Нефритовый взгляд

      Дни тянулись однообразными серыми буднями, где каждый новый приносил с собой не облегчение, а лишь сильнее укреплял подавленность. Потому что надежды оставалось все меньше. Время будто бы замерло, став неподвижным, как и Сакура, ушедшая в глубокий сон и не желающая просыпаться. Какаши замер вместе с ней, утопая в неизвестности. Сакура воплотила в реальность не только его мечты, но и самые глубокие фобии. В какие-то моменты и вовсе казалось, что ее кома воспринималась куда тяжелее смерти. Если новость о смерти принесла бы моментальное страдание, с которым Какаши покончил бы в следующее мгновение, потому что существовать без Сакуры он не собирался, то с комой все обстояло иначе: он не мог позволить себе свести счеты с жизнью, пока оставалась хотя бы крошечная надежда на ее выздоровление. Он был вынужден ждать, разрушаясь с каждым днем и наблюдая как врачи в беспомощности разводят руками.       Не было совсем никаких прогнозов: ни хороших, ни плохих.       Сакура копила свою чакру несколько лет, чтобы активировать Бьякуго, и потеря такого количества энергии стала сокрушительной для ее организма. Шансы, что она проснется, имелись. Однако они были равны тем же шансам, что она не проснется никогда.       Прошло уже достаточно времени, но Какаши до сих пор в ярких красках помнил свои эмоции, когда женщина в белом халате вышла из операционной и заговорила с ним. Монотонным голосом она сообщила о том, что жизни Сакуры больше ничего не угрожает, и о том, что она впала в кому. Услышав эти слова, Какаши едва ли не разрыдался от облегчения. Кома для шиноби — дело обычное. Он и сам нередко пребывал в таком состоянии.       Когда Сакура висела на волоске от смерти, кома действительно стала хорошей новостью.       Какаши с нетерпением ждал ее пробуждения, чтобы вместе вернуться в Коноху. Даймё дали одобрение, и теперь в Кири их ничего не удерживало. Они могли вернуться домой в любой момент. Дело оставалось за малым. Стоило лишь немного подождать, как ему тогда казалось.       Он ждал неделю.       Ждал месяц.       Ждал полгода.       Сакура была абсолютно здорова, ее жизненные показатели давно пришли в норму, но изменений не происходило. Она провела полгода бессознательного существования в стране Воды и продолжила в том же духе, находясь уже в Конохе — тогда-то жизнь и замерла по-настоящему.       Не слыша нежного бархатного голоса и не видя ее глаз, Какаши откатился назад, возвращаясь в те ужасные дни, когда был особенно одинок и сломлен. Ему нужна была Сакура и ничего больше.       Он злился на себя — за то, что допустил такую ситуацию. Злился на Сакуру — за то, что она подвергла себя опасности. Злился на весь мир — за то, что тот продолжал свой равнодушный цикл, когда он едва ли находился в здравом рассудке. Какаши чувствовал себя сломанной деталью огромного, такого же испорченного механизма под названием «собственная жизнь». Его существование казалось невыносимым, потому что он жил лишь надеждой — маленькой и безосновательной.       Он с головой погружался в работу, особенно в те моменты, когда видеть Сакуру такой было особенно больно. Он приходил в ее палату либо каждый день, либо игнорировал неделями, за что винил себя еще больше. Временами он действительно не мог смотреть на нее — наблюдать за ее неподвижностью и отсутствием эмоций было подобно пыткам. Ему не хватало ее присутствия, ее участия, ее прикосновений.       Две недели — крайний срок, на который он мог дистанцироваться от Сакуры. Какаши тяжело было наблюдать ее безжизненность, но избегать ее оказалось еще сложнее. Даже если Сакура не могла ответить, не могла улыбнуться и не могла услышать его, она все равно оставалась той Сакурой, которую он любил. И Сакурой, которая сказала, что будет ждать его столько, сколько потребуется. А значит, он тоже обязан ее ждать.       Правда, Какаши уже сомневался в том, что дождется.       