Особое задание

Солнце лениво ползёт по квадратикам паркета, перемещается на кадки с цветами и прячется где-то среди зелёных остроугольных листьев, пока майор Нечаев, напряжённый и собранный, отсчитывает минуты. Нервно барабанит пальцами по коленям, пытаясь усесться поудобнее на жёстких полукреслах в пустом коридоре и то и дело посматривая в сторону закрытой двери кабинета академика Сеченова. Сегодня Дмитрий Сергеевич вызвал его, чтобы посвятить в детали какого-то суперсложного и деликатного задания высочайшей важности, выполнить которое по силам одному только Нечаеву, велел явиться на «Челомей» в срочном порядке, и Сергей подорвался, даже не позавтракав, успев только ухватить короткий поцелуй в щёку от Кати, домчал сюда на сверхскорости – по сердцу отчего-то топталась тревога; Дмитрий Сергеевич ясно дал понять, что это задание – не шутки, и он просто не имеет права подвести его. Единственное, что не укладывалось в голове – какой-то неуместно жизнерадостный тон, каким Сеченов говорил с ним. Тон, каким точно не сообщают тревожные новости и не выдают опасных заданий. Что-то здесь не то. И узнать бы поскорее, но – ему велели ждать. Нужно ждать, прокручивая в голове варианты предстоящего задания. Поиск или устранение какого-нибудь преступника? Командировка? Плохо, если командировка – придётся опять расставаться с Катькой. И что это за задание такое, с которым справиться может только он один и больше никто? И когда наконец открывается дверь кабинета, и Сеченов появляется на пороге – Сергей поспешно вскакивает и, хмурясь, делает широкий шаг к боссу: — Дмитрий Сергеевич, что случилось? — Спокойнее, сынок, — усмешка уголком губ, глубокий голос, который всегда его успокаивает. — Проходи, сейчас всё узнаешь. Кабинет академика Сеченова – безразмерное пространство, в котором с лёгкостью помещаются два огромных самолёта и несколько «Москвичей» новейшей модели; с «кабинетами» в привычном понимании этого слова его роднит разве что широкий стол, за которым академик и работает, да полукружья диванов для посетителей, в остальном же он больше напоминает некий выставочный зал – и, привычно залюбовавшись обстановкой, Нечаев не сразу замечает, что в кабинете они не одни. На одном из диванов, скучающе болтая ногами, сидит мальчуган лет пяти, явно ещё даже не школьник – во вьющихся русых волосах запуталось солнце, насупленный взгляд на мир, белая рубашка и чёрные брюки, придающие ему сходство с каким-нибудь юным пианистом. Такой крохотный и тонкий – почти прозрачный – что можно считать чудом тот факт, что Сергей вообще заметил его в необъятности этого кабинета. Увидев вошедшего нового человека, мальчишка пару секунд заинтересованно изучает его внимательно и колко – а потом, фыркнув, продолжает заворожённо рассматривать самолёт. — Познакомься, Сергей, это Тоша, — подведя его ближе к дивану, между тем увещевающе начинает говорить Сеченов. — Это сын моего коллеги и друга, профессора Радеона Захарова, и так уж получилось, что сегодня мальчика совершенно не с кем оставить, а после того как он ради своих первых научных изысканий вероломно разобрал на запчасти Рафика, выполняющего функции няни, от этого варианта было решено отказаться. Он очень… непростой ребёнок, но развитый не по годам. И я хотел попросить тебя, чтобы ты сегодня посидел с ним до вечера, пока я съезжу на конференцию. Справишься? Нет. Нет-нет-нет. Он никогда не имел дел с детьми, просто не умел находить с ними общий язык, считал себя слишком ожесточённым войной и бесконечными боевыми заданиями, слишком грубым и неотёсанным для общения с этими «цветами жизни», и вот уже второй год тактично увиливал от прямых вопросов и намёков своей любимой тёщи Зинаиды Петровны, жаждущей как можно скорее понянчить внуков. Блядь, да лучше бы его отправили в командировку!.. — Дмитрий Сергеевич, а… а почему именно я? — не вопрос, а жалкая попытка уйти из-под ответственности. Сеченов мягко усмехается: — Ты других наших бравых бойцов «Аргентума» видел? Да они своим грозным видом взрослого-то напугают, не то что ребёнка. А ты человек весёлый, у тебя доброе сердце, сразу располагаешь к себе. Вот, разве что, материшься много… — сконфуженно кашляет, будто над чем-то задумавшись, – и Нечаев хватается за этот шанс, как утопающий за соломинку: — Вот именно, Дмитрий Сергеевич! Да я… да я этого пацана таким словам научу!.. — Но-но! — Сеченов повышает голос и сдвигает брови, моментально превращаясь из добродушного Волшебника, которого ещё можно было хоть как-то уговорить, в суровое и бескомпромиссное начальство, не терпящее никаких возражений. Поискав глазами пиджак и найдя его на спинке стула, деловито надевает его, показывая, что разговор окончен. — Исполнять приказ, солдат. Чтобы вам не было скучно, сводишь Тошу на экскурсию на ВДНХ. А я опаздываю на конференцию. — Так точно, Дмитрий Сергеевич, — кисло отзывается Нечаев. — И береги его как зеницу ока. Головой за мальца отвечаешь, — наставляет Сеченов напоследок, а потом, понизив голос и погрозив пальцем, добавляет грозно: — И не дай бог под конец дня я услышу от него это твоё «Ёк-каные пироги»… Смотри мне! — Вас понял, Дмитрий Сергеевич. Не беспокойтесь, всё будет нормально. Всё нихуя не будет нормально – потому что, едва Сеченов скрывается за дверью, Нечаева охватывает нарастающая паника, а мальчишка перестаёт делать вид, что созерцает самолёт, и впивается лукавым взглядом в него, словно уже прикидывая, как можно добавить ему проблем. Выглядит он как типичный паинька и заучка – разве что очков на любопытном остром носу не хватает – но в глазах пляшут такие чёртики, каких и у самого Сергея в хулиганистые школьные годы не было. Вариант «постоять в сторонке несколько часов до вечера и надеяться, что всё это время мальчишка будет сидеть на диване и не двигаться» явно не прокатит – придётся как-то… взаимодействовать. Спокойно, это всего лишь одно из заданий на позиции солдата отряда «Аргентум». Агент Плутоний справлялся и не с таким. — Ну привет, — осторожно присев на диван рядом, он пускает в ход всю свою доброжелательность, протягивает руку для мужского рукопожатия, но мальчишка игнорирует её, вздёрнув нос. Неловко хмыкнув, руку приходится убрать. — Тоша… Антон, что ли? Презрительный оскорблённый взгляд. — Харитон Р-радеонович Захаров, — выдаёт он скороговоркой, старательно надавливая на букву «Р», что явно давалась ему сложнее прочих, и Нечаеву хочется то ли рассмеяться от этой трогательной «взрослости», то ли глаза закатить – да уж, повезло пацану с именем… тут хочешь-не хочешь, а букву «Р» выговаривать научишься. — Ну-ну, Радеонович… Не дорос ты ещё до «Радеоновича», — по-доброму посмеивается он, не обращая внимания на ещё один обиженный взгляд исподлобья. — А я – майор разведки Сергей Алексеевич Нечаев, но для тебя просто – дядя Серёжа. — Майор? Тогда почему вы не р-разведываете, а тут со мной сидите? Хороший вопрос, на самом деле. В самую точку прямо. — А это ты у Дмитрия Сергеевича потом спросишь, — хмуро бормочет Нечаев, бросая взгляд на наручные часы. Прошло… ровно пять минут. Ебучие пироги, ну и чем его развлекать всё остальное время? Чем там мальчишки его возраста интересуются? Машинки, войнушки, пистолеты? — О, а хочешь, пистолет покажу? — Нечаев совсем не помнит себя в пятилетнем возрасте, но точно уверен, что подобное предложение в детстве привело бы его в восторг. Да и не только его, а, пожалуй, добрую половину мальчишек всего Советского Союза. Только вот Харитон смотрит на него чуть удивлённо, приподняв брови, а потом произносит каким-то слишком уж несоответствующе-взрослым и серьёзным голосом: — Оружие детям не игрушка. Опешив, Нечаев чувствует, что и в самом деле – глупость предложил, и становится почему-то стыдно, и он бросается поспешно оправдываться: — Так я же не собираюсь его тебе в руки давать! Хотя, под моим присмотром – можно. Ну, не хочешь – ну и ладно, — равнодушно пожимает плечами. — Не похвастаться тебе, стало быть, перед друзьями, что ты настоящий пистолет в руках держал. — А у меня нет друзей. Они все глупые и дур-раки! — в сердцах выпаливает вдруг Тоша – и детский голос тонко звенит на последнем слове, отдаётся недетской болью звоном разбитого стекла, неожиданно отзывается резким осознанием – понятно, что со сверстниками этому умнику пиздец как сложно – и у Нечаева поднимается вдруг в душе смутное желание прямо сейчас найти всех этих «глупых» и «дураков» да поучить как следует уму-разуму. Уши бы им пооткрутить. — Обижают? — глухо спрашивает он. Тоша, помолчав и недоверчиво прищурившись, внимательно смотрит на него – очевидно, прикидывая в своей голове, можно ли взять этого громилу себе в защитники, а может быть, анализируя, этично ли с моральной точки зрения «стучать» на своих товарищей по двору – но наконец коротко отрицательно мотает головой: — Нет. — Ну ты это… обращайся, если обижать начнут, — Сергей старательно делает вид, что честно-честно поверил. И, чтобы стереть с мальчишечьего лица отпечаток всё той же недетской хмурости, излишне бодро и весело интересуется: — Эй, Тош, а ты любишь печеньки? — Кх-угум, — мальчишка издаёт какой-то сложнопроизносимый звук, но в целом это явно можно считать согласием – поэтому Нечаев бросается хлопотать: найти в приёмной секретаршу, попросить принести горячего чая, отыскать в шкафу «заначки» ДимСергеича – печенье, пряники и конфеты, и это ещё хорошо, что босс частенько угощал его, и Сергей знал, в каком шкафу его необъятного кабинета это добро находится. Так что уже через некоторое время он сидел у стола, подперев рукой щёку, и с умиротворением наблюдал, как Харитоша, с ногами забравшись на стул, счастливо и беззаботно хрустит «Юбилейным» и теми печеньками, на которых так и написано «К чаю». — Вкусно? — Угум. — Ну вот и славненько. А ещё чего любишь? — Я люблю кошек! — печеньки возымели эффект, и Харитон, кажется, наконец-то меняет хмурую настороженность на милость – исчезает колкий взгляд исподлобья, и выясняется, что смотреть он может открыто и светло, а разговаривать – неожиданно увлечённо и доверительно. — У нас дома большая пушистая Муська, белая-белая, но во дворе я тоже кошек кормлю… колбасой из бутербродов, которые мама даёт мне в школу. О. Так он всё-таки первоклассник… А выглядит – ну совсем мелочь мелочью. — А сам, значит, голодный остаёшься? — строго спрашивает Нечаев, стараясь копировать тот самый по-отцовски грозный тон Дмитрия Сергеевича. — Чего ты такой худой? Харитон не отвечает и на мгновение снова будто прячется где-то глубоко в себе, отгораживаясь от него холодной хмурой насупленностью, как стальным щитом, – но долго продержаться уже не может, и через несколько минут Сергей с удивлением обнаруживает себя слушающим его рассказ о том, что он увлекается космосом, и робототехникой, и динозаврами, и биологией в целом и внутренним строением лягушек в частности, и о том, что он часто бывает на «Челомее» и в «Павлове», у отца на работе, Харитон перескакивает с темы на тему, беспрестанно жестикулирует, сыплет какими-то фактами, явно почерпнутыми из энциклопедий и точно воспроизведёнными слово в слово, при этом успевая каким-то образом продолжать с аппетитом точить печеньки, и скоро Нечаев начинает ощущать, как у него буквально кипит мозг. — Всё-всё-всё, притормози-ка, хранитель знаний, — он со смехом поднимает ладони в жесте «сдаюсь», — у меня сейчас башка взорвётся. Понимаешь, я скорее по части «кулаками махать», а не по этим твоим мудрёным фактам. — Хранитель знаний… — задумчиво повторяет Харитон, словно пробуя на языке это словосочетание. — Мне нравится. — Ты, наверное, учёным хочешь стать, когда вырастешь? — Конечно! А вы? Сергею снова хочется рассмеяться. Ну, он, вроде бы, уже вырос. Хотя иногда всё ещё кажется, что совсем нет. — Космонавтом, — бурчит он с усмешкой, и Харитон довольно кивает, кажется, вполне удовлетворившись этим ответом.

