треснутые очки. Их было жаль, но линзу, возможно, можно ещё было заменить, а значит, на полке в шкафу не появится места для нового болезненного воспоминания. Когда уже молчание стало невыносимым и Годжо собирался встать и уйти, парень заговорил. – Он никогда не хотел рассказывать тебе правду. – Слова, что так просто слетели с его губ, заставили что-то внутри Сатору треснуть. – Он боялся, что это сломает тебя. Что из-за правды ты будешь в слезах смотреть на звёзды, вместо того, чтобы следовать за одной единственной, что была твоей судьбой. Ты должен был стать для него сильнейшим. И ты стал. – Но я его потерял. – Зато нашёл себя, не так ли? Но Гето и сам знал, на что идёт. Поэтому ему было важно, чтобы ты считал, что он никогда тебя не любил. Больше не проронив ни слова, Псевдо-Гето оставил Годжо наедине со своими мыслями. А он только и смог, что глядеть в спину уходящему парню. Слёзы и понимание пришли намного позже, когда он уже перестал чувствовать собственные пальцы, а по щекам хлестал разбушевавшийся ветер. Зажёгшиеся фонари мягким желтоватым светом гнали прочь накрывшие город сумерки. Зарывшись в волосы окоченевшими пальцами, он немигающим взглядом смотрел в пол, на хитрые узоры каменной дорожки. Их сердца больше никогда не будут стучать в такт. Как минимум потому, что сердце одного из них больше не стучит вовсе.