Он не мог жить с ней и не мог без нее. Состояние Сакуры загнало его в тупик. По итогу он утратил способность жить прежней жизнью. Сакура подпитывала его надеждой, которая все еще оставалась, ведь она не была мертва. Но она же его и убивала, заключая в бесконечную череду сожаления и боли.       Когда Какаши было особенно одиноко, он ночевал в ее палате, лежа с ней на одной кровати и обнимая ее. Зачастую он встречал сочувствующие взгляды медперсонала, что лишь сильнее выводило из себя, потому что он не нуждался в жалости. Но он также понимал, что, вероятно, выглядел настолько паршиво, что ничего, кроме жалости вызвать попросту не мог.       В один из дней, когда Какаши с головой ушел в бумажную волокиту, разбираясь с бесконечной документацией, ему доставили письмо с пометкой особой важности. Это было письмо от Мей. Она сообщила, что ее увеличившиеся габариты начинают вызывать вопросы, и потребовала развод. Какаши не сразу понял, что речь идет о ребенке. Мей была беременна. В глазах общественности — от него. Очевидно, что причастен он к этому не был. Какаши все еще злился на нее, но это была не та злость, которая ослепляет. Его злость была скорее защитным механизмом в ответ на бессилие от сложившихся обстоятельств. До Мей ему не было никакого дела: хочет развод — пусть получает. Все это не имело смысла.       Однако время продолжало свой ход, и, нравилось ему или нет, жизнь претерпевала изменения. Несмотря на ужасное затворничество, Какаши не мог полностью избавить себя от происходящих вокруг событий. Поэтому сегодня, в день инаугурации Наруто, ему все же пришлось взять себя в руки и показаться на людях вне рабочих обстоятельств.       Какаши допивал третью бутылку пива, чередуя с саке, когда появились его друзья, которых он едва различал плывущем от опьянения взглядом. Он безучастно отставил пустую бутылку в сторону и притянул к себе новую, открыв ее с характерным хлопком.       — И что теперь? — спросил Генма. — Будешь снова брать миссии?       Пожав плечами, он задумался и отпил несколько глотков.       — Наверное. Все равно больше нечем заняться.       — Можешь взять учеников, — предложил Эбису.       — Нет. — Какаши категорично покачал головой. — Никаких учеников.              Об этом не могло быть и речи. Он просто вернется к миссиям, попрощавшись со шляпой Хокаге, которая была навязана так же, как и большинство других вещей, случившихся в его жизни. Начиная с Шарингана Обито и заканчивая браком с Мей, обстоятельства ставили его перед фактом неизбежности, и Какаши их принимал. Однако ни в чем из этого он не нуждался.       Увидев напившегося Гая, который с радостью забыл об инвалидном кресле и, стоя на руках, приставал к двум женщинам, Какаши кивнул в его сторону.       — Сомнительно, да, — поддержал Генма.       — Даже так, — хмыкнул Эбису, прослеживая застывший взгляд друга, прикованный к женской фигуре с фиолетовыми волосами, — он все равно получает то, что хочет. В отличие от тебя.       Обернувшись в ту же сторону, Какаши рассмотрел Югао, скромно общающуюся за барной стойкой с кем-то из гражданских. По всей видимости, он действительно слишком сильно выпал из реальности, потому что Генма, зацикленный на ком-то одном, — уникальный случай.       — Югао? — переспросил Какаши, все еще недоумевая, на что Генма неоднозначно пожал плечами. — И как давно?       — Не важно. — Генма беззаботно улыбнулся, не желая это обсуждать, что было совсем на него непохоже.       — Он думает, что не дотягивает до нее, — объяснил Эбису, который, по крайней мере, был в курсе того, что происходило в жизни их друга, пока Какаши абстрагировался абсолютно от всех, кто его окружал.       — А Хаяте дотягивал? — Югао оглянулась на них, коротко кивнув, приветствуя, и Какаши кивнул ей в ответ.       — Очевидно, что нет, — по-детски простонал Генма, не выпуская бутылку из рук. — Но после его смерти она ни с кем не встречалась, насколько мне известно. А конкурировать с мертвыми бывшими я уж точно не собираюсь.       — Ну… — Какаши вздохнул. — Может, она не так уж и недоступна, как кажется. Прошло достаточно времени, чтобы смириться.       — Тебе виднее, — задумчиво произнес Генма. — Сколько времени должно пройти, чтобы смирился ты?       — Но Сакура не умерла, чтобы я с этим мирился. — Какаши говорил спокойно, но раздражение все же отразилось в его голосе.       — Однако жить в привычном понимании она тоже не может. — Генма опустил взгляд. — Я говорю это не для того, чтобы тебя позлить. Просто мы все еще твои друзья, даже если ты избегаешь нас.       — Я не избегаю вас, — повторил Какаши, оставляя акцент на последнем слове.       — Ты избегаешь всех, — поправил Эбису. — И мы переживаем за тебя. По правде говоря, иногда кажется, что мы просто когда-нибудь найдем тебя с петлей на шее.       — Я в порядке. — Какаши отмахнулся. — А ты, как всегда, утрируешь.       — Тебе нужно отвлечься, — настоял Генма, не сводя взгляда со спины Югао.       — Каким образом? — Вопрос был, конечно, риторическим. «Отвлечься» в понимании Генмы почти всегда означало разовый перепихон.       — Может, тебе стоит рассмотреть более постоянные отношения? — предложил Генма вопреки ожиданиям.       — Более постоянные, чем что? — Какаши вскинул бровь, ожидая ответа. Не то чтобы он был оскорблен. Учитывая тот факт, что они слишком хорошо знали друг друга, это предположение было вполне обоснованным.       — Да брось, секс всегда был твоей альтернативой психотерапии.       — Это уже давно не так. — Вздохнув, Какаши вернулся к ленивому потягиванию холодного пива.       Эбису и Генма выглядели действительно удивленными.       — Тогда все еще хуже, чем предполагалось, — заключил Эбису.       — Целибат? — Генма перекатил во рту сенбон и выплюнул его на стол. — Серьезно? Пять лет без секса? Поэтому ты и выглядишь как призрак.       Какаши молча закатил глаза и оценил свое состояние. Он был уже достаточно пьян, чтобы прийти домой и сразу же уснуть без лишних мыслей. Идеально.       — Я, пожалуй, пойду. — Он допил остатки пива и поднялся из-за стола, слегка покачиваясь.       — Мы ведь не найдем тебя на полу, валяющегося с обтянутой петлей вокруг шеи? — саркастично, но с нотами беспокойства уточнил Генма.       — Не найдете. — Какаши удивил их снова, когда потянулся к бумажнику и оставил на столе несколько купюр, покрывающих стоимость выпивки, и направился к выходу из бара.

***

      Зимний морозец обжигал своим холодом те немногие участки кожи, что оставались открытыми. Какаши плотнее натянул шарф поверх маски и укутался в него, скрываясь от резких порывов ветра, что мчались по улицам, вырываясь из-за углов и настигая со всех сторон. Хлопья снега танцевали в вихре вокруг и мягко оседали на плечи, плавно приземляясь разбросанными снежинками. С каждым шагом снег характерно похрустывал под ногами, издавая скрипящие звуки, которые терялись в мерзлом воздухе.       Ощущение пустоты, которое раньше было занято сплошным напряжением, словно освободившееся пространство, теперь стало неожиданно спокойным — лишенным любых эмоций. Это было непривычно. Ему было не хорошо, но уже и не плохо. Просто никак. Жизнь давно потеряла всякий смысл, но, кажется, только сейчас Какаши смог это принять окончательно.       «Мы ведь не найдем тебя на полу, валяющегося с обтянутой петлей вокруг шеи?» — пронеслось в голове.       А хватит ли у него смелости на подобное, зная, что шанс на пробуждение Сакуры, хоть небольшой, но все еще остается? Он не имел права с ней так поступать, но от осознания, что все можно закончить прямо сейчас, по телу пробегали эйфорические мурашки. Непривычное и давно забытое ощущение легкости заставило наполниться новой энергией, добавляя решимости, будто это был последний рывок перед ожидаемым финалом.       