***

До ВДНХ добираются, по меткому выражению Нечаева, «на привязанной к летающему роботу колымаге» – «Шмель» неспешно несёт «Турбину» над облаками, «Кондорами», величественными статуями и линией системы «Маглев» – и Нечаев включает в машине музыку, но послушать особо не удаётся, потому что неугомонный Харитон снова начинает трещать под руку. — Перемещение на автомобилях «Турбина» – это дань традиции. Память о том времени, когда Предприятие 3826 только зарождалось и мой папа с дядей Димой ездили на этих машинах в свой первый научный комплекс! — звонкий мальчишечий голос, восторженные интонации, бурная жестикуляция. — А сейчас мы пролетаем над солнечными фермами «Подсолнух», способными питать электричеством весь комплекс ВДНХ! — Отлично. Ты лучше скажи, откуда ты такой умный выискался? От отца поднабрался? Харитон почему-то опять резко мрачнеет – будто солнышко за тучи спряталось. Отворачивается, прижавшись носом и ладонями к стеклу бокового окна, делая вид, что увлечённо рассматривает что-то среди облаков. — Из книжек и общедоступной информации, — наконец бросает нехотя. — Папа и мама не проводят со мной время. Он занят на Предприятии, а она – в театре. Да я дядю Диму вижу чаще, чем их, — речь прерывает обиженное сопение. — Ой, а ещё у папы на работе есть Лариса, у неё кр-расивые фиолетовые волосы, и вот она-то всегда слушает, что я рассказываю про Мусю! — Ясно, — хмурится Нечаев. ― Значит, ты что-то типа «сына полка». Точнее, «сын Предприятия». — Это как? — Харитон наконец поворачивается к нему. — Ну, это когда присмотр за тобой скидывают то на одного сотрудника Предприятия, то на другого, все к тебе относятся хорошо, но по факту родителям твоим наука и другие дела важнее собственного сына, — хмуро объясняет Сергей, не замечая, как в глазах маленького Захарова вспыхивает и сразу гаснет уже не обиженный, а острый злой огонёчек. — Я только не понимаю, зачем таким занятым людям вообще заводить детей. Приехали, — оповещает он, когда система «Турбины» одновременно с его словами рапортует механическим голосом: «Точка назначения достигнута», и машина мягко опускается на тротуар перед комплексом ВДНХ. Тоша выбирается из машины, топчется на месте и щурится на солнце. Нечаев рассматривает тоже – раскинувшийся рядом парк культуры и отдыха «Дружба народов», реющие над комплексом от лёгкого ветра алые флаги и модель Солнечной системы высоко над центральным входом. — А всё-таки тут красиво, — приходится признать, не удержав внутри искреннее, почти детское восхищение. — Прямо как в Москве. — И даже лучше! Вам нравится? Это идея моего папы, — сообщает Харитон так гордо, будто это его собственная идея. — Нравилось бы, если бы он умел совмещать свою рабочую деятельность с воспитанием ребёнка. А так – ну я даже не знаю. Ладно, давай руку, пойдём. Харитон цепляется обеими ладошками за его левую руку, и они направляются внутрь подземной части комплекса по лестнице, ведущей вниз. Откуда-то играет музыка, поддерживая атмосферу торжественности так же, как и на вечно праздничных улицах «Челомея», возле входа то тут, то там толпятся небольшие группки советских граждан и интуристов – кто-то ожидает своих экскурсоводов, некоторые стоят возле информационных стендов или фотографируются перед двумя зеркальными сборками «Подсолнух» возле входных ворот, другие медленно затекают внутрь, повсюду слышится русская и иностранная речь. В целом, всё вокруг шумит и живёт этим янтарно-солнечным днём. — Вообще-то я уже был на выставке. Несколько раз, — говорит Тоша, спрыгивая с последней ступеньки, при этом не отпуская его руку. — Но здесь очень часто меняются экспонаты, поэтому ходить сюда всегда интересно. Внутри комплекса прохладнее, чем посреди летнего полудня; Нечаев окидывает взглядом просторный холл, информационные проекции на стенах, масштабный макет комплекса «Токамак» за стеклом, стенд с какими-то продающимися мигающими изобретениями, причудливый элемент освещения в виде длинной горизонтально расположенной спирали ДНК под потолком. В отличие от Тоши, самому ему здесь бывать ещё не доводилось – всё на заданиях да на заданиях, некогда было по выставкам разгуливать. Напротив входных дверей расположен ещё один макет – сам комплекс в уменьшенном формате со всеми четырьмя этажами и всеми многочисленными залами – очевидно, размещённый здесь для того, чтобы посетители понимали его структуру и, чего доброго, не запутались. — Вот это я понимаю – с размахом сделано, — подойдя к макету, присвистывает Нечаев. — Да, за пять минут всё это не осмотришь… — Здравствуйте, товарищ! — внезапно откуда-то сбоку на него как из-под земли выпрыгивает робот Терешкова, и Сергей, отшатнувшись, только чудом умудряется не выматериться от неожиданности. — Добро пожаловать на выставку народного хозяйства! Присоединяйтесь к своей экскурсионной группе! — Да мы не в группе, мы так походим… — Специально для посетителей с детьми подготовлены различные развлекательные программы, включающие головоломки и испытания, пройдя которые, юные гости могут получить наградные жетоны «Юбилейный рубль» и в дальнейшем обменять их на различные призы! — Ага-ага… — Сергей отчаянно ищет способ отвязаться от жизнерадостной Терешковой, чей голос звенит в ушах своим неуёмным и неуместным позитивом, а размахивающие словно мельничные жернова механические руки могут, чего доброго, ненароком кого-то задеть. К счастью, она быстро переключается на следующих посетителей – идущих вслед за ними тучную женщину и девочку с большим красным бантом, что позволяет Нечаеву технично свалить из зоны её внимания. — Фух, вот же железка назойливая… — А вы тест не прошли, дядя майор, — уныло оповещает Харитон, когда из холла они переходят в следующее просторное помещение – Зал информации, где за деревянной стойкой в такт песням из радио будущего расхаживает ещё одна Терешкова, но, в отличие от предыдущей, не цепляется к посетителям. — Чего? Какой ещё тест? — Скрытый тест на интеллект. Когда посетители заходят, их незаметно сканируют и проверяют: если им интересны роботы – значит, они умные! А если предпочитают экскурсоводов-людей, а роботы их пугают – значит, ну… не очень. А вы от Терешковой так шарахнулись, что с вами сразу всё понятно… — вздыхает он, безнадёжно махнув рукой. — Слышь, ты помолчал бы, а! Понятно ему… — Нечаев старается говорить в строгом и одновременно шутливом тоне, и всё же чувствует, как где-то в глубине души поднимает голову червячок уязвлённого самолюбия – крохотный такой, но, сука, раздражающий. — Я так-то и не претендую… На нас двоих и твоего ума за глаза хватит, всезнайка. — Вы обиделись, да? — словно уловив его настроение, наивно интересуется Харитон, стараясь пытливо заглянуть ему в глаза снизу вверх, а потом снисходительно прищуривается. — Ничего, тут есть много головоломок, где вы можете доказать, что вы умный. И есть одна, с которой даже я не справился! Может быть, у вас получится? Там нужно шарик крутить. — Что сложного в том, чтобы крутить шарик? — Сергей настораживается, чует какой-то подвох, только распознать не может, какой именно. — Пока не пойму, что это за головоломка, но звучит так, будто там особого ума не надо… Не верится, что ты не справился. — Пойдёмте, я вам покажу! Тоша тянет его за руку и настойчиво ведёт вперёд: они проносятся по широкому коридору, соединяющему Зал информации и атриум – так быстро, что Нечаев даже не успевает как следует разглядеть размещённые у стен перехода экспонаты «Вовчиков», «Рафиков» и «Вовчиков» без внешнего корпуса, ловко лавируют между неспешно идущими вперёд отдельными посетителями и целыми экскурсионными группами, пробегают этаж «Челомей», ещё один небольшой коридор – и наконец оказываются на верхнем уровне «Челомея», где расположен выставочный зал «Икар». Здесь в самом центре на небольшой платформе среди пластиковых «облаков» парит уменьшенная копия настоящего «Челомея» – всё как надо, с макетом монументального центрального здания – штаб-квартиры Предприятия 3826, где и находится кабинет академика Сеченова, и Сергей не всерьёз задумывается, нет ли внутри этого макета маленькой игрушечной фигурки Дмитрия Сергеевича. Ну и Штока, если уж на то пошло… Да, Шток обязательно должен быть. Эта композиция, собственно, и является той самой головоломкой: вокруг здания раскинулся запутанный лабиринт, по которому в лунку нужно загнать маленький золотой шарик, крутя саму платформу при помощи пульта управления на обзорной площадке. Возле пульта гомонят и толкаются школьники, которых безрезультатно пытается успокоить молодая девушка-экскурсовод. — Ну так и что здесь сложного-то? — скептически хмыкает Нечаев. Харитон насупливается: — Там на пульте управления рычаг тяжело крутить… — А-а, ну так бы сразу и сказал, что тебе сил не хватает, а не ума. Это потому, что каши мало ел, задохлик, — усмехается Сергей по-доброму. Но к головоломке подходить не спешит. — Ум – это хорошо, конечно, но в некоторых случаях сила тоже нужна. Вот иди и потренируйся ещё разок. Вдруг сейчас у тебя получится. А я тут постою и буду за тебя болеть. — Только вместе с вами, дядя майор! А ещё лучше – сначала покажите мне, как нужно. Ну и как тут отказать этому звонкому, убедительному, чуть подхалимистому голосу? Вздохнув, Нечаев решительно подходит к пульту управления, протиснувшись сквозь толпу ребятишек, неспособных всё это время договориться насчёт очереди: — Разойдись, мелюзга. Сейчас посмотрим… так, что тут у нас… Ну, это-то я запросто, — положив широкую ладонь на рычаг управления, почему-то снова до неясной восторженности чувствуя себя ребёнком, Сергей начинает наклонять платформу под разными углами, ловко гоняя шарик по узким ходам лабиринта – и хотя иногда тот упрямо застревает в углах, всё же уверенно движется в правильном направлении к лунке. Собравшиеся рядом дети, притихнув и перегибаясь через перила площадки, неотрывно наблюдают за перемещениями шарика, иногда переговариваясь, комментируя или подсказывая, а другие с затаённым восхищением и уважением поглядывают на самого майора – и его самолюбию отчего-то хочется, чтобы и Тоша наблюдал за этим действом так же восхищённо. Хотя, зная Тошу, максимум, что он может заслужить – это великодушная снисходительность в недетском взгляде. Правда, до Нечаева не сразу доходит, что саму платформу тоже можно вертеть по кругу, чтобы увидеть, что происходит на задней стороне, когда шарик перекатывается туда. Но вот, наконец, немного терпения – и шар достигает лунки под одобрительные и радостные возгласы ребят. — Ха-ха! Вот так это делается, — самодовольно восклицает Нечаев и оборачивается, ища глазами в толпе Тошу. Ну, видел этот умник его победу? От пульта управления Сергея сразу же оттесняет какой-то особо наглый пацан, крича, что теперь его очередь, и долбанув кулаком по кнопке обнуления результата, и Сергей безропотно отходит в сторону, продолжая пытаться разглядеть Харитона среди вновь загалдевшей мелкотни. Тот обычно сразу выделялся среди других детей – даже непонятно чем конкретно, просто на уровне ощущений был необъяснимо другим, но сейчас… его нигде нет. — Тоша… Харитон! — громко зовёт Нечаев, оглядываясь повсюду. Кажется, вот только сейчас же рядом стоял, крепко прицепившись к его левой руке, а потом… Ну блядь. Он быстрым шагом обходит (почти оббегает) весь этот зал вкруговую, затем – весь этаж «Челомей» со всеми его путаными