Будет ли кто-нибудь скучать по нему? Возможно, Эбису, Генма и Гай станут винить себя, потому что их мрачные догадки о его состоянии оправдались, несмотря на то, как отчаянно Какаши маскировал свою затяжную депрессию. Но будет ли кто-нибудь скучать по нему в действительности? Никто, кроме Сакуры. Однако, вероятнее всего, она уже никогда не проснется, а значит, и не узнает. Какаши думал, что если он обречен существовать таким образом до конца своей жизни, то этот конец следует ускорить. Потому что он устал вариться во всем этом изо дня в день. Сегодня он сбросил с себя последнюю ответственность в виде полномочий Хокаге и, наверное, мог себе позволить эту маленькую слабость. Может, он всегда был слабым человеком и просто усиленно это скрывал? Кто знает? У Сакуры бы наверняка нашелся ответ и на этот вопрос, но лично у него ответов не имелось.       Какаши направлялся к своей квартире, но совсем не заметил того, как ноги привели его в больницу. Это был логичный поступок, хоть и неосознанный. Он не стал бы уходить из жизни, не увидев ее в последний раз. Разве он мог не попрощаться?       Миновав заметенную снегом тропинку, он свернул к холлу больницы. Главный вход был давно уже закрыт, поэтому пришлось воспользоваться тем, который предназначался для персонала. Все пять лет своего правления Какаши успешно пользовался привилегией Хокаге, появляясь в палате Сакуры в любое время, будь то поздняя ночь или же раннее утро. И он сомневался, что медсестры откажут ему в этой поблажке в первый же день, как только он передал бразды правления.       Когда он прошел по коридорам, направляясь в холл обходными путями, то совсем никого не встретил. Больница уже много лет отдыхала от той нагрузки, которая творилась в послевоенное время. Изменилось действительно многое, просто Какаши не замечал этого. Он ничего не замечал, существуя лишь в вакууме своего бесконечного ожидания Сакуры. Миновав стойку медпоста, он по привычке выставил перед собой руку, побуждая девушку у ресепшена не подниматься с места, чтобы склониться в поклоне.       — Не нужно, Киёри. — Какаши поприветствовал ее кивком и свернул за угол, выходя к лестничному пролету.       Он приходил к Сакуре так часто, что с легкостью дошел бы до палаты с закрытыми глазами. Он отыскал бы ее везде, где бы она ни находилась, как отыскал в тот день, когда она оказалась под завалами с едва циркулирующей чакрой.       Какаши всегда заходил сразу же, не задумываясь, но сегодня замер в колебании, останавливаясь рядом с дверью. Если он все же решится на то, что задумал, то это действительно окажется их последняя встреча. Он замер и перевел дыхание. Ввел пинкод на электронной панели, и, сопровождаясь тихим сигналом, дверь разблокировалась.       Стоило переступить порог палаты, по ногам ударил заметный сквозняк. Бросив раздраженный взгляд на окно, которое было не полностью закрыто, Какаши стремительно прошел вперед и захлопнул его, плотно прижимая форточку. Кто вообще додумался оставить проветривание на всю ночь? Сакура не переносила холод. Она могла замерзнуть и заболеть, не имея возможности даже укрыться. Раздражение достигло предела, когда Какаши заглянул за ширму и обнаружил, что Сакура лежит на голой простыне. И одеяла на ней нет.       Возможно, с суицидом придется повременить, потому что завтра предстоит выяснить, какой кретин оставил замерзать то немногое, но самое дорогое, что у него осталось. Какаши распахнул дверцы шкафа, достал запасное одеяло и вернулся к кровати. Руки Сакуры были на удивление теплыми, когда он их коснулся. Какаши облегченно выдохнул, успокаиваясь тем, что Сакура не успела замерзнуть, и опустился с ней рядом.       Ее отросшие волосы рассыпались длинными розовыми волнами по подушке. Несмотря на то, что Сакура находилась в коме, она все равно выглядела прекрасно. Ее подростковая припухлость давно исчезла, превращая округлые черты лица в более строгие и утонченные. Подбородок стал острее, а пухлые прежде щеки превратились в выразительные скулы. Из миловидной девушки Сакура становилась невероятной красоты женщиной. Постепенно, но неизбежно она менялась, и это не могло оставаться незамеченным для Какаши, хоть он и навещал ее слишком часто — настолько, что мог бы запросто прописаться в ее палате, оставаясь здесь жить.       