коридорами и остальными двумя залами, но его подопечного нигде нет. Ни на интерактивных экспонатах, ни возле других головоломок, ни у стендов с информацией. Сергей проверяет даже за массивными горшками с раскидистыми растениями – хотя вряд ли характер этого ребёнка располагает к такой детской забаве, как прятки. Его нигде нет. Паника, которая подступала было к Нечаеву в кабинете Дмитрия Сергеевича, сейчас возвращается и с первобытным азартом овладевает своей добычей. — Харито-он! Ну, гадёныш мелкий, попадись ты мне… Он бросается искать на других этажах. И теперь необъятность комплекса ВДНХ – уже не повод для восхищения масштабами архитекторской мысли, а настоящая проблема: разве найдёшь одного маленького шестилетнего ребёнка в таком огромном пространстве? «Я подвёл Дмитрия Сергеевича», – горечью фоново проносится в голове. Но беспокоит сейчас не это, а безопасность Тоши. С ним же что-то могло случиться. И это он виноват. Не уследил… Исследовав все этажи с верхнего по нижний, спрашивая людей и сбивчиво пытаясь перечислить им приметы Тоши, но раз за разом получая отрицательный ответ – нет, не видели, не знаем, встревоженный и паникующий на фоне по-праздничному беззаботных отдыхающих гостей комплекса, Нечаев доходит до той степени отчаяния и растерянности, что в Зале информации обращается за помощью к стоящей за стойкой Терешковой. — Не волнуйтесь, дорогой товарищ! Я подключусь к приводу административного управления комплексом и поищу потерявшегося ребёнка по камерам видеонаблюдения, — как всегда излишне позитивная Терешкова в такой ситуации уже не просто раздражает, а доводит до настоящей исступлённой ярости. Интересно, а если наступит конец света, робоапокалипсис там какой-нибудь, она так же радостно завывать будет? — Но это может занять некоторое время! Пожалуйста, сохраняйте спокойствие! Пройдите в кафе, робот РАФ-9 нальёт вам воды или успокаивающего ча-аю! — Что? Да ты охренела совсем?! Некогда мне чаи распивать! А, хер с тобой, — махнув рукой, Сергей яростным вихрем снова уносится на самостоятельные поиски. Нужно прошерстить все этажи ещё раз. Солдат «Аргентума» он в конце концов или нет?! И побезвыходней ситуации случались. Этаж «Павлов». Чутьё подсказывает, что здесь следует поискать получше – хотя бы потому, что отец Тоши работает в настоящем «Павлове», и сынок наверняка тоже бредит этим всем… чего они там изучают? Явно что-то опасное. Что-то, к чему любопытного ребёнка его возраста точно подпускать нельзя – но, учитывая, что, по словам Тоши, он часто бывает у отца на работе, его папаша не особо беспокоится о безопасности своего чада, мудак лысый. Видел Нечаев этого Захарова-старшего – пару раз живьём у Дмитрия Сергеевича в кабинете и на фотографиях в архивах Предприятия, конечно. Такому точно глубоко поебать на всё, кроме своей обожаемой науки. И у Нечаева в груди разгорается почему-то пламя необъяснимой злости на этого нерадивого отца, но злость на самого себя ещё сильнее. Надо ж было так – проебать сына второго по значимости учёного в стране, ебучие пироги… Он останавливается посреди коридора, уперев руки в бёдра, чтобы на секунду перевести дух, – как вдруг замечает, что один из двух залов «Павлова» закрыт на реконструкцию: при первом беглом осмотре паника помешала ему обратить на это внимание, и он просто пронёсся по коридору мимо огороженной закрытой двери с предупреждающей табличкой. Но если здесь заперто, не может же быть, чтобы Тоша пробрался туда? Нужно проверить. Перемахнув через ограждение, Сергей с силой нажимает обеими руками на две ручки на входе в закрытый зал – и двери бесшумно покорно расходятся в стороны, пропуская его внутрь. Открыто?! Какого… Первым делом он видит подвешенного под потолком гигантского полимерного кита с имплантированными внутрь него органами – зрелище одновременно как жуткое, так и завораживающее. Подходит ближе к перилам верхней площадки, смотрит вниз: на нижнем уровне зала выставлены какие-то большие продолговатые колбы и огромные ванны с недвижимо застывшими кроваво-красными полимерными силуэтами различных диковинных существ – словно привезённые сюда с какой-то далёкой планеты, осьминог с гигантскими щупальцами, некое подобие коровы, то ли медведь, то ли громадная белка на задних лапах, ещё одно неведомое нечто с щупальцами, как у медузы… А на бортике ванны с этой самой медузой стоит… — Харитон!!! Тоненькая фигурка вздрагивает от неожиданности и оборачивается на звук, задрав голову в его сторону, – и сразу как-то сжимается всем телом, осознав, что его обнаружили и сейчас зададут хорошую взбучку. Испуганно пятится назад, но поскальзывается и едва не падает в ванну, чудом удержав равновесие. — Без резких движений! — не на шутку перепугавшись, по-военному рявкает Нечаев. Но чувствует, как от сердца отлегло: вот он, Тошка, в поле его зрения, живой и невредимый, ничего с ним пока что не случилось. — Ты чё там делаешь?! — Нейлопо… ри-мерные эндоскелеты… изучаю. — Ты выговаривать это научись сначала! А ну слазь! И трогать эту х… штуку не смей! — Не волнуйтесь, дядя майор, эти полимеры не агрессивные! Это только для выставки. Вот у папы на работе, в настоящем «Павлове» – агрессивные. Я проверял. — Слезай, я кому сказал! Ну я щас тебе!.. Заметив сбоку проход на нижний уровень зала, Сергей вбегает в этот коридорчик, скатывается с небольшой лестницы, устланной красной ковровой дорожкой, поворачивает – и оказывается на площадке с ваннами и колбами. Быстрым широким шагом направляется к так и замершему на бортике ванны Харитону, полный решимости немедленно схватить в охапку, поставить на пол, а уж потом отвесить лёгкий подзатыльник исключительно в педагогических