Время шло для всех одинаково, включая Сакуру.       Возможно, она даже выросла на пару сантиметров. Какаши полагал, что Сакура, как девушка, вечно недовольная своим ростом, обрадовалась бы этой новости. Он взял ее ладонь в свою и переплел их пальцы, поглаживая ее нежную кожу — мягкую и ухоженную, совсем нетипичную для шиноби. На идеально чистых руках не было ни ссадин, ни порезов, ни мозолей от оружия. Сакуре не приходилось стричь ногти под корень для работы в операционной, и теперь ее ногти были длинными, закругленной формы, и окрашенными в ужасный розовый цвет. На ум приходило одно имя — Ино. На прошлой неделе Сакура была невольной обладательницей французского маникюра, о чем также позаботилась ее подруга. Ино встретила Какаши в коридоре больницы, довольная результатом, и настоятельно рекомендовала ему присмотреться к своей работе. Она не хотела, чтобы двухчасовой труд так и остался незамеченным.       Какаши стянул маску и наклонился, касаясь губами тыльной стороны ее ладони.       — Я люблю тебя, — прошептал он, неизбежно привыкнув к тишине, следовавшей в ответ.       Что творилось у нее в голове все эти годы? Проживала ли Сакура какую-то собственную жизнь в мире грез? Имел ли место он в ее фантазиях? Чувствовала ли она его присутствие? Слышала ли его голос где-то на задворках сознания? Наверное, если бы Сакура его слышала, то уже давно бы проснулась. Потому что каждый раз, когда Какаши приходил к ней и ненадолго покидал ее снова, он говорил, как сильно скучает и нуждается в ней. Он продолжал жить только потому, что она все еще дышала, и любой процент надежды, который только оставался, был его стимулом не опускать руки. Но с каждым днем надежда угасала, и теперь этого стало недостаточно.       Пожалуй, он все же перебрал с алкоголем. Глаза начинали слипаться, а тело превратилось в свинец, становясь неприподъемным. Какаши сомневался, что сможет дойти до дома — начинать с саке и заканчивать пивом точно не следовало. Сакура была достаточно миниатюрной, а койка, напротив, довольно функциональной и широкой, чтобы на ней могли поместиться два человека. Не то чтобы он потребовал в палату Сакуры кровать специально для этой цели… Так или иначе, Какаши все равно оставался здесь слишком часто. Бессильно опустившись на правый бок, он уткнулся носом в плечо Сакуры и закрыл глаза.       Стоило окончательно расслабиться, сладкий и манящий сон накрыл с головой, заставляя все глубже и глубже проваливаться в темноту. Ни лиц, ни эмоций, ни чувств — здесь не существовало абсолютно ничего, потому что Какаши перестал видеть сны.

***

      Эта была одна из самых холодных ночей — редкость для Конохи, ведь зимы здесь, как правило, были довольно щадящими. Однако все ощущается иначе, когда на долгое время лишаешься всех ощущений в принципе. Сейчас холод заставлял чувствовать, а это означало только одно — жизнь.       Сакура плотнее укуталась в одеяло и вдохнула свежий морозный воздух. Холод обжигающе разлился по ее легким, заставляя взбодриться и ускорить шаг. Прорезиненные тапочки проваливались в снег, заваливший крышу, и с тем же успехом можно было идти босиком. Сакура активировала чакру в ногах для собственного комфорта, пока направлялась из одного больничного крыла в другое, где располагалась ее изолированная палата, для входа в которую требовался пинкод. Разумеется, Сакура его не знала. По неизвестной причине выйти из палаты самостоятельно тоже не получилось — поэтому и пришлось воспользоваться окном.       