целях, только вот… Что-то не так. Словно гончая, Нечаев останавливается и насторожённо принюхивается: в воздухе вязко пахнет опасностью. Мир вокруг будто тоже застывает вместе с ним, точно поставленный кем-то на паузу – и в этой глухой тишине где-то совсем рядом слышится короткий отчётливый треск. А потом… Всё происходит быстро. По стеклу одной из колб – с непонятным мутным раствором и неразличимым тёмным силуэтом внутри – рвано ползёт огромная трещина, от основания колбы наверх, всё выше и выше, ломаная линия с острыми углами, как молния на грозовом небе или раскол на ледяном покрове весенней реки – и прежде чем Нечаев успевает что-либо предпринять, стекло колбы с оглушительным хлопком лопается окончательно, выплёвывая прямо перед ним всё своё содержимое. И это содержимое – далеко не только зловонная мутная жижа. Выплюхнувшийся вместе с ней на пол большой комок чего-то органического и дышащего, похожий на бьющееся сердце какого-то гигантского животного, с секунду дёргается и хрипит на полу, а уже в следующее мгновение клубок тёмно-алых вен и артерий молниеносно раскручивается, поднимаясь во весь свой, выше человеческого, рост – и над Нечаевым нависает живой, несомненно, блядь, живой, омерзительный и, уж конечно, смертельно опасный монстр. Пошатывающийся, дышащий тяжёлым хрипом и капающий на пол не то слюной, не то ещё какой-то гадостью. — А это ещё что за дрянь?! — Сергей едва успевает отшатнуться за другую колбу, когда существо, отмерев, взмахивает длинной передней конечностью, как плетью – пучкообразным переплетением багровых мышц-трубок – и едва не сносит его с ног. — Осторожно! Это плющ! Он очень опасный! — доносится со стороны ванны полный ужаса детский голос. — Да я уже понял, что он не пообниматься со мной решил! Харитон падает задом на широкий бортик ванны, словно у него резко подкосились ноги, и так и сидит там, сжавшись в комочек, огромными слёзными глазами взирая на хрипящее и беспорядочно мотающее конечностями существо. — Бл, зараза… — шипит Сергей, стараясь отвлечь монстра на себя, гоняя его вокруг колбы – у плюща нет органов зрения, но он, очевидно, отлично ориентируется по запаху своей жертвы, и нужно разобраться с ним быстрее, чем он почует присутствие в помещении ещё одного человека. Спокойно, чётко, твёрдой рукой: достать из кобуры и перезарядить пистолет. Как же неебически повезло, что сегодня, отправляясь на задание, он готовился к чему-то серьёзному и взял с собой оружие – в ином случае пришлось бы выходить из положения при помощи каких-нибудь подручных средств и рисковать больше. — Харитон, спрячься за ванну немедленно, сиди там и не высовывайся, понял? Когда он в следующий раз, увернувшись от осатаневшего плюща, поворачивается в сторону «медузьей» ванны, Харитона на бортике уже нет. Теперь можно стрелять в существо, не боясь, что пуля срикошетит или попадёт не куда нужно, но Нечаев, выкатившись из-за своего укрытия, на всякий случай старается отогнать плюща как можно дальше, в совсем другой угол, где стоит ванна с медведем. Выстрел – но пуля утопает в красном желейном теле медведя, а плющ, почувствовав ответную угрозу, с утробным хрипом взвивается и совершает пружинистый прыжок, приземляясь на все четыре изогнутые конечности в опасной близости от него, разбрызгивая вокруг кровь и другую неопознанную липкую мерзкую жидкость. Тянет к нему свои длинные лапы. Уклонившись, Нечаев производит в него целую серию выстрелов – но тварь не дохнет, продолжая хрипеть и атаковать дёрганными движениями. Блядь, да какого хера на ВДНХ вообще находятся колбы с живыми монстрами? И почему, если в этом зале сейчас происходит нечто из ряда вон выходящее и слышны выстрелы и шум, здесь не сработала сигнализация и сюда не прибежали охрана и другие сотрудники выставки во главе с Терешковой? ВДНХ почти полностью курируется роботами – они и охранники, и смотрители, и экскурсоводы – но не могут же эти тупые железки не заметить внештатную ситуацию в одном из залов?! Где эта хренова Терешкова, которая через привод административного управления сейчас вообще-то должна просматривать камеры видеонаблюдения? Почему он должен пиздиться здесь в одиночку, да ещё и по факту убивать экспонат! Какого хуя?! Плющ всё-таки добирается до него: растягивает передние конечности и рывком хватает его за ноги, роняя на спину, Нечаев больно ударяется лопатками и поясницей о твёрдый пол. Да и патронов остаётся совсем мало. Ну всё, пиздец. Если чудище убьёт его – то следующим найдёт и прикончит Тошку, а этого ни в коем случае нельзя допустить! Нельзя сдаваться… ради этого мелкого, приносящего кучу проблем, занудного заучки, который обязательно должен вырасти и стать великим учёным… Нечаев из последних сил пытается отпихнуть тяжёлыми подошвами сапог настырно лезущего к нему плюща, брызгающего на него своей ядовитой тёмной жижей, окутывающего смрадом. Всаживает последние патроны в багровое тошнотворное месиво на месте его головы, пытаясь попасть в бездонную чёрную дыру – пасть с какими-то острыми отростками по кругу, раззявленную в яростном визге. Плющ упрямо не сдаётся – но чёрт знает какой по счёту выстрел наконец делает своё дело, и тварь, истошно заорав и взметнув своими длинными плетьми напоследок, грузной безжизненной массой грохается на его колени. Блядь. Ёбанный ад. Морщась то ли от отвратного зрелища, то ли от боли в спине, Сергей вытягивает ноги из-под тяжёлой туши, садится на полу и вытирает вспотевшее лицо рукой, только сейчас в полной мере осознавая, какой же пиздец произошёл в этот солнечный, сука, охуительный денёк во время рядовой экскурсии с ребёнком. — Ну и ну… Он чуть меня не прикончил, скотина полимерная… Надеюсь, из