Она не хотела тревожить медсестер или кого бы то ни было, вызывая к себе повышенное внимание. Сакуре требовалось время, чтобы собраться с мыслями и окончательно прийти в себя. Она не собиралась становиться причиной беготни медперсонала, который сама же и обучала, наблюдая, как они проверяют ее жизненные показатели. Она также не хотела никого шокировать, потому что, очевидно, мало кто уже рассчитывал на ее пробуждение. Достаточно было того, что она шокировала саму себя, взглянув в зеркало. Сакура не спешила задаваться вопросом о том, сколько именно прошло времени: ее отросшие до поясницы волосы говорили о приличном сроке. Она бы солгала, если бы стала отрицать тот факт, что не просто шокирована, а напугана. Казалось, только вчера она находилась на базе Синдиката и подорвала ее. Все случилось слишком быстро, а теперь она здесь, такая непривычная самой себе, что едва ли узнает собственное отражение.       Спрыгнув с крыши на широкий карниз с навесом, она толкнула окно, которое оставила приоткрытым. От резкого движения на голову скатился слой снега. Сакура стряхнула его рукой, придерживая одеяло, и снова надавила на окно — ни в какую.       Неужели некто особенно любезный успел побывать в ее палате и закрыть окно? Сакура прислонилась к стеклу, рассматривая повернутую вниз ручку на раме, и вздохнула. Изо рта вырвалось густое облако пара. Надавив посильнее, она устремила точечный импульс чакры — достаточно аккуратно, чтобы не снести всю стену целиком, — и пластик затрещал под давлением. Окно распахнулась, и Сакура залезла внутрь, отзывая свой клон и направляясь к кровати.              Она была не готова.       Сакура знала и чувствовала, что Какаши приходил к ней — это были слабые импульсы, почти растворяющиеся в ее снах, генерируемых бессознательным потоком фантазий, — но она была не готова видеть его сейчас.       Ее сердце замерло, а дыхание сперло в груди. Она остановилась, устремляя свой взгляд к его — подозрительно спокойному и недоверчивому.       — Я все-таки сделал это? — неуверенно спросил Какаши, но Сакура ничего не ответила. Она стояла неподвижно, изучая его глубоким проницательным взглядом. — Я умер?       Сакура сделала глубокий вдох и попыталась заговорить. Ее голосовые связки ослабли, и голос раздался не сразу. Он был тихий, окутанный легкой хрипотцой — вероятно, после длительного молчания:       — Ты хотел умереть?       Какаши неоднозначно пожал плечами, и тогда Сакура окончательно поняла, что он не в себе: он пьян и, судя по всему, считает ее призраком. Как и себя.       — Идиот, — прошипела она, делая шаг навстречу.       Звонкий, отрезвляющий удар по щеке ее точной пощечины заставил Какаши взглянуть на происходящее под другим углом. Потому что призраки не дерутся.       Сакура оставалась холодной, а ее взгляд сквозил осуждением. Она скрестила руки на груди, наблюдая за тем, как он потирает щеку и смотрит на нее тревожным сомневающимся взглядом.       — Если бы ты умер, я воскресила бы тебя Эдо Тенсей, — уверенно проговорила Сакура. Ее голос звучал уже чище, но оставался все таким же непреклонно холодным. Как бы Какаши ни было плохо, она не собиралась поощрять подобные мысли.       Для него это оказалось слишком. Абсолютно все, что она делала, оказывалось для Какаши «слишком». И внезапное пробуждение не стало исключением. Его тело обмякло, и он почти повалился на пол, теряя сознание, когда Сакура успела его подхватить и уложить обратно на кровать.       — Прости, что заставила тебя ждать так долго, — прошептала она, устраиваясь рядом и укрывая их обоих одеялом.       Сакура притянула Какаши ближе и уложила его к себе на грудь, обнимая. Для нее с последней встречи прошло всего несколько дней, в то время как он был обречен на долгие годы. Принять это оказалось не так уж и просто.       Она запустила руку в его волосы и начала расчесывать их, пропуская непослушные серые пряди сквозь пальцы, когда обнаружила гламурный розовый маникюр со стразами на безымянных пальцах. Сакура улыбнулась, прекрасно понимая, чьих рук это дело, но, несмотря на улыбку, сердце болезненно сжалось: Ино была ее единственной подругой, как и она для Ино. Сакура бы сходила с ума, окажись Яманака на ее месте. Неужели ее вредная, но любимая девочка так же страдала? Сакура не хотела причинять боль близким людям, но неосознанно продолжала это делать, даже находясь в коме. Особенно находясь в коме.       