другой колбы второй такой уродец не вылезет? Сергей оглядывает неповреждённую колбу, переводит задумчивый взгляд на то, что осталось от такой же разбитой… Возле её основания валяются открученные шурупы. Странно… Но сконцентрировать на этом внимание он не успевает – потому что из-за ванны с медузой выбирается Харитон и нетвёрдой походкой делает несколько осторожных шагов по направлению к нему. Перепуганный, бледный как смерть и ужасно несчастный. — М-мы сделали это, дядя майор? Мы убили его?.. — Я сделал это, не примазывайся. — Я сидел за ванной и помогал морально, дер-ржа за вас кулачки… Нет, ну это уж запредельно трогательно. Нечаев с трудом сдерживает нервный смех: — Ладно, так и быть, помогал, — подбирается к нему, не вставая, чтобы оставаться на уровне его лица, кладёт руки на его плечи и обеспокоенно осматривает с головы до ног: — Живой хоть? — Хоть вопрос и не имеет смысла, но сп-пасибо, я в пор-рядке… — а у самого зуб на зуб не попадает, в глазах плещется ужас. Явно этот сраный плющ теперь будет ему в кошмарах сниться, ебучие пироги… И всё же это не мешает ему умничать, будто старательно подражая кому-то из взрослых. — Почему это «не имеет смысла», умник? — Потому что вы и так должны видеть, что я ж-живой стою перед вами… — Да ты ни жив ни мёртв… Трясёшься как заяц, — взгляд падает на кровавое месиво на полу, и лицо Нечаева кривит гримаса брезгливости. — Пойдём скорее отсюда. Он, кряхтя от глухой боли в пояснице, поднимается на ноги и тянет Харитона за руку к коридорчику, ведущему наверх и на выход, но тот упрямо не двигается с места. Приходится обернуться: — Ну чего ты?.. Тоша стоит, низко опустив голову, страдальчески шмыгая носом. — Дядя майор, я должен признаться. Вы мне сразу не понравились, и я сбежал, потому что хотел, чтобы вы получили нагоняй от дяди Димы за то, что потеряли меня. Ну и заодно – полимеры посмотреть хотел. — Ну них-… ничего себе! Мы же… мы же с тобой так общались нормально, ты мне всё рассказывал, и про кошку свою, и про всё, и вдруг теперь – не понравился?! Ты что это, в доверие так втирался, значит? Неопределённое пожимание плечами вместо ответа. Ну охуеть. Значит, и про эту дурацкую головоломку с шариком он ему наврал, что выиграть не мог – а на самом деле специально оставил его у самой нудной и долгой, чтобы было время незаметно свинтить! А Нечаев и повёлся, поверил! Ещё и старался так, думая, что Тошенька наблюдает, в то время как этот изворотливый пиздюк был уже чёрт знает где! Вот же..! Блядь, ну подозревал же с самого начала какой-то подвох! Он почему-то чувствует себя неприятно преданным. — И чем же это я тебе так не понравился? — интересуется, горько усмехнувшись, но Харитон упрямо молчит, глядя в пол. Так и не дождавшись ответа, Нечаев вздыхает: — Ну ладно… А теперь чего вдруг признаться решил? — А теперь – наоборо-от, — тянет Тоша, ещё раз жалобно всхлипнув – и наконец горестно заревев. И Нечаев сразу тушуется: он терпеть не может ни женские, ни детские слёзы, сразу хочется сделать или подарить всё что угодно, хоть звезду достать с неба, только бы эти рыдания прямо сейчас прекратились. — А ещё я… вот, — в руку Сергея ложится небольшая многофункциональная отвёртка изящного причудливого дизайна с несколькими выезжающими из ручки стержнями – Нечаев никогда ещё таких не видел, – пока Тоша пинает носком ботинка валяющиеся на полу возле разбитой колбы шурупы. — Это я виноват, что вам пришлось с ним др-раться… Я н-не думал, что он там живой, правда… Я хотел посмотреть… А потом она чуть-чуть треснула внизу и я сразу отошёл… Но я не думал, что она треснет полностью… Сергей шокированно смотрит на отвёртку в своей ладони. Вспоминает слова Дмитрия Сергеевича, что когда-то этот вот стоящий перед ним рыдающий малыш разобрал на части Рафика-няню. В воображении всплывает сразу: Рафик в разобранном состоянии, жалобно смотрящий на этого юного техника и скрежещущий из последних сил своё излюбленное «Это поступок, недосто-о-ойный юного гражданина СССР!», и в носу щекочет смех. Некоторые Рафики иногда в самом деле бесят так, что Нечаев сам бы с удовольствием их на составляющие разобрал. Но для Харитона это была не просто глупая шалость. Всё ради науки, чёрт побери… И сейчас, с колбой этой – тоже. — Не думал он… А ещё умный! Куда ты полез? — Нечаев не пытается отругать или вдолбить в детскую голову прописные истины, в жёстком голосе вместо строгости – искренняя обеспокоенность, попытка прояснить простое: ты должен беречь себя ради самого себя. — Тебе что, никто не объяснял, что такое техника безопасности? А если бы колба треснула сразу и этот уродец вывалился – и разорвал бы тебя на части? Ты совсем собственную жизнь не ценишь, Харитон?! От его слов мальчишка заходится в рыданиях ещё сильнее, вздрагивая острыми плечами. — Ну всё-всё, хватит разводить сырость. Пошли скорей отсюда да поехали обратно на «Челомей», скоро и твой дядя Дима с конференции вернётся. — Вы… вы не скажете ему? — Чтобы нас обоих убили? Ничего я не скажу, теперь это наша тайна, которую мы оба унесём в могилу. Харитон поразительно быстро прекращает лить слёзы, вытирает рукавом мокрые щёки и покрасневший нос, снова становится прежним – от чего создаётся смутное впечатление, что все эти горькие рыдания были малость наигранными. Нечаев вдруг вспоминает, что мать этого юного робототехника-актёра работает в театре – может, от неё такой талант? Когда они выходят в атриум, им навстречу со скоростью поезда «Вихрь» несётся Терешкова, и останавливается прямо перед ними, радостно раскинув руки в стороны, будто готова пуститься в пляс: — Дорогой товарищ! Я вижу, вы нашли вашего мальчика! И всё нервное напряжение после битвы