О том, как все это мог воспринимать Какаши, мозг отказывался даже думать. Сакура понимала, что больше всех она была виновата перед ним. Она не должна была так рисковать собой, зная, к чему могут привести последствия.       — Прости меня… — Сакура всхлипнула, вытирая свободной рукой слезы. — Прости меня. Прости меня. Прости меня… — Она продолжала шептать извинения, подобно мантре, бесконечно повторяя два слова.       Его рука, которую Сакура положила поверх своей талии, имитируя объятие, дрогнула. Сакура снова замерла, задерживая дыхание и боясь пошевелиться. Дыхание Какаши стало тяжелым, плечи содрогались в напряжении, а челюсти сжались, плотно смыкаясь. Он открыл глаза, избегая взгляда, и повернул голову к медицинской ширме.       — Сакура, — бесцветно и опустошенно произнес он. Его хватка ослабла, и Какаши беспомощно опустил голову, прижимаясь к ее ключицам.       Сакура едва сдерживала эмоции, чтобы не разрыдаться. Никакими словами мира она не могла передать своего сожаления.       — Все хорошо. — Она попыталась успокоить его и саму себя. — Теперь все хорошо. Посмотри на меня, пожалуйста.       Сакура нежно коснулась его подбородка и притянула к себе.       — Что ты делала снаружи? — спросил он. — И почему твой клон никак не отреагировал на мое появление?       — Клоны пока еще слабые, — объяснила Сакура, не переставая выводить успокаивающие узоры на его коже, поглаживая кончиками пальцев. — Оставила на случай, если кто-нибудь решит заглянуть. Я в душ ходила и к аппарату за минералкой.       — Не помню, чтобы в твоих руках была бутылка. — Его интонация казалась болезненной, поэтому Сакура и опасалась встречи. Ее сердце готово было разорваться от того, насколько страдающим выглядел Какаши.       — Да, потому что денег у меня тоже не нашлось. Я попыталась немного наклонить аппарат в сторону, но он начал издавать какие-то противные звуки, и пришлось оставить попытки взлома…       — Ты хочешь пить? — Какаши оживился и предпринял попытку подняться с кровати, но Сакура удержала его.       — Нет, я уже поела снег с крыши. — Уголок ее рта дрогнул в улыбке. — Ты в состоянии дойти до дома?       Какаши поднял к ней непонимающий взгляд и несколько раз моргнул.       — Я не выгоняю тебя, — тут же осеклась Сакура. — Имелось в виду: достаточно ли ты протрезвел, чтобы мы вместе ушли отсюда… и зачем ты вообще так напился?       — А-а… ну, сегодня была инаугурация Наруто.       Сакура ахнула, складывая детали в своей голове.       — Сколько времени прошло?       — Пять лет, четыре месяца и двадцать один день, — ответил он с доскональной точностью, и Сакура ощутила новую волну подходящей истерики.       — Родители в порядке? А все остальные? Все живы?       Он молча кивнул, и Сакура закусила губу, пытаясь унять свою дрожь. Ее эмоции сейчас были некстати, учитывая, что Какаши и так был не очень-то вменяем.       — Твоя мать даже смирилась с тем, что я прихожу к тебе. — Он пожал плечами. — Не то чтобы я предоставил ей иной выбор…       — Выходит, что о нас все знают? — Сакура аккуратно высвободилась из его объятий и поднялась с постели.       — Учитывая частоту моих визитов и ночёвки в твоей палате , вскоре это стало очевидно, — хмуро проинформировал он, наблюдая за тем, как Сакура исследует шкаф. — У тебя здесь нет никакой одежды, кроме больничной.       — Тогда пары одеял будет вполне достаточно, — заключила она. — Если, конечно, мне не придется тащить тебя на себе. Хотя ты выглядишь уже… — Сакура едва заметно улыбнулась. — Трезвым?       — Шок отрезвляет, знаешь ли.       — Какаши… — Сакура протянула руку и крепко обхватила его большую ладонь. — Идем домой?