с плющом, липкий страх потерять вверенного ему мальчишку, агрессия на тупых бесполезных роботов – всё вываливается на бедную попавшую под горячую руку Терешкову; Нечаев уже не может сдержать гнев и срывается, не обращая внимания на других посетителей выставки и сквозь застилающую глаза ярость не замечая ничего вокруг: — Нашёл, блядь! Сам, без вашей помощи! Вы лучше объясните, какого хера у вас в выставочном зале стоят колбы с живыми плющами?! — Товарищ, но этот выставочный зал закрыт и находится на реконструкции! Обычным посетителям туда доступа нет, дверь открывается только с помощью встроенного в мой палец мультиключа! — словно в подтверждение своим словам Терешкова нравоучительно поднимает указательный палец вверх. Отвёртка… Чёрт, так Харитон, получается, и замо́к на двери ею взломать смог? Ладно, важность присмотра за ним становится всё очевиднее. — …а колбы с плющами герметичны, и шанс того, что опасный живой экспонат окажется на воле, равен нулю-ю-ю! — поёт Терешкова. — А вы вот пойдите туда и посмотрите, сука, на ваш «равен нулю», тупая ты железка! Чуть ребёнка не убило! Да с такой техникой безопасности весь ваш комплекс надо прикрыть нахуй к чёртовой матери, ебучие пироги!!! А, ой. Блядь. Осознание, что шестилетний пиздюк вообще-то стоит рядом и впитывает каждое слово, ощущается кирпичом на голову. Сергей хмурится и, крепче сжав ладонь Тоши в своей, обходит Терешкову и твёрдым злым шагом топает к выходу. — Я ничего не слышал, если что, — деликатно и вкрадчиво говорит Харитон. — Прости. Эмоции. Не говори никогда таких слов. И не говори Дмитрию Сергеевичу. — Это вторая тайна, которую мы с вами унесём в могилу, дядя майор, — он важно кивает, по-лисьи щурясь. — Если только вы купите мне мороженое и ту экспериментальную детскую перчатку, которые на стенде возле входа. Нечаев даже резко притормаживает от такой наглости. — Ну мороженое ещё ладно, а перчатка эта стоит как две моих зарплаты, мелкий ты шантажист и манипулятор! — Но в ней электрошокер, и если кто-то будет меня обижать, я смогу дать отпор… А ещё там такие огонёчки… — наморщив нос, он делает вид, что снова собирается зареветь, и Нечаев понимает, что это очередная манипуляция и уловка – на этот раз уже абсолютно неприкрытая и бессовестная, но почему-то уже не может противостоять – хер с ним, всё равно скоро премия… — Ч-чёрт, ладно… Показывай давай, где там они продаются.

***

Обратно возвращаются так же; в машине Харитон сосредоточивает всё своё внимание на новообретённой перчатке детской модели «Little Char-les», пробует все режимы, незаметно переключает кнопки – шесть тоненьких нейроконнекторов с сияющими лазурью светодиодами на концах беспрекословно слушаются своего маленького хозяина, перемигиваются ярким отражением в его глазах, замысловато вьются, точно маленькие змейки. Сергей и сам наблюдает за этим с искренним восхищением ребёнка, впервые увидевшего чудо. Сейчас они живут в мире, в котором самые невероятные идеи писателей-фантастов стремительно становятся реальностью и даже – обыденностью, роботы, летающие машины и другие победы технологического прогресса приучают не удивляться, а принимать это как должное, и всё же – есть что-то необъяснимо-завораживающее, поразительное и трогательное в танце этих крохотных проводов на детской руке. Когда они входят в кабинет Дмитрия Сергеевича на «Челомее», тот уже ждёт их там – очевидно, вернулся с конференции пораньше. — Ну что, я вижу, вы подружились? — интересуется тёплым и бодрым голосом, обнимая сияющего Тошу за плечи и мягко отправляя его снова сесть на диван. — Никаких проблем не возникло? — Никак нет, Дмитрий Сергеевич. Всё хорошо, — не дрогнув, на голубом глазу врёт Нечаев. — Харитон очень умный и покладистый ребёнок. — Странно… кхм, что ж. Да, пожалуй, действительно, всё хорошо. Я никогда ещё не видел Тошу таким счастливым. — Да ну. Что, так понравилось, как он пиздился с плющом? Или никто раньше не покупал ему таких навороченных девайсов? — Я вижу у него перчатку, Сергей, я прибавлю её стоимость к твоей зарплате, — словно спохватившись, говорит Сеченов. — Да не надо, Дмитрий Сергеевич. Это подарок. Ну, я могу быть свободен? — Да, разумеется. Спасибо за помощь, сынок. Ты как всегда не подвёл меня. Харитон, до этого момента, очевидно, настороженно слушавший их диалог – хоть и делая вид, что возится с перчаткой и ему и дела нет до всего окружающего мира – нажимает на кнопку, чтобы все шесть проводков поспешно скрылись в алой звёздочке посередине перчатки, и торопливо подбегает к Нечаеву, порывисто обнимая его – в силу своего невысокого роста – за ноги. И сразу же отстраняется, снизу вверх с надеждой заглядывая ему в глаза: — Приходите ещё, дядя майор. Придёте? — Посмотрим. Если будешь хорошо себя вести и помнить о технике безопасности, — Нечаев присаживается к нему, чтобы быть на уровне его роста, и с доброжелательной улыбкой протягивает руку – так же, как и в момент знакомства, только на этот раз надеясь на иную реакцию в ответ. — Приятно было познакомиться, Хранитель Знаний. Тоша ямочково улыбается и важно пожимает ему руку – не сам, а нажатием какой-то незаметной кнопки велев жгутикам перчатки ловко выбраться из звезды и уцепиться за палец майора, уверенно сымитировав движение пожимания руки. Нечаев смеётся, взъерошивает его светлые кудри и с лёгким сердцем выходит из кабинета, думая над тем, что совершенно зря переживал – в общении с детьми нет ничего такого страшного, они же просто замечательные. Или только этот конкретный Харитон, к которому он всего за полдня успел так привязаться?.. В любом случае, может быть, пора бы уже перестать бегать от вопросов Зинаиды Петровны о внуках.